Солнечные лучи с трудом пробираются в окно и едва освещают письменный стол. Поэтому, чтобы готовиться к урокам, Лали задолго до заката приходится зажигать свечу в комнате, которую она занимает в доме доньи Паки.

– Сегодня день прошел не так уж плохо, – говорит она себе, как всегда оптимистичная.

И при свете трепещущего огонька начинает писать в дневнике, нежно сжимая авторучку, которую ей подарили родители:

«На уроке испанского мы повторяли, как пишутся буквы. Некоторым ученикам нужно уделить этому больше внимания, они пока немного отстают. Но есть и такие, кто пишет на уровне выпускного класса». Так она расписывает, как рекомендовали в Нормальной школе, каждый свой урок. «На математике продолжаем проходить арифметические действия». Потому что учительский дневник – это главный союзник педагога.

Она делает перерыв и перечитывает написанное: не упустила ли что-то. Вдруг она вспоминает утреннее происшествие со здоровяком Роке – это тоже хорошо бы отметить в дневнике.

«Роке – юноша без мотивации к учебе, негативно относится к школе. Я попыталась расположить его к себе, предложив ему договор. Посмотрим, что из этого получится».

Пока пишет, она, сама того не замечая, насвистывает первые такты «Сарсаморы», песенки, которой Роке научил ее после занятий, выполняя свою часть договора.

– А просвисти-ка мне что-нибудь, – попросила она парня, когда они вышли из школы.

– Что просвистеть?

Лали вспомнила андалусскую коплилью[11], которую любит напевать ее мать, когда готовит или стирает белье в раковине.

«Что случилось с Сарсаморой – целыми днями плачет-рыдает?» – пропела учительница с севильской непосредственностью.

– А, эту знаю! – воскликнул парень. Через несколько секунд, подобрав тональность, он засвистел в такт коплилье.

«После того, как я с ним поговорила, – продолжает она в дневнике, – Роке попробовал поработать на уроке испанского. Но как только я от него отходила, ему становилось скучно и он все бросал. Над ним все время нужно стоять. Правда, после уроков, по дороге домой, он охотно научил меня свистеть "Сарсамору", и, похоже, ему это понравилось».

Лали останавливается. Она размышляет о визите дона Сатурнино и о проблеме с распятием, так и не решенной.

Может быть, и это стоит занести в учительский дневник?

Она колеблется, постукивая кончиком ручки по бумаге, раздумывает, написать об этом или нет, и вдруг слышит стук в дверь комнаты.

– Да? – откликается она, закрывая дневник.

Донья Паки открывает дверь тихо, как шпионка, и заглядывает через порог.

– Извини, что беспокою, дитя мое. Я собираюсь на мессу, хотела спросить, не нужно ли тебе чего?

С тех пор, как учительница у нее поселилась, хозяйка стремится всячески ей угодить.

– Спасибо, донья Паки, ничего не нужно, не беспокойтесь.

Женщина подходит к письменному столу, ближе к свету, при котором учительница пишет в тетради.

– Как у тебя дела с ребятками, Лали? – спрашивает она.

Та поднимает взгляд. На ее лице танцуют тени от потрескивающего огонька свечи. На лице доньи Паки свет подчеркивает борозды глубоких морщин, а выше – контуры пучка, в который собраны седые волосы.

– Потихоньку, донья Паки. Пока не все удается, но скоро непременно возьму ситуацию под контроль.

Хозяйка одобрительно кивает: «Все у тебя получится, голубушка», и Лали отвечает понимающей улыбкой. Хотя она живет тут совсем недавно, после долгих вечерних бесед с доньей Паки ей кажется, будто они знакомы уже много лет. За эти несколько дней они поговорили о своих семьях, о кавалерах, которых Лали отвергает, потому что пока не хочет оказаться привязанной к мужчине, и о будущем этой хрупкой новой Испании, которое молодая учительница надеется изменить с куском мела наперевес.

– А на ужин есть какие-нибудь пожелания? – спрашивает донья Паки, обернувшись от двери.

Вчера вечером она готовила гачас[12]. Сегодня на обед нажарила картошки по-бедняцки, со сладким перцем и луком. Но Лали уже заявила хозяйке: пока она тут живет, будет помогать на кухне и в домашних делах.

– Не хватает еще, чтобы говорили, будто я приехала жить на всем готовом, сеньора.

И Лали с улыбкой отвечает:

– Я ведь сказала: сегодня ужин с меня.

