Нине требуется минута, чтобы понять, в чем дело. Сирена. День памяти жертв Холокоста. Она выключает кран и с мокрыми руками стоит на кухне, держит губку для мытья посуды и бутылку моющего средства. Она пытается думать о несчастных, голодных детях, которых ведут на смерть, но в голове картинка всех ее друзей, что стоят в своих белых рубашках на школьной церемонии, и Моран поет как соловей. Нина целый год копила деньги, вырученные тем, что работала няней, заполняла формы для получения финансовой помощи, Ирена вкалывала сверхурочно, чтобы добрать до шести тысяч шекелей на поездку в Польшу, и в конце концов в Польшу она не поехала, потому что этот придурок сказал: «Зачем тебе вся эта хрень, я отвезу тебя в Лондон!» Сейчас она сожалеет. Когда Нина прочла в соцсетях все эти эмоциональные тексты и увидела фотографии своих друзей, кутающихся в пальто и возлагающих цветы на могилы и памятники, она поняла, что совершила ошибку. Она и еще несколько ребят, не поехавших в Польшу, собрались в классе, потому что, как сказала директриса: «Тот, кто не поехал, пусть не считает, что у него каникулы». Некоторые из них были рады, что не поехали, но Нина и еще несколько ребят не могли скрыть свою боль от того, что половина класса там. Она была настолько от всех в стороне, что даже и не спросила других, почему они не поехали, из-за нехватки ли денег, или это для них не имеет значения, или мама заболела. Та поездка – это нечто, что никогда не вернется, нечто, что вдруг выскочило из воспоминаний, утонувших в тех темных, безумных месяцах, которые он у нее отнял. Все, что волновало ее тогда, все эти рестораны, подарки, вечеринки с его приятелями, курение и секс, все это кажется сейчас таким грязным, и она не понимает, что ее так зажгло. «Перестань об этом думать, сейчас сирена, – говорит она себе, – сейчас нужно вспомнить о шести миллионах».

Накануне вечером они сидели на бульваре, она и Рои. Все было закрыто. Город, который никогда не спит, взял перерыв в знак солидарности с убиенными в Холокосте. Они уже несколько дней нащупывают пути узнать друг друга. Он – ее, она – его. Полегоньку-помаленьку. Она все еще не может полностью ему открыться, но, по крайней мере, больше не лжет. То, о чем ей трудно говорить, она ему не рассказывает. А он и не давит, дает ей высказаться в подходящее для нее время, в ее темпе. Нина видит, как он складывает этот пазл из того немногого, что она рассказывает ему о своей бабушке и о своей маме. И о том, как она ходит на работу с мамой. Он складывает в голове частички информации и только вот не понимает, как она попала сюда, и почему Кармела, и почему разрыв с мамой. А она пытается что-то узнать о нем, но он смеется – узнавать-то нечего. Он такой обыкновенный. И она смеется, потому что это не так. В ее глазах он такой другой, говорит о фильмах, которые она в жизни не видела, о певцах, которых она не знает, и он хочет показать ей так много всего, что происходит в городе, но они могут выйти только вечером, после того, как Кармела заснет, и могут только посидеть на скамейке на бульваре перед входом в дом. Нина так скучает по своей маме. Каждый день рано утром она звонит ей в садик. И думает, как она сможет к ней вернуться.

Если бы можно было повернуть время вспять. Она злится на себя, начинает понимать, как разрушила свою жизнь. Все ее приятели дома, по горло в выпускных экзаменах, один экзамен за другим, приближаясь к финишной прямой, последнему этапу учебы. Вот где она должна быть сейчас, в белой блузке на церемонии, готовясь получить свой вступительный билет в жизнь с потрясающими оценками. Она снова и снова прокручивает в уме прошлое, воссоздавая цепную реакцию аварии, которая разрушила ее будущее и стерла ее прошлое.

Они нежно прикасаются друг к другу, и именно так она этого и хочет. Медленно. Держась за руки. Когда Рои убирает ее волосы с лица, она чувствует, как он боится переступить черту, он ощущает что-то, чего не понимает, а Нина понимает, что ее тело еще травмировано. И ее душа. Ей все еще тяжело. Она не хочет ему рассказывать. Не хочет пачкать эти отношения, которые они создают на скамейке бульвара, среди гари автобусов, с нежностью, которая заставляет ее еще больше осознать, насколько все было неверно и непристойно и как у нее украли ее невинность.

Внезапно, перекрывая гул сирены, раздается крик Кармелы, которая вопит, и вопит, и вопит, и Нина кидается к ней, но тут дверь спальни распахивается, и Кармела атакует входную дверь, пытаясь ее открыть, и орет:

– Где ключ? Меня Ури ждет! Он меня ждет! Открой мне! Ури! Я опаздываю. Я забыла прийти! Мальчик мой. Подожди меня! Мама идет!

Нина пытается приласкать ее, но Кармела ее отталкивает, она сильная, неистовая, отчаявшаяся. Нина пробует ее успокоить.

– Никуда ты не опоздала. Все хорошо. Все в порядке. – А Кармела кричит, и Нина не знает, что делать, и тут внезапно звонит телефон.

Кармела стучит по двери, а Нина делает вид, что идет за ключом, хотя это не так, потому что Кармела выйти не может, и Нина в другой комнате затыкает уши руками, а Кармела продолжает барабанить кулаками в дверь, пока силы не иссякнут, и снова звонит телефон, и весь этот шум, гам становится невыносимым. Нина начинает плакать и понимает, что ей нужна Ирена. Ей нужно, чтобы мама пришла и ей помогла. Это ей не под силу. Она не может. И Кармела, измученная, валится на пол возле двери.

Нина подходит к ней и ее гладит.

– Ну что случилось?

– День памяти. День памяти. Все там, и только я не рядом с моим Ури. Только он один. Только он один!

– Сегодня не День памяти, – говорит ей Нина. – Бабушка, сегодня День памяти жертв Холокоста. День Холокоста.

– Правда, заинька? Правда? Ты не просто так это говоришь, верно?

– Нет, бабушка. Сегодня День Холокоста. День памяти будет через неделю. Я тебе напомню. Хочешь, чтобы я с тобой пошла?

– Конечно, ты со мной пойдешь. Я хочу, чтобы ты познакомилась со своим дядей.

– Я пойду.

– И ты мне напомнишь?

– Обещаю. Обещаю. Мы будем там вовремя. Обещаю.

– Я так боюсь, что пропущу. Он меня ждет. Я так боюсь, что забуду. Я уже ничего не помню. Ничего. Дырявая голова. Пустым-пустая. – Она сильно бьет себя по голове, и Нина хватает ее за руки, чтобы она не поранилась, и, стоя на коленях, берет ее руки в свои и трет ее ладони. Они обе плачут.

– Я не дам тебе забыть. И буду ходить с тобой. Всегда.

– А когда меня не будет?

– Даже тогда я буду ходить к дяде Ури. Всегда. – Она впервые произносит это имя.

– Обещаешь? – Кармела смотрит на нее блестящими глазами.

