Покончив с главным блюдом, Итамар взял бокал вина и вышел из дома полюбоваться на огромный бассейн. К нему подошла горничная и сказала, что сейчас подадут десерт. Он смотрел на ухоженный сад, подстриженную лужайку, розы, белую садовую мебель и понимал, что его жизнь движется именно в этом направлении. Ему бы сейчас прыгать от радости. Этот ужин устроен в его честь, чтобы отпраздновать новую должность.

– Это то, что нам нужно, – сказал босс. – Ваше выходящее за рамки обычного мышление, оригинальность и смелость, которые вы привнесли с собой. Я знаю, что вы поведете департамент вперед, и мы счастливы, что вы уже приступили к этой задаче.

Итамар посмотрел на свой костюм, на свои ботинки, купленные за баснословные деньги, потому что так нужно, и подумал про это «выходящее за рамки обычного мышление», которое ему придется проявлять. А сам-то он ощущает себя запихнутым в очень тесные рамки. Подчиняющимся их правилам. Всем их «How do you do». За столом все они сидят парами. Играют свои роли. Большинство женщин читало книгу Шерил Сэндберг «Не бойся действовать»[40], призывающую женщин становиться лидерами, захватывать места за столом управленцев. Но в действительности они в основном просто сопровождают своих супругов. На вершине корпоративной лестницы почти одни мужчины, за исключением обязательной представительницы слабого пола. И она обычно работает в отделе кадров. Жены болтают между собой о воспитании детей и колледжах, а мужчины травят анекдоты, стараются быть приятными, но на самом деле это просто треп ни о чем.

Израильтянки всегда казались ему более жесткими. Некогда это его пугало, сегодня уже нет. На фоне американок его деликатная Наама выглядит по-настоящему властной женщиной. Львицей, которая им правит. Он смотрит на Нааму, которая увлеченно беседует с женой президента компании, пытается произвести на нее впечатление, и ему больно видеть, как она выкладывается. Он думает о Кармеле, о ее бесшумности и деликатности, о том, как она никогда не боролась за то, чтобы ее приняли и признали. Как сохранила этикет страны, откуда была родом. Насколько они отличаются друг от друга. Наама жадно старается жадно понять новое место, наладить связи, подстроиться под обстановку. Его мать никогда не пыталась скрыть свою «нездешность». Она даже вешала тяжелые шторы, чтобы защитить дом от палящего солнца. Летом, когда она, держа Итамара за потную руку, вела его по душной и липкой улице в школу, на ней была широкополая шляпа и серовато-белый костюм, и он был горд, чувствуя себя так, будто его сопровождает королева. И оба они смотрели на Ури, в его коротких шортиках и с длинными волосами, который убегал далеко вперед.

«Вот твое будущее, – думает он, – бассейн, розы и вежливая горничная, которая работает на парня, чьи мысли простираются далеко за пределы дозволенного, а сам он зажат в рамки – узкие, душные, как клетка».

– Мне нужно все обдумать, – резко прерывает он восторги Наамы по дороге домой.

– Итамар, – говорит она тем сдержанно-раздраженным тоном, которому научилась на курсах коучинга. – Ты реализуешь свою мечту. Это важное повышение, которого ты так долго ждал. Это была твоя мечта! Что случилось?

– Я иногда чувствую себя здесь чужим!

Наама гладит его по руке.

– У тебя стресс, и это естественно, но ты замечательно справишься. А я найму няню и не буду к тебе приставать, когда ты возвращаешься домой. Я не стану усложнять тебе жизнь. Я с тобой. Вместе мы всё одолеем.

Итамар думает о своем отце, который так и не увидел, насколько он успешен. Даже если бы еще был жив, может по-настоящему бы все равно не понял. А мама… чем успешнее он здесь, тем несчастнее она там. Его дочь превращается в избалованную американочку, которая считает своего отца до неприличия провинциальным. Он вспоминает, как его отец ходил на рыбалку с Ури. Дай бог, чтобы у него были такие отношения с Ариэлем. Но поди объясни американскому парню, в чем разница между тель-авивским «Хапоэлем»[41] и тель-авивским «Маккаби»[42]. Здесь все увлекаются бейсболом, а он даже правила выучить не успел.

– Ты понимаешь, что у тебя все получилось?! – восклицает Наама, поворачиваясь к нему всем телом и поглаживая его плечо. – Это потрясающе. Видел, как ты ему нравишься? Даже от твоего акцента они без ума. – Она посмеивается над тем, как его босс передразнивает его ивритский акцент.

Наама колеблется, стоит ли говорить с ним о покупке дома.

– Ты права, – говорит он, – я должен чувствовать себя счастливым. Не знаю, что на меня нашло.

– Так давай отпразднуем.

– Я хочу домой, – бормочет Итамар.

– Хочешь, я сяду за руль?

– Это не мой дом.

– Может, хватит? Кто там тебя ждет? Кто? Все твои друзья будут счастливы навестить тебя здесь. Провести с тобой вечер, вместе полущить семечки. Здесь. В Америке. Только пригласи их и увидишь, как они прискачут и как будут тобой гордиться. И да, может, даже малость позавидуют. Это самый крутой дом, который у тебя мог быть, Итамар! И ты построил его своими собственными руками. Своим талантом и мастерством.

– Когда мы решим, что хватит?

– Да почему мы должны говорить, что хватит? Почему нельзя продолжать жить этой хорошей жизнью?

– Значит, мы прощаемся с Израилем? – спрашивает Итамар. – Так, выходит?

– Зачем смотреть на это с такой точки зрения? Мы на стадии релокации.

– Мы приехали на год. Прошло шесть, – говорит Итамар, понимая, что так и не бросил здесь якорь. Все взято в аренду: дом, машина, даже часть мебели и электроприборов.

Наама задремала. Красное вино всегда ее усыпляет. Он рад тишине. Внутри у него такой хаос, такая мешанина противоречивых голосов. Повышение по службе, вопросы по поводу дома и приближающийся День памяти толкают его принять решение. Но прежде всего он должен понять, чего он на самом деле хочет. Для себя. Даже в этот час на автострадах вокруг города полно машин, спешащих по мостам и развязкам, и красные и белые огни и фары напоминают клетки крови, текущие по венам этого места, бесконечное переливание крови в этой стране великих возможностей. «Как легко здесь затеряться, – думает Итамар, – стать частью толпы, исчезнуть».

Когда он был маленьким, люди говорили, что если в Америке ты умрешь посреди улицы, никто не остановится. В некоторых районах это, может, и правда. Но в большинстве случаев это не так, кто-нибудь обязательно вызовет полицию. Но пока ты жив, в твою жизнь здесь не вмешиваются. Стыдно признаться самому себе, но иногда ему, да, хотелось бы, чтобы его увидели. Чуть-чуть похвастаться. «Эй, гляньте на меня! Я – мелочь пузатая, откуда-то с Ближнего Востока. С ужасным акцентом и сносным словарным запасом, я все одолел. Добился своего. Я встал на ноги». Но правда в том, что здесь это никого не волнует, никто не поймет, что это за «серебряный поднос»[43], на котором тебе подана удача. Нет, он не хочет быть еще одной крошечной клеточкой крови в венах этого чужеродного тела. Ему осточертел этот английский, эта игра. Ему трудно, и он чувствует себя чужаком рядом со своими американскими детьми, рядом со всеми этими людьми, как будто это игра или грандиозное представление, а ему хочется вернуться домой и снять ботинки. Нацепить сандалии. Вьетнамки. Прогуляться по бульвару до моря, посидеть на пляже, окунув ноги в песок, вдохнуть соленый ветерок, полюбоваться на израильских женщин, у которых свобода, которую они даже не ценят; свобода в том, что не все так уж соблюдено, и волосы не столь ухожены, и ботокс не обязателен, а они все равно сексуальнее любой женщины, выходящей из американского фитнес-клуба.