Донья Паки еще некоторое время стоит рядом, а потом, удовлетворившись, поворачивается и тепло прощается с жиличкой: «До скорого, голубушка». Лали смотрит ей вслед, пока ее приземистая фигура, облаченная в длинное черное платье, удаляется мелкими шажками от письменного стола. Услышав, как захлопнулась дверь дома, Лали снова открывает учительский дневник и принимается писать. Через несколько секунд она ставит точку в конце сегодняшней записи, и как раз в это время звон церковных колоколов, призывающих на вечернюю мессу, разносится эхом по долине. Вчера, услышав колокола, она подумала, что это любопытное совпадение.

«В этой деревне церковные колокола и школьный звонок звучат одинаково».

Теперь, продолжая об этом размышлять и гадать, случайность это или нет, Лали встает за шалью – вчера она продрогла и на своем опыте убедилась, как тут холодает по вечерам, – и идет на улицу.

Западный ветерок покачивает кроны деревьев и цветы в горшках, как будто желая снова убаюкать деревню, которая к вечеру только пробудилась от дремоты. Дети выбежали играть на свежий воздух, работники, вернувшиеся с полей, собираются в тавернах за стаканчиком вина, женщины идут в церковь, из церкви или в бакалейную лавку за последними покупками к ужину.

Лали неспешно шагает мимо беленых фасадов, направляясь в сторону школьной площади. По пути она здоровается со встречными – не то что теперь в Севилье, где иной раз выйдешь из дома и ни разу ни с кем не заговоришь, потому что все ходят не поднимая глаз.

Вдруг один из встречных, чуть на нее не налетев, заговаривает с ней.

– Добрый вечер, сеньорита Эулалия! Я Хавьер, отец вашего ученика Роке.

Лали отвечает доброжелательной улыбкой. А он улыбается точь-в-точь как его сын.

– Добрый вечер, Хавьер. Как поживаете?

Он сразу напускает на себя вид дамского угодника. Лали хорошо знает таких мужчин, которые считают себя неотразимыми и любят распушить хвост при молодой девушке.

Обмен любезностями продолжается.

– Очень хорошо, сеньорита. А вы?

Лали вежливо кивает. Он высокий, дородный, хорошо одет. Позже Лали узнает, что у него много земли, много батраков, а в политических взглядах много общего с фалангистами. Со временем она узнает о нем больше: например, что у него была стычка с работниками, потребовавшими выделить им землю, или что у него непростые отношения с алькальдом Кандидо, который то защищает его, то настраивает городской совет против него.

Но пока она ничего этого не знает. Пока что для нее он только отец Роке.

– Позволите кое-что вам сказать, сеньорита? Не хочу отнимать у вас много времени.

– Конечно, говорите, – говорит Лали.

Они остановились у перекрестка, насквозь продуваемого ветром. Лали дрожит.

– Я знаю, что сын у меня задираться любит. Так вот, сеньорита, хотел вам сказать: если он будет порядки нарушать, вы ему всыпьте как следует. Либо мне дайте знать, я сам его вразумлю, договорились?

Лали кивает, хотя предпочла бы сказать ему, что порка – это прошлый век, что нет необходимости прибегать к насилию.

Ей вдруг становится жалко парня.

– Приятно, знаете ли, что к нам приехала такая хорошенькая учительница. Вы сами откуда? – интересуется Хавьер.

Лали замерзла, ей не особенно хочется вести беседы, но она понимает, что таков удел сельских учительниц – всюду сталкиваться с родителями учеников: когда делаешь покупки, когда идешь гулять, когда ешь мороженое.

– Из Севильи, кабальеро. Я заменяю Хуану после несчастного случая.

Мужчина хмыкает.

– Да эта Хуана может хромать хоть до конца года! Наверняка из вас учительница получше, чем из нее, сеньорита. Вы бы занялись главным. Чтобы сын умел посчитать, какая площадь у поля и сколько тонн зерна собрано. Чтобы мог без ошибок написать письмо гражданскому губернатору. А больше ничего и не надо. А Хуана эта – при всем уважении! – только и делала, что внушала им всякие глупости.

Лали не отвечает. Ей становится неловко, и она притворяется, что спешит, как будто ее где-то ждут.

– Конечно, сеньорита. Где мои манеры! Не стану больше отнимать у вас время. Всего хорошего! – прощается он.

Учительница этого не видит, но, когда они расходятся в разные стороны, он оборачивается поглазеть на ее зад.

– Привет, Хосе, как дела?

На площади она встречает еще кое-кого из учеников, они играют в классики и пускают волчки, «здрасьте, сеньо!». Лали обходит детей, бегающих наперегонки, так, чтобы им не помешать, и сворачивает за школу. Остановившись у двери пристройки, она два раза стучит: тук, тук.