– Обещаю, – говорит Нина и клянется себе, что да. Она это сделает. Будет ходить каждый год. Неважно, как закончится это безумное приключение. Отныне он будет ее павшим солдатом. Навсегда.

– Ну, ты получишь награду «Пассажир года», – говорит Орен, водитель первого утреннего автобуса. Она и сегодня – единственная пассажирка. Их всего двое, он да она. Все остальные только просыпаются.

Ирена всегда приходит в садик раньше всех, но в последние несколько дней торопится еще больше, потому что Нина каждый день рано утром звонит и они разговаривают. Ирена проверяет, и в последние два дня она уверена, что тень за ней больше не ходит. Словно ничего не случилось и ничего не было. Про Нину никто не спрашивает. Никто не ждет ее в конце дня. Никто не интересуется, почему у нее нет телефона или почему она не отвечает на звонки. Только Михаль послала сына сказать ей, что так продолжаться не может, и с тех пор каждый день ею интересуется. Настаивает, чтобы та, как вернется с работы, пришла попить чая. И немножко поболтать. Сначала болтала только Михаль. А Ирена молчала. Михаль волновалась за Нину, и Ирена в конце концов сказала, что, мол, пусть не волнуется, с Ниной все в порядке. Михаль чуть не подпрыгнула к потолку и задала миллион вопросов, и Ирена сказала ей, что об этом не стоит говорить. Михаль крепко ее обняла, и с тех пор – молчок.

Только одно нарушило тишину: это когда та полицейская пришла к ней в садик, спросить, не слышала ли она чего, и детишки жутко обрадовались тому, что к ним пришла настоящая полицейская. Они рассказали дома, что у них в садике побывала полицейская, и все родители стали спрашивать, почему в садик пришла полицейская, и Шоши сказала, что это она ее позвала, потому что возникли некоторые вопросы по поводу сигнала тревоги. Родители начали шептаться и говорить про камеры, смотреть все эти передачи в новостях о том, как воспитатели детских садов издеваются над детьми, и комитет созвал родительское собрание, чтобы обсудить эту проблему.

Шоши давно так не злилась. Не на беднягу Ирену, которая несла на своих плечах все тяготы мира, включая и беспокойство за дочь, а на эту самую полицейскую. По дороге домой она остановилась у полицейского участка, зашла в кабинет Ашкенази и прямо-таки раскричалась:

– В детский сад просто так, без дела, не таскаются! Это нервирует и детей, и родителей. И если у тебя возникла проблема, ты можешь позвонить и со мной ее обсудить.

Ашкенази предложил ей успокоиться, они пытаются выяснить, где находится дочь Ирены. А Шоши его обрезала:

– Ее уже почти месяц как нет, а вы вдруг проснулись? С добрым утром, господин хороший, но можно, пожалуйста, не приносить это в детский сад? Теперь весь город пытается выяснить, что тут произошло, и Ирене это тоже не приносит большого удовольствия!

Ашкенази извинился, но было поздно.

Один из детей сказал, что полицейская искала Ирену, и люди потихоньку начали связывать вещи – Шмуэли исчез и Иренина дочка тоже, ее подруги говорили об их отношениях, и эта история стала притчей во языцех.

Ирене были невыносимы все эти перешептывания за ее спиной, будто она глухая, и потому она спросила у Шоши, можно ли ей взять несколько выходных. Шоши с радостью согласилась. Ирена ей нравилась, но сплетни о преступниках и полиции вредили доброму имени детского сада.

Только в конце дня Шоши ее спросила:

– С ней все в порядке?

Ирена улыбнулась и сказала:

– Да, слава богу. Я уже начала думать, что умираю.

– Она вернется? Скоро?

– Я не знаю. Она… это сложно, – сказала Ирена.

«Если бы Нина сейчас сюда вернулась, сплетням не было бы конца… – подумала Шоши. – Он ее имя начисто погубил. Начисто. Но Ирена жить без нее не может. Ей полезно взять несколько выходных. Может, съездит к ней».

– Вот только выпускные экзамены – так жаль! – с болью сказала Ирена.

– Тебе бы надо вернуться, Ниночка, – сказала она ей. – Разве не жаль твоих экзаменов?

И Нина ответила:

– Это сложно, мам. Оставь. Это сложно.

В конце концов Ирена спросила, не забеременела ли она, потому что уж это точно неприемлемо, и именно поэтому она собирается к ней съездить. Потому что она не готова. Она не позволит Нине начисто сгубить свою жизнь. Она трогает письмо в кармане. Повестка в армию. Она ее прочитала, не смогла ночью сдержаться и открыла конверт. И плевать на то, что Нина на нее накричит. Она скажет ей, что это случилось, когда она не знала, где та находится. Они отправляли ее на курсы, связанные с деятельностью по воспитанию. Она знала, что именно этого Нина и хотела. Не могла точно расшифровать название, но поняла, что это нечто хорошее. И достойное. Каждый раз, когда Ирена печалится из-за экзаменов на аттестат зрелости, она говорит себе, что это меньшее из двух зол. Главное, чтобы вся эта свистопляска и этот мужик сгинули из их жизни. А главное то, что Нина снова с ней разговаривает.

Два дня назад они, Ашкенази с полицейской, вечером пришли и задали ей множество вопросов. Ирена все время отвечала, что ничего знать не знает. И каждый раз, когда она не хотела отвечать, Ашкенази спрашивал:

– Может, хотите приехать в участок?

Она устала. Да и в самом деле ей больше нечего было им сказать. Потому что она не знает, где Нина. Они попросили показать ее телефон, и Ирена сказала, что он у него.

– У кого это «у него»?

– У него. У его дружков. Я не знаю.

На следующий день в новостях и газетах появились фотографии Шмуэли. Полиция просит помощи у общественности. И все. Только об этом здесь и говорят. Ей так хочется узнать, почему они его ищут. Что такое он сотворил? А может, просто пропал?

Она никого ни о чем не спрашивала. Знала, что, о чем ни спросит, тут же расскажут, что спросила. Она всегда умела скукожиться, не привлекать к себе внимания, а в эти дни смогла превратиться в невидимку. Родители в садике говорили о ней, не замечая, что она рядом.

Постепенно она поняла, что это связано с чем-то более серьезным. Что в Тель-Авиве был какой-то прорыв в расследовании, что-то связанное с ДНК, обнаруженной на месте преступления. И пошли разговоры, что это связано с убийством, которое некоторое время назад было совершено в районе центральной автобусной станции Тель-Авива. Удалось найти свидетельницу, которая согласилась дать показания. В новостях особо об этом не говорили, убийство какого-то грязного сутенера на автобусной станции – эпизод мелкий, но здесь, в городке, это была единственная тема для разговоров. Мамаши в садике рассказывали, что пухлые дочки Шмуэли не выходят из дома, а его жена не просыхает от слез. Плачет, не зная, зачем ему это сдалось, плачет в своей трехсотметровой гостиной, обставленной итальянской Natuzzi и с огромной люстрой. Вся эта роскошь ее не смущала, не выбрасывать же то, что он ей покупает. Но теперь она плачет, что ничего этого им было не нужно. Людская кровь не водица, сколько женских жизней было загублено из-за этих грязных бабок. И сколько ни чисти этот дом, он все равно в дерьме.