Ему ясно, что уже сейчас Дана не согласится и возненавидит Израиль, а с каждым годом ее возражения против отъезда из Америки будут все сильнее. Наама скажет, что он спятил, и до самой смерти не перестанет считать деньги, которые они потеряли. Будет перечислять все, от чего они отказались. Это будет крест потяжелее креста из-за мамы, который он носит у себя на спине. На мгновение он злится на Кармелу, на ее нежелание его с него снять. По-настоящему его отпустить. Но мгновение спустя он вспоминает, как она выглядела во время его последнего визита: увядшая, иссохшая, похожая на тень. Ее печаль проникает в него издалека, и Итамару хочется подбежать к ней и обнять. Попросить прощения за то, что оставил ее в таком ужасном одиночестве.

Он не хочет быть похожим на тех людей, что собрались у босса на вилле, тех, что хотят еще и еще, и достичь, и захапать, и заиметь, а эта гонка никогда не кончается, потому что всегда найдется тот, у кого больше. Еще больше. Намного больше. Это понимание окутывает его, как мягкое одеяло. Здесь не покоряют вершину. Вы карабкаетесь и карабкаетесь, но никогда ее не покорите.

Итамар хочет домой.

Из зеркала на Ирену смотрит усталая женщина, пожилая, с растрепанными волосами, будто попавшая в шторм. Она трижды меняет блузки. Эта слишком узкая, та с чересчур глубоким вырезом, а третья слишком черная. В четвертой ей удобно. В воздухе тишина, та, что в конце праздника. Всего через несколько часов появятся первые три звездочки на небе, и можно начинать есть мучное. Она собирается подняться, чтобы помочь Михаль с подготовкой к мимуне[44]. Вчера она у нее была, но почти ничего ей не сказала, только, что сломался телефон, и она воспользовалась мобильником Михаль, чтобы позвонить и послать эсэмэс Нине, но та не ответила. И на сей раз никаких синих значков.

Во время пасхальных каникул она дважды ходила в торговый центр, чтобы купить телефон, и оба раза эта тень следовала за ней по пятам. Один раз она его проигнорировала и вошла в магазин, а он бессовестно зашел следом за ней. Она просто сходит с ума. Дома, без телефона, она сама не своя от тревоги. Завтра купит новый телефон, даже если он за ней и последует. И если он попытается что-то ей сделать, она закричит.

Ирена написала Нине по-русски, что, если у нее проблемы, пусть позвонит Михаль, у той телефон всегда при себе. Затем она удалила это сообщение с телефона Михаль и сказала ей, что с Ниной все в порядке. Она в Эйлате.

– Уж точно вернется сгоревшая дотла, – рассмеялась Михаль, хотя Ирена и вызвала у нее тревогу.

Ей было ясно, что та чего-то недоговаривает.

Ирена ждет вечера, у Михаль соберется много гостей, и она попытается выяснить, что они знают, понять, о чем болтают в городе. Ей нелегко находиться среди людей, тем более в них нуждаться. Еще пара минут, и весь дом заполнится гостями Михаль и теми, кто придет к другим соседям, и все начнут переходить из дома в дом, и весь квартал превратится в одну большую тусовку. Веселая музыка, все в красочных нарядах. Это всегда самая яркая ночь. Только ее мозг носится, как санки по снежной горке, – где Нина, что с Ниной, почему она не звонит, и чего хочет Шмуэли? Что его на самом деле беспокоит? Он явно скрывает что-то серьезное, а у Ирены даже намека на этот счет нет. Если бы можно было рассказать Михаль! Но нельзя. Ни в коем случае. Она просто будет рядом с ней, поможет ей с подносами еды, и все. Михаль знакома со Шмуэли. Она знает, что Нина с ним. Сначала Ирена пыталась это скрыть, но смысла не было, половина квартала только о них и говорила, а другая половина говорила о них чуть меньше.

«С этим ничего не поделаешь, – сказала ей Михаль во время того разговора. – Знаешь Ромео и Джульетту? Так оно бывает: когда ты влюблен, твой мозг замирает. Мозга нет. И у мужчины, и у женщины. Нужно подождать, и это пройдет. Только не ссорься с девчушкой».

Да как с ней не ссориться? Как?

«Заткни ты в себе эту свою иноземную жесткость! – сказала она Ирене. – Твоя дочь – абсолютная сабра. Абсолютная. Кроме кожи лица да и еще этой худобы, которая там у вас, у россиян, черт вас всех побери… Пока вы не понаехали, они думали, что это мы, марокканки, красотки».

«У него семья! – крикнула Ирена, выпучив на нее глаза. – Он женат!»

«Ну и что! – в отчаянии всплеснула руками Михаль. – Ты никогда про такое не слышала? Здесь, в квартале, немало баб, которые бы не прочь завернуть всех вас обратно в Россию, чтобы вернуть мужей домой».

«Я никогда ничьих мужей не забирала».

«АМАН, отдел 3060![45] – рассмеялась Михаль и добавила: – Вот и дура!»

А Ирена, которая понятия не имела, что такое «отдел 3060», сказала, что не смешно. «Я ее убью. Скажу ей, что не позволю».

«И она тут же тебя послушалась!» – сказала Михаль.

Нина не собиралась расставаться со Шмуэли из-за того, что мама не разрешает. После их первой из-за него ссоры Ирена пришла к Михаль в слезах, и та ей сказала: «Лучше всего, если ты над этим посмеешься. Она умница, твоя Нина, она очухается от этого безумия. Пройдет еще месяц. Два месяца. Главное, чтобы не залетела. Ты об этом позаботилась? Что-то ей купила?»

– Не говори такое, даже в шутку! – сказала Ирена.

– Ты с ней поговорила?

– Она приличная девочка.

– Чего, по-твоему, он от нее хочет? Вместе делать уроки? Проснись, детка!

Ирена задохнулась. Она даже представить себе не могла, что они – пара. Представить, что он прикасается к ее девочке. К ее хрупкой маленькой девочке. Но она поняла, что обязана поговорить с Ниной. Обязана. Только вот как?

– Что я ей скажу?

– Веди себя ласково, – сказала Михаль, – и улыбнись, и скажи: «Я с тобой, дочурка», и отведи ее к какому-то врачу, чтобы дал ей таблетки. Это важнее, чем сидеть здесь на моей кухне и мыть пол своими слезами.

И Ирена попыталась. Сперва она действительно пыталась не читать Нине мораль, но это ее душило, и иногда она начинала ее поучать. Мягко. «Это не для девочки твоего возраста, Нина, ведь есть же твои ровесники, такие хорошие мальчики!»

Нина в ответ кричала. Ее нежная, воспитанная Нина! Вдруг у нее открылся рот, как унитаз, и сердце Ирены рвалось на куски. Она старалась молчать, до той ужасной ссоры, последней, в тот день, когда Нина взяла чемодан и ушла. А теперь, кто знает, где она и что с ней случилось.

Ирена выглядывает из окна и видит его, он там. Тот, кого послали за ней следить. Она не знает, тот ли он, что и раньше, или же все солдаты этой бригады носят одинаковые мундиры.

Она выходит на лестничную клетку, но страх такой, что нечем дышать, и она понимает, что сейчас видеть людей не способна. Ирена развалится на куски, сил нет, и она возвращается к себе в квартиру.

– Ты ему позвонил? – спрашивает Иланит у Ашкенази, встретив его в участке. Хоть и боится, что он на нее наорет за то, что вмешивается.

– Кому?

– Шмуэли.

– Да. Он мне не ответил. Попробую еще раз. – Им обоим ясно, что он попытался, а потом начисто про это забыл.

– Может, мне зайти и поговорить с мамашей?

– Да. Подскочи завтра. Хорошая мысль. Да я и не сомневаюсь, что завтра увижу его в парке.

«Облом!» – пишет Рои Нине, после того как она объяснила, что отныне самое дальнее, куда она может пойти, – это скамейка на бульваре: оттуда виден подъезд дома и можно убедиться, что Кармела не вышла.

«Сегодня ночью – мимуна. У меня есть приятель, мы каждый год всем скопом к нему ходим». Ему жутко хочется отпраздновать мимуну вместе с ней. Он представляет себе, как они танцуют вдвоем, и вокруг них – толпа, и все разноцветное, и полно шарфов, но она права. Кармелу без присмотра не оставишь.