– Привет, Лали! – радуется Хуана, открыв ей. – Проходи скорее.

Прихрамывая, она ведет ее в гостиную и приглашает сесть.

Кот учительницы, Лукас, вьется у ног гостьи, здороваясь.

– Как твоя нога? – спрашивает Лали, уворачиваясь от Лукаса, чтобы помочь Хуане устроиться на стуле с плетеным сиденьем.

– Нога-то? Да уже почти зажила! – усмехается она. – Ты лучше расскажи, как у тебя прошли первые дни в школе.

Лали вздыхает и улыбается.

– Ух! Устала, но очень довольна. Тебя можно поздравить: ты здорово поработала с ребятами. Сразу видно, сколько труда ты в них вложила.

Учительница улыбается в ответ.

– Уверена, что ты справишься не хуже, Лали.

С улицы доносится гомон играющих детей. Лали смотрит в сторону зарешеченного окна, выгадывая несколько секунд, чтобы придумать, как рассказать ей.

– У тебя все хорошо, Лали?

Рассказать ей.

– В целом да, но я хотела с тобой кое-чем поделиться… – начинает она с твердостью в голосе и во взгляде.

– Конечно, я слушаю.

– Вчера ко мне приходила мать Хосе и просила, чтобы я повесила в классе распятие. А сегодня пришел священник, дон Сатурнино, принес мне крест и стал настаивать… По правде говоря, я не знаю, что делать.

Хуана молчит.

– Как это: не знаешь, что делать? – говорит она наконец.

Она пристально смотрит на Лали, строгая, с возражением наготове.

– Теперь за этот класс отвечаешь ты, и решение за тобой, но я думаю, ты сама прекрасно понимаешь, как поступить, разве нет?

От этих слов Лали становится неловко.

– Д-да, конечно, я знаю, что закон… – робко начинает она, избегая прямого ответа.

Хуана с досадой качает головой.

– Дело не в законе, Лали. Закон может завтра поменяться. Важно, чтобы твои убеждения оставались тверды. Помни: на наши плечи возложили огромную ответственность – вывести бедняков из отсталости. Научить их детей, что такое свобода. Показать им, что впервые в истории Испании дети могут сделать лучше жизнь своих родителей.

Лали ее перебивает, воодушевившись как раз своими убеждениями.

– Меня не надо убеждать, Хуана. Я именно поэтому и пошла в учительницы. Но…

Хуана останавливает ее, зная, какой вес имеют все эти «но», когда у преподавателя мало опыта.

– Я знаю, что это химера – думать, будто мы можем покончить с неравенством прямо сегодня, – объясняет она. – Но представь себе будущее, не знаю, лет через десять или двадцать, где образование не делает различий между дворянскими и крестьянскими детьми. Образование, которое выходит за рамки интересов одной конкретной религии, какой бы властью та ни обладала.

Лали молча кивает. Пламенная речь Хуаны, в которой звучат отвага и мужество человека, привыкшего выступать с трибуны, напомнила ей лекции по педагогике в Нормальной школе, откуда она выходила с убеждением, что образование – это единственное, что способно преобразовать страну.

Ударная сила революции.

– Я полностью с тобой согласна, Хуана, – отвечает она так же серьезно, с уверенностью, которую ей иногда так трудно проявлять. – Но кое-что меня тревожит. Эти люди десятилетиями, столетиями жили в убеждении, что нет ничего более великого, более важного, чем Всевышний. Я хорошо это знаю, я училась в католической школе. Моя мать – религиозная женщина. Мои бабушки и прабабушки тоже. Как их заставить понять, что образование – это одно, а их вера – совсем другое? Как их убедить?

Она думает о школьном колоколе, который звучит так похоже на церковный.

Хуана тянется к ее руке, лежащей на столе. Гладит по тыльной стороне ладони, ободряя.

– В один день такое не делается. Я тут уже несколько лет, и ты не представляешь, как мне тяжело это дается. Вообрази себе картину: я только приехала в деревню – и тут поступает циркуляр инспекции образования, предписывающий убрать из классов всю религиозную символику. Представь, какой шум поднялся. Мы с алькальдом встретились с семьями и в конце концов убедили их, но пришлось применить немало педагогических приемов. С подобными людьми лучше действовать так. Не напрямую, а окольными путями. Народ тут неплохой, но суровый и жесткий, как каменная глыба.

Лали вздыхает.

«Хорошо, что мне не пришлось этого делать».

– И как ты им об этом сообщила? – интересуется она.