– Где они? – спросил ее Ашкенази.

– Не знаю. Я же сказала, что не знаю.

– Где она? Я должен с ней поговорить. Вы можете на нас злиться, но мы пытаемся помочь вам и вашей дочери.

Ирена сказала ему, что ей нечего скрывать. И он не должен так врываться к женщине, у которой похитили дочь, а полиция ее не защитила, и никто ее не выслушал.

– Я выслушала, – сказала Иланит.

– Но мне вы не помогли, поэтому я не хочу помогать вам. Я вам не доверяю.

– Какой у нее номер телефона? А где ваш телефон?

– У меня его нет, – сказала Ирена, зная, что это звучит нелепо. Правда, уже несколько дней эта тень ее не преследует, но она уверена, что, купи она себе телефон, любой в городе на нее донесет, и они узнают ее номер. Нужно съездить в Беэр-Шеву, на центральный автовокзал, где она ни с кем не знакома. Или она купит его уже в Тель-Авиве. Такой телефон, по которому никто не сможет ее выследить.

– Мой телефон он забрал, а купить новый я боялась, – сказала им Ирена. – Я куплю.

– И сообщите номер Иланит, ладно?

– Ладно.

– Вы понимаете, что он может взять ее в заложницы? Он может ей навредить, если окажется в отчаянном положении.

Ирена понимала, насколько все это опасно и куда вляпалась Нина. Блин, дать бы ей хороший подзатыльник! Еще счастье, что она от него удрала.

Ашкенази долго на нее глядел. И молчал. Иланит стало страшно, что он вот-вот накинется на эту женщину.

Но вместо этого он склонился и уставился Ирене прямо в глаза. Глядел долго-долго.

– Она не с ним, – внезапно сказал он Иланит.

Ирена покачала головой в шоке от того, как он прочел ее мысли.

– Это правда. Она не с ним. Она от него сбежала.

Иланит знала, что этот момент она запомнит на всю жизнь. Момент, когда она увидела разницу между просто полицейским и настоящим детективом.

– Она не дурочка, твоя малышка. Я от многих людей услышал, что она не дурочка.

– Она потащилась за этим дерьмом. Полная дура. И ведь я ей говорила. Это случилось, потому что она потащилась за этим дерьмом.

– Я хочу знать, чем можно вам помочь.

– Ничем.

– Когда она от него сбежала?

– В канун седера.

– Спасибо. Это то, что мне нужно было знать. Дайте мне посмотреть ваши с ней заграничные паспорта.

Ирена принесла их ему. Срок действия истек уже несколько лет назад. Он передал их Иланит, чтобы та сфотографировала.

– Вам нельзя покидать страну. Ясно?

– Да.

– Послушайте, я вам верю. Где он, вы не знаете. И вы не знаете, где она. Я полностью вам верю. Знаю, что вы на нас злитесь, но без причины. Иланит поступила верно. Она даст вам свой номер мобильного. Если возникнут проблемы, обратитесь к ней.

А Ирена знает, что это последний день, завтра она поедет к Нине. Все. Она решила. Она скажет ей об этом сегодня.

Итамар открывает израильское новостное приложение. В начале, когда они только сюда приехали, он не мог без него жить: открывал по много раз в день, проверял, что происходит в Израиле. Но все давно не так. Теперь он открывает его лишь изредка, чтобы почитать финансовые статьи, посмотреть, что происходит на израильском рынке, есть ли потенциальная конкуренция для них в сфере больших данных, но новости не читает. Отсюда все это кажется таким безумием. Запрет проносить хамец в больницы во время Песаха, ракеты из Газы и израильские ответные бомбардировки, цены на праздничные наборы, политическое подстрекательство. Трескотня из-за фейковых новостей. Здесь, в Штатах, грубость и насилие тоже нарастают с каждым днем. Но все, что здесь, – это не его. И чем здесь труднее, чем тернистее, тем больше он отдаляется. А сейчас он открывает приложение, посмотреть, что происходит, потому что скоро он едет в Израиль. Это тут же бьет по нему. Похороны солдата, погибшего в результате теракта. Фотографии похорон возвращают его к похоронам Ури. Кармела молчит. Как камень, который позже покроет Ури. Только слезы льются. Беззвучно. А Ицик криком кричит за них обоих. За них троих. Потому что он тоже не мог кричать. Не понимал. Не мог осознать. И злился на себя, что не мог осознать. Только тихо плакал, зная, что теперь все будет по-другому, но не понимал насколько. Как он мог понять, что как раньше никогда больше не будет. Никогда. Итамар смотрит на фотографии скорбящей семьи, стоящей вокруг могилы, и он знает, что они все еще не знают. Они не знают, что никогда больше не будет радости без боли, никогда не будет по-настоящему счастливого праздника. Или субботы без душевной боли. Что великая печаль – это навсегда. Навсегда. Несколько месяцев назад они пригласили какого-то гуру, чтобы провел семинар для сотрудников, и он говорил с ними о безмятежности и успокоенности, рассказал, как дышать и сосредотачиваться, как легче засыпать и как они должны радоваться, наслаждаться тем, что есть хорошего в их жизни. А ему хотелось сказать этому гуру, что только здесь, вдали от дома, он осмеливается чуть-чуть радоваться, потому что радоваться там было слишком больно. Но Итамар понимает, что со временем все становится в точности наоборот. Быть здесь – это всегда ковырять рану. Всегда платить цену. Ты уехал. Ты их бросил. Оставил одних. Оставил ее одну. Она бы никогда в жизни тебя не бросила.

В приложении появляется новое сообщение. День памяти жертв Холокоста. Свеча памяти. «Помним и никогда не забудем». Начинается неделя, которую он так ненавидит, неделя, во время которой дни ползут с тихой и мучительной медлительностью – от Дня Холокоста до Дня памяти. Дни, в которые улицы, мосты, все офисные здания покрываются флагами. Все внезапно становятся патриотами. После целого года склок, перепалок и ненависти друг к другу народ внезапно сплочен. Гремят официальные речи, детки на перекрестках продают флаги, и все так горды своей сильной, героической страной. Но по его дому бродят две человеческие тени, которые дорого заплатили за этот праздник флагов, праздник силы, два человека, которых скорбь накрыла покрывалом тьмы, и окна в этом доме закрыты, и цвет их лиц навсегда потускнел. И если они и говорят, то только шепотом. Тишина в эти дни душила его. И эти флаги. Отсчет еще одной ночи Кармелиного плача до следующего Дня памяти.

Итамар обязан кого-то найти, чтобы тот находился с Кармелой, чтобы она хотя бы не была так одинока. Не ждала от одного Дня памяти до другого. Как будто надгробию Ури важно, придет ли кто-то провести по нему рукой. По камню. На самом деле ей до лампочки, что происходит с ним на работе, она даже не может изобразить какой-то интерес или попробовать понять, чем он занимается, а про детей и говорить не стоит. Время от времени он заставляет их разговаривать с Кармелой в воскресенье утром, единственное нормальное время, чтобы ей позвонить, когда они не в школе. Но это уже выглядит как бессмыслица. Он отправляет ей их фотографии по электронной почте, но, судя по всему, она их даже не открывает. Он должен научить ее пользоваться смартфоном. Если у нее будет какая-то сиделка, она поможет ей и с этим тоже. Уж как она любила Дану, когда та была малышкой! Сколько света она внесла в их жизни, даже Ицика околдовала. После Ури они были так счастливы только с рождением Даны.