«Все равно идем туда, несмотря ни на что. Будет полно сладостей. Его мать – мастерица на кухне».

Эти слова мгновенно переносят ее домой, к мимуне Михаль, к шуму и сверкающим, украшенным золотом нарядам.

«Спасибо, – пишет она ему. – Обожаю сладости на мимуне».

«Ты знаешь, что такое мимуна?» – удивляется Рои, но потом вспоминает, что на самом деле она не из Америки. «И что, теперь ты решила безвылазно с ней сидеть?» – пишет он.

«Не знаю. Я должна подумать, что делать дальше. Может, после праздника начну искать какую-то помощь. Профессиональную сиделку. Иди к своему приятелю. Отрывайся по полной», – отвечает Нина.

Он мог бы попросить маму немного побыть с Кармелой, но тогда придется заговорить. И она засыпет его вопросами. И слишком много чего поймет, в основном что это не Дана. Что она ею быть не может. Дана гораздо младше Нины. Он вертит это имя на языке.

С соседней крыши доносятся звуки традиционной праздничной восточной музыки. Она скучает по дому, по всем детям этого дома, которые вместе выросли внизу на улице, по всем сладостям, которые Михаль настряпала для этого вечера. Целую неделю вкалывала и чертыхалась. «Эта гребаная мимуна весь Песах мне испоганила!» – стонала она, пока с удивительной скоростью взбалтывала, месила, раскатывала вкусности своими наманикюренными пальчиками, предварительно сняв с них сверкающие кольца и положив их на полочку.

«А ты наплюй! – говорила ей Ирена. – Побудь хоть раз гостьей у кого-то другого».

«Как это наплюй, как?! – кричала в ответ Михаль. – Ты знаешь, сколько мы за этот день воевали? Пока те с задранными носами над нами хихикали. Ну те, которые из себя строят. Это наша победа, дай тебе бог здоровья! Победа. Это сладость!»

Нине нравилось сидеть с ней на кухне, раскатывать липкое тесто, раскрашивать его пищевыми красителями, обмакивать в кунжут и кокосовую стружку, облизывать покрытые медом пальцы. Ей нравились яркие восточные платья с позвякивающими монетками и Михаль, то напевающая, то плачущая, почему у нее только мальчишки. «И кто будет всем этим заниматься, когда меня не станет?» А Ирена говорила: «Твои невестки». Но при одной мысли, что какие-то девки могут отнять у нее ее принцев, Михаль приходила в ярость и кричала: «Пусть только попробуют!» И Ирена смеялась. Михаль говорила, что будет не такой. Не как ее свекровка, дай ей бог здоровья, и да продлит он ее дни, но лучше бы она не так часто бегала их навещать.

В праздник гости уже еле дышали, пока доползали до верха, и потому муж Михаль каждый год ругался в мэрии и с инспектором по реновации домов, а потом клялся, что в следующем году этому позорищу придет конец. Если в доме не построят лифта, он меняет квартиру. Как будто это кого-то пугало. И люди продолжали карабкаться и карабкаться по ступенькам, а потом поднимались на крышу и тут же забывали про эту бесконечную лестницу, потому что вокруг ветерок, и музыка, и пиршество лакомств, а какую потрясную лужайку он там разбил, и какой красивый стол накрыла Михаль со всеми этими своими фирменными джемами! Сыновья Михаль помогали свекрови подняться по лестнице. «Какие внуки, – говорила ей бабушка, – все в отца, каждый – душа-человек! Он тоже был таким ребенком, добрым, как они». А в конце года построили лифт. И Михаль проклинала всю эту пылищу, которая месяцами висела столбом. Нина думает о том, что сейчас все у Михаль, и вдруг до нее доходит, что это мысль. Она ведь может позвонить Михаль. Ирена, конечно, тоже там.

Ожидая Ариэля возле джамбури[46], Наама просматривает фотографии в своем телефоне. Она смотрит на фотографию Итамара. Прямой красивый нос. Слегка расплывшийся подбородок. Брюшко. Он здесь прибавил в весе. Здесь жрачка на каждом углу, гигантские порции. Америка. И она думает, что недостаточно часто говорит ему о том, что его любит. И что счастлива. Что ей больше ничего не нужно. Может, просто немного больше сил. «Наверно, стоит сходить к диетологу, – думает она, – энергии у меня маловато».

Последние несколько месяцев она ходит на пилатес с подругами-израильтянками. С американками у нее было ощущение, что все как-то вроде. Вроде бы вот-вот. Вроде бы приятно. Немножко вымученно. С израильтянками она чувствует себя как дома. Они могут смеяться и сплетничать, и никто не считает, что так нельзя.

Она ждет здесь то Дану, то Ариэля, мама-шоферица. Качество жизни в обмен на саму жизнь. Это налог, который приходится платить. «Большой дом, все просто и комфортно, бери все это изобилие, посулы и мечты, – говорит американский черт, – а взамен отдай мне свою жизнь. Откажись от самореализации, от тех дел, выполнение которых казалось тебе обязательным, а здесь ты научилась их отодвигать». Домашняя хозяйка на колесах с прислугой три раза в неделю. Это вызывает привыкание. А самое странное – она от этого счастлива. Только что подруги из Израиля порой спрашивают: «Так чем же ты занимаешься?» И поди объясни им, что здесь так принято, что многие женщины с учеными степенями, окончившие лучшие университеты, чьи родители потратили все свои сбережения на оплату их обучения, сидят возле джамбури и чувствуют себя состоявшимися и счастливыми. Есть и женщины, которые работают, но ничего страшного, если ты этого не делаешь. «У вас должна быть какая-то роль в обществе», – сказала Зипи, объяснив, что это как бы часть входного билета, и Наама решила, что она возьмет на себя ответственность за библиотеку на иврите. Она уже назначила встречу с руководителем Еврейского общинного центра. Возможно, позже она организует мастер-класс по написанию текстов на иврите или книжный клуб. Раньше она читала больше, но с тех пор, как появились дети, разве есть время? Она начала составлять список, сколько женщин здесь читают на иврите, чтобы выяснить, нужно ли заказывать израильские книги или книги, переведенные на иврит. Она все еще не может получать удовольствие от книг на английском. Чтение на иврите ей нравится. Иврит проникает в душу. Будит воспоминания. Иврит смыкается со всеми ощущениями и воспоминаниями. Запах сосен, когда она читает о лесах. Влажный воздух Тель-Авива. Гимн. Кибуц. В английском языке ничего подобного нет. Вопрос, хватит ли экземпляров каждой книги для книжного клуба? Может, стоит сперва поговорить с женщиной, которая открыла здесь израильский книжный магазин; она узнает, сколько людей, говорящих на иврите, хотят вступить в него.

Нина находит в интернете домашний номер Михаль. Она уже много лет не звонила по номеру с кодом города 08. «У кого еще есть городской телефон?» – гадает она, ожидая, пока кто-нибудь возьмет трубку. Телефон звонит и звонит. Никто не отвечает, и она продолжает попытки, пока кто-то наконец не берет трубку. Нина слышит музыку и шум голосов и кричит: «Алло, алло!» – но звонок отключается.

Она набирает снова и снова, и наконец кто-то снимает трубку. Она слышит, как кто-то барабанит по дарбуке[47], и вспоминает, что Ронен, сын Михаль, всегда сидит на крыше среди гостей со своей дарбукой и не переставая барабанит, пока ашкеназы не начнут на него кричать из своих окон.

Голос маленького мальчика отвечает:

– Алло?

– Кто это? – спрашивает она.

– Рами, – отвечает мальчик.

– Рами, позови Михаль. И не вешай трубку. Ладно?

– Я ее не знаю.

– Позови кого-нибудь из взрослых к телефону.

– Корал! – кричит он. – Корал, иди сюда, тут кто-то просит.

Трубку берет Корал – тоже маленькая девочка. Уходит, возвращается и говорит, что Михаль занята, нервничает и спрашивает, кто звонит. Нина просит позвать к телефону Омера. Они идут его искать. Проходит час – она все еще с трубкой у уха, а на заднем плане гремит дарбука Ронена, и ей уже хочется закричать. Наконец Омер подходит к телефону и говорит:

– Алло, кто это?