– Ох, ну и нелегко мне пришлось! – отвечает Хуана с некоторой гордостью, словно рассказывая о победе. – Мы вовсе не нападаем на вашу веру, объясняли мы им. Вовсе не пытаемся оскорбить или обесценить религию. И нам удалось до них донести, что школа не должна наставлять в вере, что ее задача – обучать. Что быть добрыми христианами они научатся в церкви. Конечно, нашлись те, кто возражал. Например, мать Хосе, Пури. Помню, как она сказала, что у них, бедных, уже и Бога отбирают. А я сказала ей со всем уважением, потому что я ее уважаю: «Пури, Бог у тебя будет всегда. И у тебя, и у твоего сына. Только не в школе». Постепенно они поняли, что никак этому не помешают. Что таково решение, принятое наверху, и надо его выполнять. Так что ты не беспокойся, Лали. Привыкай, что наша работа иногда бывает неблагодарной. Ты не представляешь, сколько раз дон Сатурнино приходил ко мне с претензиями: зачем у меня ребята разыгрывают пьесу по ролям, зачем я мальчиков учу штопать, почему я им рассказываю, что Ева не виновата в грехе, – да потому что, если кто-то и виноват, так это змей, черт побери!

Лали смеется. На несколько секунд она как будто снова становится десятилетней девочкой.

– Представляешь, то же самое говорила одна монахиня в моей школе! – признается она.

И теперь воспоминания уже не остановить. Лали снова за партой, в окружении множества девочек, и облачение сестры Пакиты колышется то здесь, то там, потому что она никогда не стоит на месте, и в классе снова звучит вопрос, – и нет, Лали, кажется, тогда еще не было десяти.

– Знаете что, девочки? – спросила учительница.

Они говорили о книге Бытия. Адам, Ева, ребро, змей, обвившийся вокруг ствола райского дерева. И вдруг сестра Пакита сказала, сперва перекрестившись, чтобы Бог не слишком на нее прогневался:

– Да простит меня Господь, но с какой стати мы, женщины, все должны страдать за грех Евы?

Хуана смеется, услышав рассказ про монахиню.

– Чего только не бывает на свете, – улыбается она и тянется за портсигаром, лежащим на столе.

Она открывает его, берет сигарету, потом протягивает портсигар Лали.

– Будешь? А то вдруг ты при отце не хотела.

Лали пробовала курить один раз, в Нормальной школе, и закончилось это приступом кашля.

– Нет, спасибо, – отказывается она.

Учительница не настаивает. Она чиркает спичкой о коробок и зажигает сигарету.

Глубоко, на две или три секунды, затягивается и потом продолжает.

– Оставайся тверда в своих убеждениях, Лали, – говорит она, постукивая цилиндриком сигареты по пепельнице на столе. – Они и дальше будут приходить. Давить на тебя. Но что они могут тебе сделать? Закон на твоей стороне. Мы республиканские учительницы. Не обращай на них внимания и спокойно занимайся своим делом. Своими ребятами. Вот что важно. По сути, только это и важно. Только на них и стоит тратить силы, понимаешь?

Лали кивает. За окном вдруг раздаются торжествующие крики детей. Похоже, кто-то празднует победу в игре и радуется на всю площадь.

А в доме безмятежная тишина.

– Знаешь что, Лали? Я, наверное, скоро выйду с больничного. Лодыжка почти зажила, моргнуть не успеешь, как я буду на ногах. Но есть кое-что, чего пока не знает никто в деревне. – Ее синие глаза вдруг озаряются блеском. – Скажи, ты хотела бы и дальше учить моих ребят?

Удивительный блеск двух сапфировых звезд.

– Дальше учить их? – заинтригованно переспрашивает Лали.

Она пока ничего не понимает.

– Да, сейчас объясню. У меня есть связи в провинциальной инспекции. Тебя могут снова направить в нашу школу, когда я опять покину строй.

Лали трудно даже понять, насколько может измениться ее жизнь после такого признания.

– Что значит «покинешь строй»?

Молчание.

Волнение трепещет в ее глазах, готовое пролиться слезами.

– У меня задержка, Лали, – признается ей Хуана дрожащим голосом. – И мне кажется, точнее, я предчувствую, что у меня внутри уже что-то есть. – Она ласково, неторопливо оглаживает живот, который скоро перестанет быть плоским, как равнина. – Почти никто не знает, что мы хотим завести ребенка. По правде говоря, ты будешь первая, кто об этом узнает, после Сальвадора и врача. Если все получится, в новом учебном году я уйду в декрет, и я бы очень хотела, чтобы ты и дальше меня замещала.