Хорошо, что он к ней летит. Даже Наама это понимает. Там какая-то хрень с пересадками, турагент тоже его об этом предупредила, но у него будет посадочный талон, так что он точно все успеет. Только бы не было какой сумятицы в аэропорту.

Ему даже некому сказать, что сегодня День Холокоста и начинается его ужасная неделя. Ужасная неделя его семьи. Между его старой семьей, Кармелой, Ициком и Ури, и его новой семьей – пропасть. Семья, она прежде всего, но что это за семья? Ничего общего с той, в которой он вырос, где один за всех и все за одного. Ничуть не похожа на семью. Скорее на осколки чего-то. Кооперативное поселение. Коллективный ночлег. Итамару нужно сообразить, как с этим справиться. Он хочет семью, как в Израиле. Где каждый борется за всех. Принято говорить об израильской дружбе, но и семья в Израиле отличается от той, что он видит здесь.

Хорошо, что через несколько дней он туда летит.

С тех пор, как во вчерашних новостях сообщили, что полиция разыскивает Джонни Шмуэли, весь город бурлит как кипящий котел. Ашкенази рад, что не ему выпало производить арест. Шмуэли покинул город до того, как генеральный штаб выдал ордер.

– Уверен, что он не прячется где-то здесь у вас? – спросил Даниэли, следак, который был в участке.

– Так же, как ты уверен в том, кто сейчас у тебя в кабинете на линии и меня записывает, – сказал Ашкенази, зная, что следак небось подумал про себя, что таких профессионалов, как он, в полиции уже почти и не увидишь.

– Естественно, записывает. Рони, поздоровайся с Ашкенази.

– Привет.

«Вот и пускай себе ищут Шмуэли», – думает Ашкенази с улыбкой. С момента прихода тель-авивских следаков он не переставал себя грызть. Ведь не упусти он Шмуэли на каких-то пару часов, произвел бы громкий арест, прославивший его на всю оставшуюся жизнь. Но вечером, когда они с женой совершали свой обычный вечерний ритуал, сидели за чаем с печеньками, не дающими исчезнуть его брюшку, она сказала нечто мудрое, что его успокоило. «Все к лучшему», – сказала она. После пяти минут почета и славы это могло бы превратиться в настоящий дурдом. Перецапался бы с половиной города. Несколько часов отстрадав из-за того, что его имя и фотография не появятся в новостях по телевизору или на первых полосах газет, он понял, что в заголовки это бы так и так не попало; в конце концов, это всего лишь разборки между мафиози в захолустном городке. Он достаточно нахлебался всякого в жизни, чтобы знать: на самом деле это бы никак не повлияло на его карьеру в полиции. Когда-то он еще мечтал о крупном аресте и телекамерах, которые будут его снимать, представлял, как ему дают должность в Тель-Авиве, но сегодня он знает, что в его возрасте этого не случится. В лучшем случае еще одно благодарственное письмо, которое можно повесить на стенку. Так что невелика потеря. Единственное, что его сейчас волнует, – это как стать мэром. На следующих выборах Ашкенази на это пойдет. Арестуй он Шмуэли, его бы в жизни не избрали. Его бы возненавидели. Весь клан, что вокруг Шмуэли, все те, что кормились с его руки, что работали у него, его собственная семья, все люди, которым он давал ссуды и помогал налаживать связи, когда они его просили. Хорошо, что не он произвел арест. Начальником полиции ему в любом случае не стать. То, во что он еще недавно верил, сегодня кажется ему смешным. Верил в то, что сможет подняться с самого низа до самого верха. Но всякий раз Ашкенази видел, как приводят людей со стороны, чтобы управлять полицией. Как будто нет ни единого стоящего полицейского, который мог бы стать начальником. Приводят из армии. Из службы безопасности. Даже с гражданки. Лишь бы не повысить кого-то в форме. Почему? Это надламывает мораль. Но даже и без связи с должностью начальника полиции таков он, стеклянный потолок для местного полицейского из глуши. Если ты не крутой детектив из национального штаба, не звезда. Вот почему он решил пойти в местную политику. И с тех пор это все, что его волнует. А поэтому ничего страшного в том, что не он арестовал Шмуэли. Наоборот. Они уже многие годы играют в эту игру. Каждый защищает свою территорию и репутацию своего противника. Это самая важная часть тонкого баланса, на котором зиждется жизнь города. А также причина, по которой они со Шмуэли пришли к соглашению после того дела с сыном бедняги Шошана, что не так повел себя со Шмуэли и лишился глаза. Весь город тогда был на грани взрыва. И прямо перед тем, как произошло убийство чести, – хотя какая уж честь в убийстве! – и прямо перед тем, как обе семьи оказались в тюрьме, – в чем уж точно никакой чести! – и, что важнее всего, прямо перед тем, как здешних ребят втянуло в криминал, они пришли к соглашению. Соглашение, которое было подписано множеством похлопываний по спине, рукопожатий и ударов по рукам, без слов, потому что в наши дни все записывают и доверять нельзя никому. Они согласились, что не здесь. Что людей, чьи семьи живут в городе, он не тронет. Они оба обещали, что сделают все, чтобы здесь было тихо. И если люди приедут в город из окрестных деревень, ему немедленно сообщат. Постепенно люди почувствовали, что они живут в самом безопасном месте южного округа, потому что любой, кто это соглашение нарушит, будет сурово наказан. Когда один из прихвостней Шмуэли избил свою жену, ничто не помогло. Ашкенази это не пропустил. Парень оказался на условно-досрочном за совершение насильственных действий, и он умолял Ашкенази ему уступить, чтобы его снова не сунули за решетку на пять лет, но Ашкенази отказался. И как Шмуэли ни старался, он знал, что шансов нет.

Еще будучи ребенком, Ашкенази видел, как отец бьет его мать. Именно это заставило его еще в юном возрасте решить стать полицейским, чтобы защитить маму, ведь она была всем его миром. И вот настал тот день. Он учился тогда в средней школе, когда отец снова поднял на нее руку, и он тогда встал между ними. Отец попытался дать ему пощечину, а Ашкенази сказал: «Ну, давай, ударь. Действуй. Посмотрим, какой ты мужчина. Бей! Поглядим на тебя».

И все. Отец больше никогда не появлялся в городе. Потому что это было у всех на языке. Все говорили про мальчишку, который проявил неуважение к отцу, но тот того заслужил. Потому что матерей своих детей бить не полагается. Настоящий мужчина такого не сделает. Нет. Только тот, кто не настоящий мужчина, бьет свою жену. Изменяй, бросай, не замечай, обзывай как угодно, но руку на нее не поднимай.