Какая радость услышать его голос.

– Омер, это Нина. Послушай. Это секрет, так что никому ничего не говори. Ясно?

– Что случилось? – спрашивает он и, не дожидаясь ее ответа, добавляет: – Твоей мамы здесь нет.

– Почему нет? – тут же очень встревоженно спрашивает она.

– Устала. Ей не захотелось.

– Ты ее видел?! – спрашивает Нина.

– Где ты вообще? Приходи, мама напекла потрясные муфлеты[48].

– Ты разговаривал с моей мамой?

– Мама послала нас ее пригласить, но она не захотела, а потом отправила нас обратно, чтобы мы принесли ей сладостей, и мы заставили ее хотя бы открыть дверь. Честно, она вроде обрадовалась сладостям. Но ты же знаешь мою маму, она, конечно же, послала нас снова, чтобы мы настояли, но твоя мама сказала, что мы хорошие дети и все в порядке, она просто устала, и чтобы мы оставили ее в покое.

– С ней было все в порядке?

– Да, ты же знаешь свою маму. Она не то чтобы хохотушка.

Нина с облегчением улыбнулась. Ее мама дома, они ее видели.

– Омер. Дир балак![49] Если ты кому-то скажешь, что со мной разговаривал, я оторву тебе голову!

– Да на фиг ты мне сдалась, дура чокнутая!

– Сам ты чокнутый.

– Тогда давай поженимся!

– Размечтался, сосунок! Ни за что, никогда!

– Еще поглядим!

– Ой, жуткий шум. Ничего не слышу. Пока.

Нина опускает голову на подушку. Звуки дарбуки, доносящиеся с соседней крыши, как нельзя лучше вписываются в ее мысли о доме, и внезапно все кажется чуть менее угрожающим. Вот пожалуйста, Омер может ей помочь. Теперь она знает, что с Иреной все в порядке. Но чем больше она об этом думает, тем слабее уверенность. В общем-то, какова истинная причина, по которой Ирена не поднялась к Михаль? Может, скрывает черно-синие отметины? Кто знает, что с ней сделал Шмуэли. И в голове проносится все больше и больше вопросов и страхов, но она старается убедить себя, что нервничать не стоит. Если бы что-то было не так, Омер бы сказал. Но что он понимает? Может, Шмуэли вообще сейчас у мамы в доме. Держит ее в заложниках, чтобы заставить молчать.

Ирена достает большую связку ключей и открывает дверь детского сада. Слава богу, каникулы закончились. С тех пор как Нина сбежала, все пошло наперекосяк, но эта последняя неделя каникул – она самая ужасная за всю ее жизнь. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что все это бред, кошмарный сон. Но нет. И эта тень, которая от нее не отходит, следит из своей машины за каждым ее движением. Первые пару дней она боялась, что он на нее нападет или попытается что-то с ней сделать, но он просто следовал за ее автобусом. Три остановки до дома Тальки и обратно. Теперь, окруженная куклами, игрушками и книгами, которые ее успокаивают, она выглядывает в окно и видит, что он там.

После бесконечных попыток дозвониться до Нины и по прошествии стольких дней ей ясно, что та сообщений даже не получает. И хоть ее собственный телефон у Шмуэли – и он, конечно, ждет, когда Нина ей позвонит, – и хоть она знает, что Нина все равно не ответит, первое, что делает Ирена, вернувшись в детсад, – снова набирает Нину. Ответа нет. Отключен. Очередное разочарование, когда она слышит: «Набранный номер не обслуживается». Потому что она так надеялась… Ирена говорит себе, что нелогично ждать от Нины ответа, потому что, если бы она ответила, Шмуэли, этот кусок дерьма, тут же бы ее нашел. На самом деле именно это подбадривает ее каждое утро – что она видит эту тень. Это доказывает, что Шмуэли ее Нину все еще не нашел. То есть ее Нина от него скрывается. Но где она? Где? И что с ней? Душа Ирены рвется на куски. Она понимает, что ей не под силу играть в эту игру. Слезы вот-вот хлынут из глаз, сердце колотится в панике, по ночам она не может проспать больше получаса, и потом просыпается, дрожащая и испуганная.

Ирена открывает окна, проветривает помещения садика, которые были закрыты больше недели, расставляет по кругу стульчики, на которые скоро сядут маленькие невинные детки и заполнят пространство своим милым шумом. Она любит проводить здесь утро, время, пока еще не началась обычная суета. Скоро прибудет охранник Менахем, а за ним и родители, которые приводят своих малышей, радуясь возможности после каникул от них избавиться. Она заметила, что после каждого праздника родители становятся более благодарными и чаще улыбаются персоналу. Долгие дни, проведенные с малышами, их измотали, и они просто не дождутся, когда смогут на несколько часов их спихнуть и вернуться к своей работе.

По утрам обычно приходят папаши. Это их миссия. Так они могут поставить галочку в графе «забота о детях» и до самого вечера торчать на работе. Свою часть отцовского долга они выполнили. Они отвели ребенка в детский сад. Ирена на них не сердится, они такие милые, такие молодые, с такими сонными от недосыпа глазами, несколько часов в сутки недоспали. Детки так к ним тянутся. Она сознается себе, что завидует, ей ведь так хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто бы помог с Ниной, протянул руку помощи, поддержал в расходах и разделил заботы. Про любовь она и думать не смеет. Вот и влюбилась ее Нина – и так же быстро оказалась отброшена, словно туалетная бумага, что летит по полю, цепляется за колючку и треплется на ветру. Слезы катятся по лицу ее Нины. Как с ней такое случилось? Как она могла так вот от нее убежать? И где она? У Ирены болит живот от сладостей, которые прислала ей Михаль. Она уплетала их ночью, когда в очередной раз не могла заснуть.

В кабинете Шоши звонит телефон. Ирена не обязана отвечать. Она позволяет ему звонить. А потом думает, что вдруг это кто-то из родителей хочет проверить, открыт ли садик сегодня. Ирена уже знает, что мимуна – это выходной по выбору и некоторые родители точно не знают, что делать. Она вбегает в кабинет, но звонки уже прекратились. Через несколько минут звонок раздается снова. Ирена снова бежит в Шошин кабинет.

– Алло?

– Мама?

– Нина! Нина! – Она не верит своим ушам. У нее дрожат ноги. Она садится на стул. – Нина!

– Ты в порядке?

– Да. А ты в порядке?!

– Да.

– Я так волновалась!

– Я тоже.

– Мой телефон у твоего парня.

– Я знаю. Он не мой парень.

– Где ты? У тебя есть еда? Есть где переночевать?

– Да, мам. Не волнуйся.

Тишина.

– Нина? Ниночка? – шепчет Ирена. – Моя маленькая Ниночка. С тобой все в порядке? Ты в порядке? Ой, как я волновалась!

– Я так волновалась за тебя! – Нина плачет.

– Я волновалась за тебя! Я тебя люблю. Сильно-сильно. Малышенька моя. Возвращайся домой. Пожалуйста!

– Я не могу.

– Почему, Нина? Что он с тобой сделал? Ты здорова? Дай мне номер телефона, чтобы я могла с тобой связаться.

– Я не хочу, чтобы у тебя был мой номер. Не хочу, чтобы кто-то знал, где я нахожусь.

– Почему?

– Слишком сложно объяснять.

– Нет ничего сложного. Сложно, только когда ты не со мной. И это тяжело. Я не живу. Не хочу жить, когда тебя нет рядом. Не хочу! Ты не знаешь, как я с ума сходила, ядрена вошь! У меня разрывалось сердце. Ты точно в порядке?

– Погоди, я подумаю, что делать, – говорит Нина.

– Дай мне свой номер. Чтобы, если что-то случится, я могла тебя найти.

Нина смотрит на холодильник. На магнитике минимаркета есть номер телефона для доставки. Она диктует Ирене этот номер.

– Попроси Рои. И скажи, что тебе нужна Дана Кармелы.

– Погоди-погоди, я записываю.

