В маленькой школьной капелле стоял полумрак, только янтарный свет, пробираясь через решетку исповедальни, вырисовывал геометрические узоры на скамейках.

Было обычное сентябрьское утро, а может быть, октябрьское или ноябрьское.

Лали ушла с урока биологии, чтобы исповедаться. На биологии всегда было скучно и время тянулось так медленно, что казалось, будто все часы в школе остановились.

Поэтому, когда сестра Анхелика объявила, что пришел священник принимать исповедь, она первой подняла руку.

– Радуйся, Мария пречистая.

Она всегда любовалась тем, как падает сквозь решетку исповедальни свет, который как будто исходит от самого дона Андреса, отделенного тонкой занавеской от места, куда полагается сесть грешнику.

Лали села на место грешника, сама не зная, в чем на этот раз согрешила.

– Без греха зачатая.

И, как всякий раз на исповеди, начала рассказывать о своих проступках:

– Ну, позавчера я не убрала со стола, и мама меня отругала.

Из таких мелких прегрешений и состояла обычно вся исповедь, совсем не похожая на мучительные признания, которые священнику приходилось выслушивать от взрослых.

– А еще в воскресенье у меня был день рождения, и я подралась с сестрой.

Дон Андрес обычно на каждый грех рассеянно отвечал: «Бог простит», – а в конце налагал одну и ту же епитимию: три раза прочесть «Аве Мария» и один раз «Отче наш». Однако на этот раз, услышав последний названный Лали грех, он как будто заинтересовался и устроился поудобнее.

– Сколько лет тебе исполнилось, Эулалия?

Лали заметила даже сквозь занавеску, что он вдруг почему-то изменился в лице.

– Одиннадцать.

Священник поерзал на сиденье.

– Одиннадцать? Ах, Пресвятая Дева, какая взрослая ты стала.

Лали опять стала смотреть, как танцует свет на скамейках в пустой капелле.

Пустой, не считая священника и ее самой.

– Скажи-ка, не было ли у тебя нечистых мыслей, Эулалия?

Девочка не понимала, о чем он.

– Нечистых?

Она заметила, как дон Андрес за разделявшей их занавеской опустил взгляд на ее голые коленки, торчащие из-под школьной юбки.

– Мыслей о мужской плоти, Эулалия.

Она тоже посмотрела на свои коленки, тощие и костлявые, не понимая, что в них особенного и почему дон Андрес вдруг заговорил о плоти мужчины.

– О мужской плоти? – невинно переспросила она.

Повисла тишина, а дальше все случилось очень быстро.

Длинные сморщенные пальцы протянулись из-за занавески, нарушив границу между божественным и человеческим; холодный пот, чувство беззащитности, когда понимаешь, что происходит что-то, но не понимаешь, что именно, и, наконец, взрыв – она вскочила и, не сказав ни слова, бросилась бежать в класс, а сердце у нее колотилось так бешено, словно хотело вылететь наружу.

– Девочка моя, куда же ты? Вернись! – донеслось у нее из-за спины.

Карандаш выводит неуклюжую, кособокую букву, немного спотыкаясь в том месте, где она должна переходить в следующую, на соединении «д» с «о», потом «о» с «м» и, наконец, на хвостике «м», который заканчивает слово.

Оторвав грифель от бумаги, Пакито поднимает глаза и ищет взглядом Лали.

– Д-О-М. Смотрите, получается «дом», сеньо!

Как и вчера, треть парт в классе пустует. Сейчас время сбора урожая, а крестьянская семья не может отказаться от такого подспорья, как крепкие или хотя бы крепнущие руки мальчика, который уже принял первое причастие.

– Молодец, Пакито! – кричит ему Лали, стоя у парты Хосе, которому сейчас помогает.

Учительница предпочитает не сидеть за своим столом, как на троне, а ходить по классу, словно по полю среди колосьев, от одного ученика к другому: «Тебе понятно, Хоакин? У тебя получится, Педрито!», – стараясь каждому дать именно то, что требуется. Она это запомнила на всю жизнь из лекции по педагогике, которую читал Анхель Льорка в Нормальной школе в Севилье: «Каждому ребенку – то, что ему нужно. Не более».

Лавируя между партами, она подходит к Педрито, который гордо демонстрирует листок со словом «дом», словно произведение искусства.

– А теперь, Педрито, напиши еще одно слово: «очаг». Хорошо?