С тех пор больше никто не перечит Ашкенази. Сразу после армии он пошел в полицию и довольно быстро продвинулся по службе.

Ашкенази встревожен. Он волнуется за девушку. Немного успокоился, когда ее мать сказала, что она не со Шмуэли, но он все еще пытается выяснить, где же она и что с ней случилось. Мать вроде бы испугалась, когда он сказал ей, что детективы из Тель-Авива настаивают на вызове Нины для дачи показаний.

– Ни в коем случае, – сказала Ирена.

– Почему?

– Она в жизни не станет с вами разговаривать, если он из-за нее сядет в тюрьму. У нее после этого жизни не будет. Оставьте ее в покое. Хватит. Она уже наказана.

Ашкенази не может ее винить. Это то, что он сказал бы собственной дочери, и это его расстраивает. Он, начальник полиции, ответственный за соблюдение закона, сегодня знает, что они не всегда могут защитить того, кто даст показания против такого преступника, как Шмуэли. Правда в том, что он его не понимает. Джонни Шмуэли уже давно не нуждается в такой ерундистике. С тех пор, как ему удалось провернуть дело так, чтобы торговый центр выстроили на его территории, а не в центре города, хотя для этого пришлось строить объездную дорогу. Предыдущий мэр заявил, что объездная дорога – пустая трата государственных средств, и потому он больше не мэр. У его соперника проблем с объездной дорогой не оказалось, и теперь он в кресле мэра уже на втором сроке. А торговый центр процветает, никто не помнит, что здесь было раньше и как они вообще без него обходились, все, за исключением владельцев бизнеса в старом торговом центре. Как-то раз сын Якоби из магазина одежды осмелился накричать на Шмуэли из-за ущерба, нанесенного его родителям. Все были уверены, что Шмуэли его прикончит, но тот сказал ему с удивительным терпением: «Братан, твои родители достаточно много работали, и все эти годы мы все покупали только в их магазине. Ну а теперь скажи мне, сколько раз они скинули кому-то хоть один шекель? Или доллар?»

Сын Якоби тут же извинился, но это не помогло. Два дня спустя его нашли в Эйлате, избитым до полусмерти неизвестно кем. Каждый год его родители ездили на автобусе, чтобы провести Песах с сыном, и никогда никому не рассказывали, где именно он живет. И только когда старый Якоби умер, сын впервые вернулся в город. На похоронах все испытывали напряжение, но Шмуэли пришел и обнял сына Якоби, и тот пролил больше слез от радости, что Шмуэли его простил, чем от горя по отцу. С тех пор он приезжал навестить свою мать. А через несколько лет вообще к ней переехал.

Рои обнимает ее. Нина кладет голову ему на плечо и чувствует, как тело оттаивает, как мышцы, что за эти недели напряжения стали жесткими и зажатыми, размягчаются, как корка хлеба в горячем домашнем супе. Именно в объятиях этого парня, который о ней ничего не знает – ни кто она, ни откуда родом, ни даже ее фамилию, – у нее ощущение, что он знает все. Все, что важно. Все, что на самом деле. Который смотрит ей в глаза и видит ее сердце, и она доверяет ему. Доверяет его доброте и деликатности. Нина знает, что он не причинит ей боли. Что он любит ее такой, какая она есть на самом деле, что он не собирается ничего у нее отбирать, грабить ее, как того хотели многие другие, и сама она не хочет ничего у него отбирать. Она хочет только этого – быть вдвоем здесь, на скамейке на бульваре, и чтобы это был для них весь мир. Она и он да разные маленькие радости, которые он принес из минимаркета. Сегодня Рои принес новое розовое ведерко для мытья пола, наполненное льдом, и в нем – бутылка белого вина, даже и открывашку не забыл, и пакетики бамбы[53] и чипсов. Он устроил для них вечеринку. А вчера он принес колу и жевательные конфеты «Ментос», и они проверили, что произойдет, если их смешать. Это зашипело и обрызгало их, как шампанское, и они посмеялись. Рои принес домашний пирог, в котором не было ничего домашнего. И именно на этой скамейке, что у всех на глазах, они обрели величайшую близость, так, будто никому ничего и не видно.

– Я – самое дешевое свидание, которое у тебя когда-либо было? – спросила она со смехом.

– Первое, на которое я явился с ведром для мытья пола. Это уж точно.

И они заговорили обо всем и ни о чем.

Сейчас Нина тает в его объятиях, и он нежно гладит пальцем ее затылок, перебирая волосы, и деликатность его прикосновений будто медленно зализывает ее раны, возвращает ей доверие, тишину, притупляет острия шипов, тех, что ее окружали, тех, что сама она выставила наружу, чтобы себя сберечь и защитить.

Как далека Нина от мира «услуга за услугу», из которого она пришла, от отвратительной фальшивки того, что представлялось ей любовью, а оказалось грязной игрой власти, денег и секса. Ее мама пыталась ее убедить, что это не настоящее, что это не любовь, но она не поверила в то, что этот придурок с ней просто играет и использует ее. Что она далека от того, чтобы управлять игрой, далека от понимания правил. Сейчас она не хочет туда возвращаться, не хочет об этом вспоминать, хочет быть только здесь и сейчас. Она не хочет, чтобы Рои остановился, ушел прочь. Она вдыхает тепло его тела, которое укрепляет ее, заряжает энергией. Обволакивает ее. Ее, такую уставшую от этих недель страха, и бегства, и угрозы над головой.

Рои кладет голову ей на плечо. Запах его рубашки такой приятный.

– Что за кондиционер? – спрашивает она.

– Самый дорогой, – смеется он.

– Ух ты! – говорит она. – Позарился на самое клевое.

– Это ты самая клевая.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю то, что мне нужно знать.

– Может, послезавтра или еще через несколько дней мы по-настоящему сможем выйти, – говорит она.

– Что, по-настоящему? Не только на скамейку?! – Он подскочил от волнения и поцеловал ее в шею и лоб, а она обхватила его лицо руками и поцеловала в губы. Простой поцелуй. Который ей мил и приятен. Она оттолкнула воспоминания о грубой щетине Шмуэли и вкусе его сигарет, которые у него всегда были, и снова положила голову на грудь Рои.

– Мне так хочется отвести тебя на море, – сказал он.

Море, которое плещется в конце бульвара, – колорит его юности. Место, куда ходили его одноклассники, приятели из параллельных классов, некоторые с досками для серфинга, и их волосы выгорели от солнца. Он же серфингом с ними не занимался и в основном ходил один. И когда был весел, и когда печален. Когда было холодно или жарко. Дитя пляжа. После армии он ходил туда слишком редко, только когда ему было нужно подумать. Он не способен представить себе ее загорелой или в купальнике, может представить только их двоих ночью – на море темнота, городские огни за спиной. И они босиком на песке. Еще через два или три дня.

– Решат еще, что мы какие-то бездомные, – говорит она, когда кто-то из идущих мимо строит гримасу, глядя на них.

– Я не против того, чтобы жить с тобой здесь, на скамейке.

– Не произноси таких громких фраз, – говорит она. – Я не знаю, что с ними делать.