– Мама, – говорит Нина, – я люблю тебя. Сильно-сильно.

– И я тебя. И прости меня, доченька.

– Нет, мам, это ты прости меня. Мне очень жаль.

– Я к тебе приеду. Где ты? Скажи мне куда, и я приеду.

– Он за тобой следит?

Ирена на мгновение замолкает. Ей хочется солгать, чтобы поехать к Нине, но она понимает, что на самом деле она не в курсе, что происходит.

– Да. Кто-то за мной следит, – говорит она.

– Дай мне подумать. Сейчас я правда в порядке. Честно! – говорит Нина и вешает трубку, прежде чем расплачется.

– Что случилось? – спрашивает охранник Менахем, когда заходит поставить свои вещи и видит, что она плачет.

– Ничего, – отвечает Ирена и хочет сказать ему, что плачет от радости. От счастья. С ее Ниной все в порядке. С ее Ниной все в порядке.

– Чтобы такая красивая женщина, как вы, и по пустякам плакала?

Она поднимает на него глаза. Как много лет никто не говорил ей, что она красива. Много лет. Она так давно не чувствовала себя красивой.

– Берегись, Менахем! Еще расскажу твоей жене.

– Она знает, что я не ослеп, а только женился.

Начинают собираться родители со своими детьми, приходит и остальной персонал. Ирена идет на кухню приготовить завтрак и составить список блюд для детского обеда. Она слушает голоса родителей, болтающих с воспитательницами о каникулах, и детей, которые начинают плакать, и родителей, которые обещают им подарки, если они не будут плакать: «Я приду в обед, и мы купим тебе мороженое». У нее такое чувство, будто с души свалилось две тонны. Она с улыбкой выходит поприветствовать детей и спрашивает охранника Менахема, не хочет ли он кофе.

– Чего это ты так разулыбалась? – спрашивает он.

– Плакала – плохо. Улыбаюсь – плохо. Что же хорошо?

– Когда улыбаешься – это хорошо, – отвечает он.

Ирена говорит ему, что рада вернуться, а он отвечает, что она чокнутая, раз любит работать.

– Мы всей семьей ездили к Галилейскому морю, – рассказывает Менахем. – Ночевали в палатке. Я бы запросто мог покайфовать там еще месяцок.

Находиться вне дома, с кучей людей вокруг, спать в палатке среди комаров – все это ей кажется очень далеким от отдыха, и ей не хочется слушать про его отпуск и не хочется завидовать людям, которые уезжают в отпуск. Несколько лет назад они с Ниной ездили в Эйлат, девчонка была так счастлива, что Ирена подумала: как жаль, что они не ездили раньше. Она встретила там столько русских. В том числе и того, кто пытался к ней приблизиться. Тогда она по-настоящему испугалась. А теперь жалеет, что отказала, – ей не хватает этого чувства, того самого ощущения, что она кому-то нужна, что ее хотят. Для чего она себя бережет? Можно подумать! Тоже мне, святая! Почему бы и не понаслаждаться и не порадоваться? И чтобы был воздыхатель. Все, ей нужен воздыхатель! Теперь, когда она знает, что с Ниной все в порядке, она хочет начать жить. Она уже думала, что ее жизнь кончена, потому что без Нины лучше умереть. Но вот Нина ее ищет, о ней беспокоится и от нее не убегает.

Ирена улыбается про себя, выглядывает на улицу и видит, что тот сидит в своей машине. Ее преследователь. Тень. И она улыбается. Пускай себе тащится за ней. Его головная боль. С ее Ниной все в порядке. Как по ней, пусть ходит за ней по пятам всю оставшуюся жизнь, главное, чтобы не ходил за Ниной.

– Шалом! – В участке появляются двое, в штатском, но входят уверенным шагом. – Ашкенази здесь?

– Вы кто? – спрашивает Иланит.

– Департамент расследований, Тель-Авив, – отвечают они, и один из них предъявляет свое удостоверение. Она думает, надо же, какие бравые! В штатском, а ведут себя так важно.

– Сейчас проверю, здесь ли он, – говорит она, поднимая рацию. – Ашкенази. Босс. Вас ждут в приемной.

– Через полчаса буду на месте.

– Ладно, босс.

– Скажите ему, пусть поторопится, – говорит тот, что постарше, тот, что удостоверения не предъявлял.

– Я такого своему начальнику не говорю, – отвечает Иланит, вздернув подбородок в попытке показать, что они ей тут не командиры.

Младший хочет что-то сказать, но старший успокаивающе кладет руку ему на плечо и ей улыбается.

– Могу предложить вам кофе.

– Отличная мысль, – говорит он.

У нее со вчерашнего дня болит голова. Не следовало ей пить.

«Завтра у меня утренняя смена, – сказала она мужу, когда он принес ей еще одну рюмку.

«Скажи, теперь у тебя всегда так будет?» – спросил он.

«Нет, – рассмеялась она. – Будет еще страшней, когда займусь расследованиями. Ты меня вообще не увидишь».

«И чего это я с тобой спутался?» – обнял он ее, и они рассмеялись и выпили. Много. Он без ума от нее и гордится ею. И хотя его уже достали ее смены даже по выходным и кислое выражение лица его матери, когда он снова пришел на седер с девчушками и без Иланит, мол, как это женщина оставляет мужа в праздник одного, он умирает от того, какая она штучка в этой униформе.

Иланит так рада, что работает в полиции. Это была ее мечта. Она настояла на том, чтобы пойти на тесты и прослушать курсы. Ее не волнует, что все, включая ее собственную мать, которая никогда в нее не верила, считают ее просто полицейским клерком. Иланит знает, что ее повысят и поставят на расследования. У нее нет ни малейших сомнений. Этим утром она тоже явилась на работу с радостью. Девочки уже две с половиной недели на каникулах. И это большая удача, что ее мать согласилась взять сегодня и старшую тоже. Малышку она отвела в детский сад, слава богу, несмотря на мимуну, он сегодня открылся. А потом она поспешила в участок. Только вот голова все еще болит.

Она как раз сварила себе чашечку кофе и села за стойку, просмотреть газеты, которые только что пришли. На первых полосах цветные фотографии политиков, которые едят муфлеты, поют в фесках на голове и бесконечно улыбаются. Она вспоминает, сколько сладостей слопала, и готова себя убить. Она обязана похудеть, уже с трудом влезает в 42-й размер. Главная проблема – это попа. Вот почему она упорно ходит на каблуках. Только здесь она своего естественного роста. Потому что так принято в полиции.

– Во сколько вы выехали к нам? – спрашивает Иланит.

– Без четверти шесть.

– Если бы позвонили, мы бы уже сорганизовались. Вы какой пьете? Турецкий? Эспрессо?

– Это ж надо, эспрессо! – говорит тот, что моложе.

– Да, эспрессо пьют не только в Тель-Авиве, – говорит она, улыбаясь ему. – Ашкенази привез кофеварку. Свою, из дома. Вы его знаете? Может, мне назвать ему ваши имена?

– Нет. Желательно не по связи.

– Я сам приготовлю себе кофе, – говорит тот, что постарше, и идет с ней к кофеварке. – Скажите, вам известен некий Шмуэли?

– Джонни Шмуэли? Да его все знают, – отвечает она, думая, как странно, что именно его они ищут.

– И как он?

– Не хочу хлопот с Ашкенази. Почему вы спрашиваете?

– Разговор про Шмуэли может навлечь на тебя хлопоты с Ашкенази?

Этот пожилой следак вроде бы симпатяга, но уж слишком доволен собой. У нее звонит телефон. Ашкенази спрашивает, кто его ждет, и она протягивает трубку следаку.

– Это по поводу того, что произошло в Тель-Авиве, – представившись, говорит ему следак. Она мысленно зазубривает его имя. Рон Даниэли. – Приедете и по-тихому здесь поговорим.

Она улыбается. Ашкенази им не верит. Иланит видит, как к участку подъезжают патрульные машины, и все пытаются выяснить, кто эти чуваки и зачем они здесь. И, слава богу, Ашкенази появляется очень быстро, и они втроем заходят в его кабинет.