Хотя она преподает тут всего несколько дней, она успела почти всех запомнить по именам. Вчера вечером, читая при свече учительские дневники и записи Хуаны, Лали постаралась выучить имена учеников с помощью мнемонических правил, которые пригодились ей для подготовки к квалификационному экзамену.

– Пакито – как пакет тянучек, такой же сладенький.

– Хосе – хохотун и себе на уме.

– Роке – рослый парень, сидит на галерке.

Лали берет у малыша карандаш и аккуратно пишет, останавливаясь после каждого штриха – кружок «о», хитрый крючок «ч», – чтобы мальчик не запутался.

– Это несложно, сейчас сам увидишь.

Мальчик смотрит на слово «очаг», проговаривает его по буквам себе под нос, а потом берет карандаш так, как показывала учительница – «как художник держит кисточку», – и, высунув кончик языка, начинает вдохновенно выводить линии.

Пока на листочке вырисовывается неуклюжий, но многообещающий «очаг», Лали оставляет мальчика и дальше обходит класс. Она замечает, что на последних партах, где сидят высокие ученики, некоторые из них перестали писать и болтают между собой, даже не пытаясь выполнить задание.

Она обращается к тому, кто у них за главного, – Хуана ее о нем предупреждала.

– А ты что, Роке, уже сдался? – улыбается ему Лали.

Гордо поднятая голова, выдающийся подбородок, широкие плечи. Парень смотрит на нее из-за парты серьезно, с вызовом. Ему четырнадцать, он в школе один из самых старших, и с тех пор как Лали ведет уроки, она еще не видела, чтобы он участвовал в работе класса: он не хочет ни повторять гласные, ни решать арифметические задачи, ни изучать в группах строение растений.

– Да мне это все неинтересно, – огрызается парень, скрестив руки. – Я здесь не по своей воле, знаете ли. И вы меня не заставите ничего делать.

Класс молчит. Лали знает, что все взгляды сейчас устремились на Роке и на нее. Знает, что эта ситуация должна стать примером.

– И по чьей же воле ты здесь? – спрашивает она.

Она прекрасно знает ответ, но хочет, чтобы парень произнес его сам. Она читала его личное дело: Хуана вчера в таверне отдала ей личные дела, которые завела на всех учеников, и свои учительские дневники.

Роке Мартинес, сын дона Хавьера, крупного землевладельца и скотовода, отстает в учебе, невнимателен и незаинтересован. Родители требуют, чтобы он ходил в школу, и это вызывает у него сопротивление. В классе он пользуется авторитетом. Желательно привлечь его на сторону учителя.

Привлечь на сторону учителя. Лали прекрасно понимает, что это значит.

– А чем ты увлекаешься, Роке? – спрашивает она, пытаясь подобрать ключ к парню.

Но он щелкает языком, презрительно оттопыривает верхнюю губу и озирается вокруг, ища подтверждения своей правоты. Того, что он в классе главный. Наконец он нарушает молчание.

– Я? Ничем.

Но Лали не сдается.

– Ну что-то же ты умеешь? – интересуется она, опершись локтями на его парту, чтобы беседовать более доверительно.

Роке пожимает плечами.

– Да ничего не умею. Я ни на что не годен, так отец говорит, – отвечает он, кривляясь, чтобы посмешить приятелей.

Однако учительница знает, что это всего лишь защитная реакция.

– А свистеть умеешь? – вдруг спрашивает она, к удивлению парня. – Я вот не умею. А у тебя наверняка здорово получается.

Роке смотрит на нее с изумлением: как это можно не уметь делать такую простую вещь? Потом складывает губы и издает негромкий свист, похожий на пение птички.

– Ого, а неплохо!

Лали пытается повторить, но у нее получается едва слышное шипение, и ребята заливаются смехом.

– Эй, обидно же! – ворчит она, но тут же присоединяется к хохоту.

На самом деле Лали умеет свистеть, но это часть ее замысла.

– Слушай, давай вот как поступим, Роке. Я тебя буду учить грамоте, а ты меня каждый день будешь учить свистеть разные мелодии, договорились?

Она протягивает ему руку, чтобы скрепить договор, но он недоверчиво хмурит брови.

– Так свистеть же проще простого, – возражает он, складывает губы трубочкой и снова насвистывает мелодию. – Что это за договор такой получается?

Лали улыбается.

– Грамота – это тоже проще простого, поверь.

Парень сдается и после недолгих колебаний все-таки пожимает протянутую руку учительницы под внимательными взглядами одноклассников.