– Можешь сказать, что и ты не против.

– Кто-то должен заботиться о Кармеле.

– Я позабочусь.

– Это будет непросто.

– Это будет не так уж и сложно.

Нина подумала, до чего же доброта проста и ясна. И до чего злодейство заковыристо и сложно и плетет паутину, чтобы тебя задушить. Как доброта все решает и открывает тебе сердце.

Из розового ведерка для мытья полов он достал вино и наполнил ее бумажный стаканчик.

Они произнесли тост «Лехаим»[54]. Какой-то парень, выгуливающий собаку, посмотрел на них и улыбнулся. Нина покраснела.

А Рои спросил его, не хочет ли он вина, и протянул ему стаканчик. Тот приподнял его и сказал:

– Лехаим вам обоим.

Ирена стоит и оглядывает свою маленькую квартирку, пытаясь понять, не забыла ли чего. За последние несколько дней ей удалось пронести с мусорки в квартиру несколько пустых коробок. Она заполнила их Ниниными и своими вещами, которые желательно сохранить.

Поразительно, как мало у них вещей, – только то, что по-настоящему нужно. Как мало шмоток ей хотелось бы сохранить. Два ящика с важными вещами она уже отнесла вчера Михаль, и у той, слава богу, хватило ума не задавать вопросов. Еще три коробки с вещами, которые никому, кроме нее самой, не нужны, – книги на русском, очки, Нинины шмотки – она убрала в кладовку на их этаже. Даже если никогда за ними не вернется и никто другой их не заберет, не велика потеря.

Шестнадцать лет жизни в двух коробках, которые она оставила у соседки, думает она про себя. Альбомы с фотографиями Нины, когда она была маленькой. Отличительные грамоты. Это были не просто вещи, это были свидетельства. Свидетельства того, что когда-то были бабушка, мать и дочь, которые сумели выжить, которые умели любить. Завтра утром она пойдет на работу, как делает это каждый день, и даже если эта тень, которая за ней следует – и уже несколько дней не появляется, – даже если она на нее посмотрит, то не заподозрит.

Она не заподозрит, что Ирена это место покидает и надеется, что никогда больше в него не вернется. Только одно она проверяет снова и снова – что письмо из армии, повестка о призыве, при ней.

Она не знает, что будет с Ниниными экзаменами на аттестат зрелости, и ее гложет, что та их профукает, а ведь сколько обе они в них вложили, как ломали языки ради правильного английского произношения, как Ирена злилась на Нину, когда та сдалась и пошла на более легкий уровень математики, который даст ей меньше баллов. Она не позволит Нине завалить и армейскую службу. Она вносит арендную плату за последний месяц. До этого в жизни не платила раньше первого числа месяца. Переводя деньги, она опустошает свой банковский счет. Где-то там они начнут все сначала. Под другими именами.

Полицейские, Иланит и Ашкенази, попытались снова ее допросить, даже привезли ее в участок и сфотографировали, вероятно чтобы получить доказательство того, что она говорить не готова, потому что они уже не очень-то на нее и давили. А она только поглядела на них и на камеру и наконец сказала:

– Эта девочка – единственное, что у меня есть в этом мире. И я не скажу ничего.

Ирена садится в автобус. Намеренно садится не в первый автобус и выбирает тот, где водитель не Орен, а другой, который ее не знает. Который не спросит, почему она не выходит возле садика. Почему она продолжает ехать до автобусной станции. И она проезжает мимо садика и вспоминает, как несколько дней назад, когда прозвучала сирена Дня Холокоста, они, весь персонал, стояли по стойке смирно, а малыши не понимали, что происходит, и подбегали к ней, чтобы обняться, а маленькая Бат-Эль разрыдалась, и она подняла ее и продолжила стоять с ребенком на руках. Прикосновение этих ручонок было так чудесно. Может, ей следовало родить еще одну девочку. Но у нее не было сил. Память возвращает ей картины прошлого, того, как она впервые сюда приехала, в это место, которое показалось ей концом света. Приехала она и ее малышка. И как она привезла сюда бабушку. Как на автобусной станции она снова и снова просила проверить по записке, выданной ей в центре абсорбции, точно ли она села в правильный автобус. А при въезде в этот город, который сперва показался ей заброшенным, она спросила водителя, действительно ли это то самое место. И теперь она покидает его, как вор в ночи. Ни с чем. Не зная, вернется ли сюда когда-нибудь.

Ее глаза наполняются слезами. Все, наконец-то она едет к своей Нине. Нине, которая является ее местом в мире, и ее домом, и ее семьей.

«Там есть минимаркет, – проинструктировала ее Нина, когда сообщала свой адрес, – в Тель-Авиве, на углу бульвара Нордау. Через дорогу от минимаркета увидишь старый уродливый дом с большим красивым деревом у входа. Это там, на втором этаже. Не поднимайся. Подожди на скамейке, и я приду».

Она крепко-крепко держит свою сумку, прижимает ее к животу. К своему денежному поясу, который она проверяет каждую минуту. Она в жизни не таскала с собой столько денег. Все деньги, которые у нее есть в мире, и письмо Нине из армии. Больше ей ничего не нужно. Только уж наконец бы до нее добраться. Увидеть ее. Обнять. Положено дать ей самую сильную пощечину в жизни. Но она знает, что только обнимет ее. Ее сердце болит от тоски по ней. И та же боль во всем теле.

Голоса будят Шмуэли. Стоны доносились сквозь тонкую стенку, отделяющую его номер от соседнего в захудалой гостинице, в которой он уже несколько дней отсиживается. Он не знает, сколько времени это еще займет. Думал, все, никому он больше не интересен, но два дня назад он включил телевизор и увидел свое расплывшееся по экрану лицо. «Полиция просит помощи у общественности». Еще счастье, что последние несколько дней он не брился и теперь у него почти борода. Она чешется. Он все время проверяет новости в интернете, видит мелкие сообщения, читает, что говорят на полицейских страницах в соцсетях.

Сколько стонов у девчонки из соседнего номера, сколько стонов!

– Ялла, да кончай ты уже, – бормочет он себе под нос. – Дай человеку поспать.

Последний год он знал, что ходит по лезвию ножа. Слишком опасно для такого грузного мужика, да еще с одышкой из-за всех этих сигарет. Все сигнальные огни уже давно замигали. Его бригада быстро росла. Да, рыба он, конечно, крупная, но в последние два года он пустился плавать в водоеме с акулами. И это была ошибка. Давно следовало остановиться, довольствоваться доходами от торгового центра, который наконец-то начал приносить прибыль. Но ему было важно всем показать, как он покорил большой город. Обязан был выставить себя напоказ всем своим почитателям. Только вот это было ему не под силу. И он об этом знал. Не в том он уже возрасте, и не тот кураж, и слишком много чего терять. А когда ты боишься, так и не можешь по-настоящему преуспеть. И, как и все, кто близок к завершению, Шмуэли зашел слишком далеко. С девушками, с наркотиками, с ложью своей семье, с людьми, которым он позволил к себе приблизиться.