Все, кто в участке, подходят к Иланит спросить, в чем дело. Здесь давненько ничего не случалось. И теперь все на взводе, понимая, что тут произошло нечто такое, что могло бы оправдать внезапный приезд следаков из Тель-Авива, просто она не хочет рассказывать. И что больше всего беспокоит, так это то, что из кабинета Ашкенази не доносится никаких криков.

– Так что же они сказали? – спрашивает один из полицейских-ветеранов.

– Дожидались Ашкенази.

– Чего хотели?

– Кофе.

– Ну ты и заноза!

– Не хочу связываться с Ашкенази, – говорит Иланит. Они понимают, что она что-то скрывает. Таковы они, копы, у них особый нюх на вранье и отмашки. Теперь они знают, что она знает, зачем эти следаки приехали из Тель-Авива, просто не хочет рассказывать.

– Ну погоди, пока тебе что-нибудь не понадобится, – говорит Лирон, компьютерный эксперт, который уже подключился к сети и яростно печатает, пытаясь понять, что все это значит.

Следак постарше говорит:

– Да мы все равно скоро обо всем узнаем. Так что нечего тут выпендриваться!

– Послушай, я здесь новенькая. Если я что-то ляпну, Ашкенази тут же внесет меня в черный список, – говорит она, – и я застряну за этим столом до самой пенсии, пока не превращусь в полицейскую каргу, которая выписывает штрафы соседям за то, что не завязали мешок с мусором. А это не то, чего я хочу.

Иланит знает, что, прояви она хоть каплю страха, ей в участке конец, но их зазнайство ее раздражает, и она решительно встает, подходит к двери начальника и стучит.

– Кто там? – нетерпеливо спрашивает Ашкенази, когда она входит.

– Кофе, начальник? – спрашивает она, и гнев на его лице сменяется гордостью. Так и должно быть. Пусть видят, как его здесь уважают.

– Да, – отвечает он ей. – Как всегда. Кому-нибудь еще?

– Кофе я уже попил. Спасибо, – говорит тот, что постарше, глядя ей в глаза. Она смущена, много времени прошло с тех пор, как незнакомый мужик смотрел на нее так – оценивающе.

– Значит, его не задерживать? – слышит она вопрос Ашкенази, когда возвращается с кофе и печеньем.

Их безразличие раздражает Ашкенази. Он не понимает логики в том, чтобы держать это в тайне. Идите и заберите его и пригрозите ему, его бизнесу, скажите, что все расскажете его жене, а если это не сработает, тогда надавайте ему как надо, и он споет вам все свои серенады.

– Нам требуется свидетель, – говорит Даниэли. – В нашей версии больше дыр, чем в канализации сточных вод в Шафдане[50]. У нас нет доказательств. Только тело. Все боятся говорить. У нас есть проститутка, извините за выражение, но это ее работа. – Он виновато улыбается Иланит, и Ашкенази глазами подает ей знак уходить, а Даниэли продолжает: – И она рта не открывает, а только весь день кричит: «Леонид, Леонид!» Имеются соседи, которые несколько раз там его видели. И несколько осведомителей, которые сказали, что на самом деле он – хозяин этого заведения. Больше у нас ничего нет.

Иланит выходит из кабинета и шепчет Цвии из бухгалтерии:

– Подскажи, какой кофе любит Ашкенази? – Она никогда раньше не готовила ему кофе.

– Турецкий, некрепкий, с молоком, – говорит охранник Яков, и Иланит смеется. Самого по себе описания уже бы хватило, чтобы разозлить Ашкенази.

Она начинает связывать концы с концами. Это дело об убийстве. И оно каким-то образом касается Шмуэли, этого игрушечного гангстера, который якшается с отбросами общества. Наркотики и секс – не те, что ассоциируются с рок-н-ролльной свободой, а те, что тянутся за подонками и тварями. Он подсовывает всю эту грязь меньшинствам, живущим здесь, в пустыне, тем, кто и так на обочине жизни. Втягивает их в трясину грабежей, долгов и преступлений, разрушает их семьи, превращая жизнь в бесконечный кошмар. Проработав почти год в полиции, она уже знает, что они собой предсталяют, эти Шмуэли всего мира. Именно они – разносчики яда. Жажда бабла, которая забивает головы парней гнилью, отрывает их от семей, заставляет по ночам взламывать дома, чтобы захапать еще больше денег, накупить еще больше ненужностей, потому что все, что у них на уме, – это мечты о женщинах, кайфе и сексе. Все выглядит таким сверкающим и соблазнительным в красном свете очередной квартиры, где ты пьян или под кайфом. Пока туда не ворвется полиция, потому что соседям это все уже осточертело. Иланит видела, как спасали из этих мест девчонок, которые уж и не верили, что их можно спасти, потому что их невинность подверглась таким жестоким ударам, прошла через такую травму, что все мечты похоронены, и уже неясно, смогут ли они когда-либо вырваться из порочного круга денег и наркотиков. Поначалу кажется, что вырваться из этого круга – дело плевое, но это далеко не так. Она видит, как понуря голову приходят их родители, рассказывают, что когда-то она была красавицей, или хорошей ученицей, или кем-то еще, от кого под их бесстыдными одежками не осталось и следа. А порой не приходит никто – возможно, родители просто сдались. И она видит, как только что спасенные молодые девушки выходят из участка с вечерними сумочками в руках, ибо это все, что у них есть в этом мире, и идти им некуда, кроме как вернуться туда, откуда они только что пришли. И самое печальное – это вид сверкающих машин, которые приезжают, чтобы забрать их обратно, до следующего такого раза.

Иланит думает о той женщине, которая приходила сюда перед седером. Которая искала свою дочь. Ту, что ушла со Шмуэли. Она составляет вместе кусочки этой мозаики и вдруг понимает, что, возможно, на что-то напала. Это наполняет ее гордостью. Есть шанс доказать Ашкенази, на что она способна. Только если все получится. Интересно, где сейчас эта девушка. Она спешит к компьютеру проверить, как звали ту женщину. Она спросит у нее. Но если та просто упомянет имя Шмуэли, они тут же поймут, что это как-то связано с расследованием. Затем она напоминает себе, что это девушка, попавшая в беду, и поди знай. Может, она в опасности. Важные деятели выходят из кабинета Ашкенази. Он провожает их до дверей участка. Тот, что постарше, останавливает ее и спрашивает:

– Где здесь можно вкусно поесть?

И Ашкенази говорит ему:

– Идите к Менахему, в шашлычную. Иланит, расскажи им.

Иланит выходит с ними на улицу, и тот, что постарше, спрашивает ее:

– Какой у тебя номер телефона?

Это выводит ее из себя.

– Эй, кем ты себя возомнил?

Он улыбается и говорит:

– На тот случай, что Ашкенази мне не ответит. – И она понимает, что выставила себя дурой. И оба улыбаются, но он улыбается еще шире.

– Еще встретим вас здесь?

– Судя по всему, да.

– Наберите в навигаторе «Шашлычная Менахема». Когда дотуда доберетесь, зайдите в кафешку, что рядом, называется «Кухня Рахели». Там и правда вкусно. Передайте ей привет, она моя тетя.

– Ты тоже вкусно готовишь?

– Нет. Я покупаю у нее навынос.

Он делает пару шагов вперед, а потом оборачивается и улыбается. Он вспоминает, как же клево было когда-то на маленьком участке. Когда сам был молодым полицейским, о чем не стоит вспоминать, холостым, и все было круто. Сколько времени прошло с тех пор, как он до боли тосковал по Шарон, лишь порой… Вот как сейчас, когда он должен вернуться в пустую квартиру. Сидеть там в одиночестве. Он ведь знает, что это глупо – так страдать, в конце концов ему так хорошо без этих ее бесконечных вопросов. Без этого давления, от которого уже хотелось сбежать. Теперь он спит на матрасе на полу, начинает все сначала. Вот так, ему нужен кто-то типа этой Иланит, которая не будет прекрасной поварихой, которая вообще ничего знать не будет, а просто будет на него смотреть. Ему хочется все бросить и перебраться на какой-то участок типа этого, чтобы жить в глуши.