– Ребята, возвращаемся к работе! – громко призывает учительница. – Время-то уходит!

Урок продолжается еще несколько минут, а потом начинается перемена, и ученики, как каждое утро, наперегонки несутся прочь из класса, будто пленники, получившие свободу.

По возвращении с перемены Лали делит ребят на группы по трое-четверо, чтобы повторить круговорот воды в природе. Такие задания им еще в новинку: нужно сдвигать парты вместе, слушать организатора, ждать своей очереди высказаться – и это постепенно перерастает в многоголосый шум, как ранним утром на базаре.

Может быть, как раз поэтому учительница не заметила, что в класс вошли, да не кто-нибудь…

– Здравствуйте, сеньорита, – окликает ее дон Сатурнино.

Приходский священник останавливается у доски, явно недовольный. Он пришел без предупреждения и в самый неподходящий момент. Священник говорит громче, глубоким низким голосом, который как будто доносится из колодца и отражается эхом от стенок. Он обращается к детям, которых ему не раз случалось отчитывать за поведение во время мессы.

– Сеньоры, тишина, пожалуйста!

Но на его призыв никто не реагирует. Ребята так шумят, что учительница не заметила, как он вошел, и не услышала, как он пытался привлечь ее внимание. Так что один из мальчиков, маленький Паскуаль, встает из-за парты и идет прямо к Лали, которая в этот момент занята с одной из групп, объясняя, как им повторить материал.

– Сеньо, тут священник пришел.

Лали поднимает взгляд – «Ох, простите, ради всего святого!» – быстрыми шагами идет к гостю и одновременно призывает галдящих учеников вести себя потише.

В считанные секунды ребята замолкают.

– Это что у вас тут за бедлам, сеньорита? – укоризненно говорит священник, нахмурившись.

Учительница оправдывается.

– Они работают в группах, – объясняет она, сложив руки, будто в молитве. – Простите, но это естественно, что они при этом шумят чуть больше обычного.

Священник цокает языком. Это сухощавый мужчина с высоким лбом и маленькими серыми глазками, в долгополой сутане со стоячим воротником.

– Я дон Сатурнино, приходский священник.

Потом он поднимает руку тыльной стороной вверх, ожидая, что Лали ее поцелует.

В другой руке у него распятие.

– Очень приятно, я Эулалия, новая учительница.

Она наклоняется и прикладывает губы к костяшкам пальцев его правой руки.

– Эта ваша работа в группах, сеньорита, от нее что, есть какая-то польза? – спрашивает он у учительницы, разглядывая стоящие вкривь и вкось парты, вокруг которых ребята сгрудились по трое и по четверо. – Позвольте дать вам совет, поскольку вижу, что вы очень молоды: сосредоточьтесь на главном. Чтобы с вами не случилось того, что с Хуаной, которая за все свои нововведения поплатилась здоровьем.

Лали только кивает, постаравшись придать лицу спокойное выражение и скрыть раздражение.

– Кстати, я видел, вы докрасили фасад, так?

Она снова кивает. Как раз вчера она и те родители, которые вызвались помогать, закончили с покраской. А потом пошли в таверну к Рубио отметить это событие. Хуана тоже ходила с ними.

– Вы чего-то хотели, дон Сатурнино? – отрывисто спрашивает Лали, стараясь не смотреть в ледяные, колючие глаза священника.

Тот кивает.

– Да, сеньорита. Я вам кое-что принес.

И он протягивает ей распятие, которое держит в левой руке.

– Это еще зачем?

Она смотрит на него, простой крест из дерева с прожилками, без фигуры страдающего Господа.

– Вы прекрасно понимаете, зачем я вам его принес. – Он снова останавливает на ней ледяной взгляд. – Пури, моя прихожанка, сказала, что уже говорила с вами об этом. Я вам его оставлю. Сделайте милость, повесьте в классе.

Лали молчит.

Высказавшись, священник не ждет, будет ли учительница возражать или ответит: «Хорошо, так и сделаю». С равнодушием автомата он осеняет ее крестным знамением и прощается, невозмутимый, как могильщик.

Лали смотрит ему вслед, пока за ним не закрывается дверь класса, потом берет себя в руки, чтобы разрядить обстановку.

– Ну что, ребята, – говорит она ученикам, – продолжим работу в группах?

Это происходит помимо ее воли: с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать, священники вызывают у нее одну и ту же реакцию. И сейчас тоже.

Холодный пот и желание убежать прочь со всех ног.