Все думают, что с ними такого не случится. Каждый преступник говорит, что выскочит за минуту до того, как все произойдет. Это как думать, что ты покинешь стол казино, когда у тебя куча денег и удача с тобой. Никогда не знаешь, когда она уйдет, эта скользкая дрянь, которую за хвост не ухватить. Есть люди, которым на это везет, на эту вещь, которую нельзя объяснить, которая заставляет других к тебе прислушиваться. «У тебя есть харизма», – сказал ему кто-то, и Шмуэли в это слово влюбился. И она у него была. Всю жизнь. В любую минуту времени. И это даже иногда вредило ему. Учителя на него злились, даже когда он не мешал, хотели, чтобы он вышел из класса, даже когда он сидел тихо, потому что вокруг него всегда царил какой-то накал. Он был центром всего и везде, и что-то в нем будто людей заводило. Шмуэли спрашивал себя, что заставляет их слушаться его, следовать за ним, но в конце концов понял, что никогда не узнает. Даже отец смотрел на него с восхищением. Его застенчивый отец. Его тихоня-отец. Который работал на посудной фабрике и для себя ничего особенного не хотел. Когда ему удавалось немного заработать, он покупал им одежду, иногда дарил немного денег. Они смущенно говорили, что он не обязан, просили оставить себе, а потом отдавали все его сестре, думая, что он об этом не догадывается. Но он знал – и не возражал. Пусть и ей что-то перепадет, она ведь заслужила, бедняжка. Он не верил, что кто-то может на нее позариться, – она была из тех, кого будто не замечают. И всякий раз, когда она говорила людям, что она его сестра, те удивлялись – не только тому, что у него вообще есть сестра, но и тому, что это именно она. Но в конце концов она встретила Коби, и у них вышла хорошая жизнь, вместе с их двумя сыновьями.

Шмуэли смотрит на часы и чувствует, что ему нужно выйти подышать свежим воздухом. На часок. Он просто сходит с ума. До того, как взойдет солнце и город начнет просыпаться. Стоны этой девчонки по-настоящему бесят. Когда-то его это заводило, но теперь он даже не пробует к себе прикоснуться. Напряжение его убивает. Но, по крайней мере, он соблюдает диету, которую решил начать. Он даже отжимается и приседает в пространстве, которое освободил, отодвинув кровать. «Как в камере», – смеется он над собой, не думая, что это смешно, понимая, что он от этого не так уж далек. Много лет он не делал упражнений, и с каждым отжиманием он понимает, насколько он слаб. Только деньги и были его силой. Сейчас он здесь, без всей этой позы и без всех прихлебателей, которые вокруг него толклись, просто мужик с большим брюхом, который пытается уснуть под стоны какой-то девки из соседнего номера, и он даже не может ей крикнуть, чтобы уже заткнулась. Вдруг она замолкает. Наконец-то. Но он уже не уснет. Шмуэли встает, чистит зубы, надевает шляпу и выходит, обув вьетнамки, которые купил в киоске.

Он выходит на улицу, и ему на предрассветном воздухе так приятно. Солнце начинает всходить. Он поворачивает к бульвару. Там спит какой-то бездомный, а две женщины вышли на утреннюю пробежку. У него не так много времени, скоро придется вернуться. Надо купить себе пару вещей. Он видит вывеску «Минимаркет» и заходит внутрь. Ему хочется схватить много пакетов чипсов и печенья, но берет он только контейнер обезжиренного творога и лаваш. И немного овощей и яблок. «Здоровье…» – смеется он над собой и добавляет бутылку водки. Он подходит к кассе и старается не встречаться с кассиршей глазами.

– Я сейчас не могу продать вам водку, – говорит кассирша. – Не раньше шести утра.

– А пиво?

– Тоже нет.

– Ясно, – говорит он, думая, что раньше бы поспорил.

– Если хотите, возвращайтесь через четверть часа.

– Спасибо, – говорит он и берет диетическую колу.

Шмуэли садится на бульваре на скамейку. Наблюдает, как большой город начинает пробуждаться. Пора возвращаться в свое убежище.

– Ну и придурок же ты, ну и придурок, – бормочет он себе под нос, думая о жене и дочерях, зная, что сгубил им жизнь. И себе тоже. Может, завтра он сядет на автобус до Эйлата. Он обязан исчезнуть. Оттуда он найдет способ добраться до Иордании. Может, до Синая. А не то ему конец. Конец. Он облажался – это факт. Ему нельзя ходить по улице. Но он три дня не выходил из своего номера, ему нечем дышать, он задыхается. Ему нужен воздух. Свет. Он закуривает. Продукты, которые он купил в минимаркете, лежат рядом на скамейке, шляпа закрывает бóльшую часть его лица, остальное скрыто солнцезащитными очками и бородой. Кассирша вроде уставилась на него и, когда он снял очки, что-то заметила в его глазах. Но ему наплевать. Она понятия не имеет, где он живет, и напустить на него копов у нее нет возможности. Да она и не стала бы этого делать. Так оно у русских – они копов на кого-то не напускают. Он знает, что выхода нет, придется снова запереться в номере. А не то кто-нибудь может его узнать, и ему хана.

Он смотрит на часы, пытается решить, подождать ли несколько минут или остановиться у другого киоска по дороге. Этот минимаркет ему как-то не по душе. Из-за этой кассирши какой-то холодок по спине. Русские бабы всегда так на него влияют. Вызывают чувство, что он недостаточно хорош. Что они выше его. Вот почему он сходит по ним с ума.

Он думает о Нине. Вспоминает, как он вначале запал на эту девчонку, как помешался на ее запахе и прикосновении к ее коже. И что он с ней сделал. Он вспомнил ту ночь, когда она смотрела на него, как голодная кошка, на которую плеснули водой. И как все перевернулось, и его судьба теперь в ее руках. Вдруг это кажется ему таким диким и бессмысленным. То, как никто его не остановил. То, как все они молчали из страха перед ним. И то, как он ее разрушил. В кого он превратился, когда он потерял свою душу? И почему не подумал о своей семье? Может, он и заслуживает того, что с ним случилось. Ему хочется заорать.

Шмуэли вспомнил, как той ночью его избили при задержании, заподозрив в угоне машины. Он только что вернулся из армии, и Ашкенази был тем, кто его заподозрил и закрыл в участке. Так вот они и встретились. Тот как раз вел себя сравнительно нормально. Но потом приехали из полиции Беэр-Шевы и забрали его на допрос, а в тюрьме был один придурок. И он вышел оттуда такой, что мать, его увидя, неделю плакала. Он тогда поклялся, что в жизни никогда. Никогда. С тех пор он всегда осторожничал. А если что закрутилось не так, он тут же привлекал Яфит, адвокатшу по уголовным делам, которая когда-то работала в прокуратуре, еще до того, как превратилась в блондинку и стала зваться Яффой. Она многому в жизни его научила. Никто не верит, до чего она умна. Копы всегда промахиваются, недооценивают ее из-за высоких каблуков и накладных ногтей. Но он-то от нее без ума. Она до того умна, что не позволила ему даже начать с собой флиртовать.