– Ну? Что скажешь? – спрашивает его тот, что моложе.

– Думаю, это тот самый чувак. Вопрос, как организовать слежку. Пошли поедим у Рахели. Разузнаем о нем побольше.

– Может, лучше в «Шашлычную Менахема»? Они наверняка знают о нем больше.

– Как раз нет, малыш. Они попридержут язык и нам ничего не скажут, а потом побегут и все ему доложат, чтобы повысить свой рейтинг в его глазах. А у этой Рахели, могу поспорить, хватает с ним делов.

– Значит, тебе еще будет о чем поговорить с этой Иланит! – хохочет молодой.

– Отцепись, придурок!

– Поосторожнее, братан. Ты еще не в курсе, что вокруг творится. Осторожнее!

Ашкенази выходит из своего кабинета, надевает солнечные очки, и к нему подходит Иланит.

– Начальник, мне нужно кое-что сообщить.

– Не сейчас, – говорит он ей и кричит своему помощнику, чтобы тот подошел.

– Это как-то связано с этим.

– С чем?

– С этим, – говорит она и видит, что он начинает заводиться – нервно улыбнется и через секунду наорет на нее прямо здесь, на глазах у всего участка, а потому она придвигается к нему поближе и говорит: – Со Шмуэли и с тем, о чем они говорили.

– Пошли, – говорит он ей, и она следует за ним к его машине.

Пока его помощник заводит двигатель, он остается снаружи и спрашивает:

– Что?

– Помните, я вам рассказала, что в праздник здесь была женщина, разыскивающая свою дочь, которая встречается со Шмуэли? И потом она не ответила на мой звонок?

Да, он помнит.

– Я ему позвонил. Попытался разнюхать. Он не понял, чего я хочу.

– Я подумала, может, стоит к ней заглянуть, узнать, что да как. Подскочу к ней домой. Малость порасспрашиваю.

– Давай.

– Ладно, – бормочет Иланит, удивленная, что он не приказал ей не совать нос не в свое дело.

Теперь она немного злится на себя за то, что не поговорила с Ашкенази еще раньше, не выяснила, чем кончилась эта история с мамой и дочкой. Возможно, это как-то связано. Она уже могла быть частью того дела, которое привело следаков аж из Тель-Авива.

Услышав, что с Иреной все в порядке, Нина успокоилась. Наконец-то можно вздохнуть, будто с шеи сняли веревку. В конце концов она ввела номер Кармелиной кредитной карты в свой телефон и с тех пор лежит в гостиной на диване, заполняя пробелы. Сначала она, не логинясь, попыталась зайти в профили своих подруг и прочитать некоторые из их историй и публичных статусов. Но большинство из них были закрытыми. Потом она подумала, что Шмуэли и эта его банда выродков, наверно, понятия не имеют, что такое социальные сети. Она вспомнила пароль, зашла на свою страничку и все увидела. Встречи с приятелями в кафе «Арома» в торговом центре, вечера в заброшенном торговом центре, тусовка в доме Моран с джакузи, которое ее отец установил на заднем дворе, там, где предыдущая вечеринка мгновенно сделала ее популярной. Нина увидела, как все они к ней примазывались, чтобы сделать селфи, и заметила старшеклассника Михаила, как он сидит там с какой-то девчонкой. Это могла быть она, в джакузи у Моран, мечтать о Тель-Авиве и довольствоваться Михаилом и его чистыми поцелуями. Нина снова чувствует себя грязной.

Вдруг ей приходит личное сообщение от Нои. «Что происходит? Вижу, ты онлайн. Придешь послезавтра на экзамен по математике?» И она в страшном испуге, и не отвечает, и удаляет свой пароль. Пытается вспомнить, что у них сейчас за экзамен, и мысль: какой облом, как она облажалась! И в ней вспыхивает ярость, дикая ярость, от которой все мышцы мгновенно сжались, и она вскакивает с дивана и бежит умываться. Может, потому, что она наконец-то узнала, что с Иреной все в порядке, что он ничего ей не сделал, и на мгновение Нина освободилась от страха, волнения и тревоги, потому и позволила себе разозлиться. Разозлиться по-настоящему. Разозлиться на этого урода, который ради своих игр разрушил всю ее жизнь. Теперь она знает, что для него это такая игра. На кого-то запасть. Это его хобби. По уши вымазаться в дерьме, пока страсть не потухнет. Барахтаться в этом, наслаждаться, как в фильмах. А потом пойти дальше. Все вокруг него это знали. Одна она не понимала, что для него это очередное развлечение. Словно он герой боевика с девушкой, прильнувшей к нему на постере. Ей казалось, что она использует его, а это он все у нее отнял. Ее отношения с мамой. Ее экзамены, в которые она вложила столько усилий и все те годы, когда она так усердно занималась, за что и получала прекрасные оценки. Ее друзья. Потому что она в жизни не сможет к ним вернуться. Никогда! Все пропало. Даже если эта история и закончится. Вернуться к ним она не сможет. Они всегда будут думать о ней как о Шмуэлевой шлюхе. Это то, что будут о ней говорить. И по делу. Ведь кто-то из его дружков, что побывал в той квартире и видел, как он с ней обращается, однажды возникнет и им расскажет. И даже если она будет держаться в стороне от этих друзей и просто сидеть дома с мамой, и даже если пойдет в армию или приведет домой парня, кто-нибудь ему расскажет. Всегда найдется кто-нибудь, кто ее узнает. Кто-нибудь, кто сможет рассказать. И на этом все. Ее голова раскалывалась от того, что Ирена пыталась ей внушить. Через несколько дней, при том, что этого с ней не случилось, ее снова дико затошнило, когда все эти картины на нее нахлынули, и ей захотелось блевать. Послезавтра экзамен, и именно там ей бы следовало находиться, заниматься. Быть той девчонкой, которой она была до встречи с ним. До той поры, когда он ее захватил, отобрал у нее мечту стать адвокатом. Потому что как она сможет это сделать без экзаменов на аттестат зрелости? «Только не разыгрывай из себя овечку, – говорит она себе, – ты тоже играла в эту игру. Твоя мама пыталась тебя предостеречь, но нет, ты умнее этой поломойки, этой иммигрантки с акцентом, да, ты израильтянка и знаешь, как всех обвести вокруг пальца. Ты глупая. И дура. Дура». Она бежит обратно в ванную, и ее рвет.

Когда Нина умывается, она смотрит в зеркало и понимает то, о чем до сих пор не задумывалась. Что она спаслась. Сбежала до того, как стало еще страшнее. До того, как она полностью потеряла себя. До того, как Шмуэли и ее тоже им бы швырнул. Чтобы они ею пользовались. Вот что бы случилось, если бы она не сбежала. Пожалуйста, в ту проклятую ночь он уже не вмешивался, когда тот тощий со своим вонючим лосьоном попытался вжать ее голову в свою промежность. Джонни было по барабану. И на короткий момент, на очень короткий момент, несмотря на то, что даже и после чистки зубов во рту противно от привкуса рвоты, в ней поднимается гордость. За то, что сбежала. За то, что себя спасла.

И ей хочется ненадолго выбраться из этой душной квартиры. Купить чего-нибудь сладенького. Мороженого или чего-то еще, что бы смыло пакость из горла и с души. Кармела сидит, уставившись в пустой экран телевизора, и ей больно видеть ее в этом состоянии. Ухудшение у Кармелы идет слишком быстро. Нужно как-то ее растормошить. Дать ей сложить белье после стирки. Попросить ее помочь с готовкой. И выйти. Да, нужно выйти. Кармеле мороженое тоже не повредит.

Она подходит к ней и спрашивает:

– Хочешь сходим покушать мороженого?

– Да, Даночка. Да. Я мороженое очень люблю. Итамар тоже любит. Шоколадное – его любимое. А ты какое любишь?

– А я – ванильное. Пошли, бабушка, подышим свежим воздухом.