Лучше всего поехать в Эйлат одному, по-тихому, подумать. Но нет возможности раздобыть машину. А автобус – слишком много часов и слишком много народа. Может, такси. Он возьмет такси до Эйлата. С водителем, который не любит трепаться. Отсюда он обязан смотаться. Обязан. В тюрьме ему не выжить. А если его поймают, он сядет надолго. Очень надолго.

Как он сумел так влипнуть? И ради чего? Ради какой-то шлюхи, в которую Леонид до того втюрился, что решил вытащить ее из дерьма, куда они ее засунули. Самому-то ему это до лампочки, но молодые пацаны с их раздутым эго, те, что называли себя его солдатами и только и делали, что проверяли, насколько люди уважают их, его и эту дыру, из которой все они вылезли, будто она центр мира, они сказали ему: «Он делает из тебя посмешище». Это после того, как Леонид забрал ее к себе домой и превратил в ту, что о нем заботится. Как будто кого-то это волнует, как будто его это волнует, как будто тот факт, что Леонидову шлюху превратили в святую из Бреслава и она в пятницу вечером зажигает свечи, что-то там изменил. Да за последние несколько лет весь этот базар изменился. В нем нет денег. Все большие шишки ушли из бизнеса эскорт-услуг и занялись наркотиками, оружием, привозом нелегальных рабочих для строительных подрядчиков и контрабандой товаров. А этот мусор оставили таким средним рыбешкам, как он. И он, идиот, будто у него бабок мало, влез в это дело, чтобы что-то поиметь в большом городе. Чтобы эти пацаны могли выпендриваться и с модными стрижками и важными мордами разгуливать по Тель-Авиву, будто работают на Аль-Капоне. А теперь она выводит трели перед копами, уж наверняка пообещали ей билет туда, куда сама захочет, как будто в том месте, как бы оно ни называлось, она не станет раздвигать ноги и годами мечтать о Леониде, который принадлежал ей больше, чем она даже осознавала.

Шмуэли помнит тот гребаный день перед седером, когда они пришли в квартиру. Эта Нина сидела тогда за тем жалким столом, который она украсила двумя кусками мацы, и, когда он появился, как она улыбнулась ему этой жаждущей любви улыбкой! А потом вошли остальные и поднялся ор и дым коромыслом, и ее лицо стало самым грустным лицом на белом свете. Ему вдруг стало капельку ее жаль, и он к ней подошел, а она рассердилась, потому что у некоторых людей печаль иногда смешивается со злостью. Он отвел ее в спальню, чтобы успокоить, и, поскольку она все еще злилась, он и сам разозлился на нее, поэтому попытался ее раздеть, но она как вырубилась, то ли перепила, то ли что. Нина была как труп, когда он задрал ее мини, разорвал ей трусики и вошел в нее. И тут посредине всего в спальню ввалились эти пацаны, и тощий объявил ему, что пора сваливать, там какая-то хрень. И все они увидели, как она под ним лежит. Он слез с нее и оставил тихо плакать, прикрываться этим крошечным мини. Он унижал многих девушек, но так – никогда. Так – никогда, перед людьми, которые выросли с ней в этом городе, которые живут по соседству, знакомы по школе. Которые знают ее мамашу. Всегда были женщины, которые играли с ним в эту игру. Нина была другой. Хорошая девочка, которая действительно тронула душу. Пока он не превратил ее в тряпку, которую можно трахать даже на глазах у всех. И поскольку ему было из-за этого неловко, он пригласил ее с ними покататься. Решил, что так загладит свою перед ней вину. И тощий втолкнул ее в машину, потому что не желал выносить из-за нее никаких задержек. Если бы только он все это отложил. Если бы только остался в квартире с ней, с мацой и вином. Утер бы ей слезы. Он это заслужил, все, что с ним случилось потом. Он это заслужил. Как он превратился в такое дерьмо?

Он глядит на свои часы и думает, сколько денег на них потратил. И какой это идиотизм. Судя по времени, он слишком долго здесь сидит. Город начинает просыпаться. Люди уже спешат на работу, автобусы подъезжают к остановкам. Он встает со скамейки и начинает двигаться к своей гостинице.

Нина просыпается, когда слышит, как Кармела выходит на свою ежедневную прогулку за газетой, и, даже когда понимает, что та вернулась, снова заснуть не может, слишком она взволнована. Она встает и смотрит в большое окно на бульвар и скамейку, что напротив минимаркета, в надежде, что описала все Ирене достаточно хорошо. Всю ночь она снова и снова подсчитывала, сколько времени займет у автобуса, чтобы добраться до Беэр-Шевы, а оттуда до Тель-Авива, да и пока Ирена найдет нужный автобус от центральной автобусной станции сюда, к ней. Ей понадобится еще несколько часов. Вероятно, она вышла не так давно.

Конечно же, Ирены еще нет. На противоположной скамейке кто-то сидит спиной к ней. Она идет на кухню за диетической колой. И тут ее внезапно озаряет, как вспышка молнии… но это невозможно! И она бежит обратно к окну, чтобы посмотреть на этого мужчину, что сидит там спиной к ней. Он уже встал со скамейки, и Нина видит, как он идет и удаляется в сторону моря. Несмотря на его странную одежду и шляпу, что-то в его походке ей знакомо. Она смеется. Это какая-то бессмыслица. Этого быть не может. Он худее Шмуэли, но что-то в его повадках так знакомо. Она паникует. Это он. Он здесь. Это дерьмо здесь. Ей хочется сбежать вниз и поглядеть ему в лицо, схватить его и крикнуть всем вокруг, и она бежит к двери, и возвращается к окну, и снова бежит к двери, но останавливается, потому что знает: это идиотизм. Что так он узнает, где она. И это, конечно же, не он. Может, ей стоит позвонить в полицию. Но тогда они начнут задавать вопросы, а она не хочет вмешиваться, она хочет оставить все это позади. Потому что, если Шмуэли подумает, что это она настучала, даже если он будет за решеткой, он нашлет своих людей, чтобы ей отомстить. Ей нельзя становиться частью этого дела. Нельзя. «А как насчет спасения других девушек?» – спрашивает она себя. Она отходит от окна. Делает глубокий вдох. Если она увидит, что он избежал наказания, она пойдет в полицию. Но не сейчас.

Нина смотрит на фигуру, что удаляется и растворяется в толпе людей. «Это не он, – говорит она себе, – этот сгорбленный мужик, идет как старик». Что с ней происходит? Это все от стресса.

Шмуэли понимает, что слишком долго оставался снаружи. Он идет, опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами, доходит до гостиницы и заходит в лифт, не обмолвившись ни словом с администратором. Даже не кивает в знак приветствия. Ему хочется кого-то избить, стукнуть кулаком по стене. Он входит в свой номер и начинает отжиматься, затем приседать, и из его рта, из его сердца, из его души вырываются крики. В соседнем номере кто-то стучит в стену и кричит:

– Заткнитесь!

Ему хочется крикнуть в ответ: «Пусть твоя гребаная шлюха заткнется, всю ночь не давала мне спать!» Но все, что он может сделать, это истерически расхохотаться.