Кармела идет в свою комнату, чтобы собраться. Через четверть часа она выходит, ее волосы собраны в хвостик, на ней аккуратно выглаженное платье цвета слоновой кости, в руках – маленькая сумочка в тон, и из шкафа у входной двери она достает широкополую шляпу.

Никакого сходства между решительной, уже готовой выйти женщиной и безмозглой растрепанной старухой, которая всего два дня назад шла по бульвару в поисках своих маленьких мальчиков, или потерянной пустоглазой старухой, которая всего несколько минут назад сидела и смотрела на погасший экран телевизора. Разрывы между все сужающимися островками ясности и морем неразберихи, быстрые приливы и отливы, которые вот-вот смоют всякое сознание и понимание. Они обе знают, что это лишь вопрос времени. «Мне нужно найти ей врача, – думает Нина, – чтобы проконсультироваться». Она предлагает Кармеле руку, чтобы та могла опереться.

На мгновение их взгляды встречаются, и становится ясно: Кармела знает, что она не Дана. Знает все. Такое чувство, что через минуту она накричит на нее, вышвырнет, ударит ее своей элегантной сумочкой и закричит: «Воровка! Убирайся отсюда! Кыш! Кто ты вообще такая?» – но затем что-то в лице Кармелы смягчается, и она протягивает Нине ключ.

– Запри дверь. – Кармела начинает спускаться по ступенькам, а потом останавливается.

– Дана, – говорит она, – посмотри, – и указывает на свои ноги в красных тапочках. – Какая я дурная, безмозглая старуха! Ну и бабушка же у тебя! Просто позор! – И начинает подниматься обратно. – Давай вернемся.

– Нет, – говорит ей Нина. – Никаких туфель тебе не нужно, в тапочках гораздо удобнее. Кому какая разница? Мы ведь в Тель-Авиве! Возвращаться не стоит. Мороженое в домашних тапочках. Это новый тренд!

– Что за тренд? – спрашивает Кармела с улыбкой и продолжает спускаться по ступенькам, не в силах поверить, что она собирается в таком виде выйти из дома.

– Это то, что вы раньше называли модой.

Они выходят на улицу. Каждый раз, выходя из квартиры, Нина поражается тель-авивской сутолоке, огромной и безликой, и тому, как люди себя ведут, словно они в небольшом квартале. Женщина расстилает на бульваре одеяло и кладет на него своего ребенка, как будто все автобусы не плюются в него черным дымом. Какой-то парень развалился на скамейке и дремлет, как будто сидит посреди парка.

– Есть тут кафе-мороженое, которое тебе особенно нравится?

– Американские вафли в кафе «Осло».

– Это где?

Кармела улыбается ей.

– В кафе «Осло».

– Знаешь, куда идти? – спрашивает Нина.

Кармела ей улыбается, но ничего не говорит. Это ее способ показать, что она отсутствует, так Нина расшифровывает эти отключки.

Она достает телефон и звонит Рои.

– Мороженого не хочешь?

– Напоминаю, что у моей мамы есть минимаркет. Приглашаю тебя в холодильник с мороженым.

– Гони сюда. Маленько прогуляемся с Кармелой.

– Бегу.

– Мы на бульваре. Она хочет в кафе «Осло». Это где?

Он кричит и спрашивает у своей матери. А потом говорит Нине:

– Давным-давно закрылось.

– А где можно купить американские вафли?

– М-м-м… Не знаю. Подожди меня. Я иду.

– По пятницам, – говорит ей Кармела, – после того, как мы с Ициком закрывали магазин, мы шли в «Осло», и это было для меня особым баловством. Потом родился Ури, и мы ходили туда и с ним. Но когда твой папа был мальчиком, он обожал это место. Дикий сластена. Мечтал об их взбитых сливках, которые они кладут на вафли, пытался меня уговорить сходить туда и посреди недели. «Когда это кончится?» – спрашивала я его, и он отвечал: «Что такого? Чересчур хорошо не бывает. Нет». А я этого не понимала. Не понимала.

– Сейчас у нас все хорошо, – говорит ей Нина. – Не чересчур хорошо, но хорошо.

И Кармела гладит ее лицо.

– Как хорошо, что ты со мной. Хорошо. Одной было так страшно. Как хорошо, что ты приехала.

Подбегает запыхавшийся Рои. «Ему нужно научиться выглядеть малость не таким увлеченным», – говорит себе Нина. Была бы она его сестрой, сказала бы ему, что не стоит показывать девчонкам, до чего тебя к ним тянет.

– Здравствуйте, Кармела, – говорит он и целует ее в щеку.

– С каких это пор мальчики начали так целоваться? – смеется Кармела.

– С тех пор, как мы их этому научили, – смеется Нина. – Так где ж нам достать вафли? – спрашивает она, и Рои велит следовать за ним.

Они идут по бульвару: элегантная дама с вечерней сумочкой и в домашних тапках, молодая девица во вьетнамках и кремовой пижаме, поверх которой надета розовая кофта, и симпатичный парнишка в футболке с изображением хеви-метал-группы.

– Думаю, тебе нужно побольше одежды.

– А что, бабушкины пижамы и юбки мне уже не подходят? – смеется она.

Кармела достает из кошелька кредитную карту, указывает на магазин через дорогу и говорит ей пойти и купить себе все, что она захочет.

– Мне неловко.

– Ловко. Я подожду здесь на скамейке, если ты потом отведешь меня за американскими вафлями.

– Обещаю, – говорит Нина и обнимает ее. Ей хочется сказать: «Обещаю, бабуля», но рядом с Рои она старается не врать. Им все еще нужно провести тот разговор. Но не сейчас. Чуть позже. Когда немного придут в себя. Когда узнают друг друга. К тому же сама она начинать не станет. Пусть спросит он.

– Я останусь с ней здесь, – говорит Рои.

– А кто скажет, что мне идет?

– Позови меня, и я погляжу.

Нина заходит в магазин, тут же выходит с кислой гримасой на лице, говорящей, что это совершенно не то, и он показывает на соседний магазин.

В этом магазине мало одежды, несколько аксессуаров и немного домашней утвари, все в оттенках серого, черного и белого, и в воздухе витает приятный аромат чистоты и денег. Нина чувствует себя как рыба, выброшенная на берег. К такого рода бутикам она не привыкла. Она смотрит на наряды, которые продаются со скидкой, и видит несколько вещей. Она заходит в примерочную, чтобы примерить черные брюки и серую блузку, потом идет ко входу в магазин и кричит:

– Ну как?

Рои и Кармела смотрят на нее, и он тут же показывает ей большой палец вверх. Кармела смотрит на него, улыбается и подражает жесту.

Она примеряет еще одну блузку, на сей раз белую, и джинсы. Рои одобряет, Кармела немного меньше, и когда она поворачивается, чтобы вернуться в магазин, ее глаза наполняются слезами. На мгновение ей показалось, что они втроем почти семья. И на мгновение она верит, что все получится. Потому что ей приятно. И спокойно после долгих дней страха. Почти с той же спокойной уверенностью, как когда-то с Иреной – до того, как она поняла, что такое деньги и что их у них нет. До того, как осознала, что значит жить, когда окружающие считают твою мать никчемной – просто потому, что она не такая, как все: не готовит ужин, не ждет тебя дома, у тебя нет отца, а дом неухожен, и кухонные шкафчики стоят криво. Любезная продавщица предлагает ей примерить несколько вещей из их новой коллекции, говоря, что это будет отлично на ней смотреться. Нина говорит, что они дорогие. Продавщица приносит ей что-то из задней кладовой.

– А это?

Нина примеряет. Это черное платье, мягкая ткань которого ее ласкает, и ее белая кожа на черном фоне выглядит еще белее. Продавщица поднимает ей волосы, протягивает пару туфель-лодочек, и она снова идет ко входу в магазин.

Рои и Кармела потрясены.

Она выглядит изумительно. Ну просто нет слов.

Рои смотрит на Кармелу и улыбается. Кармела шепчет ему:

– Смотри не проворонь ее. Не сглупи.

Он краснеет.

После того, как Нина говорит, что ничего столь дорогого в жизни не покупала, и продавщица с улыбкой отвечает, что и она тоже, та делает Нине скидку, и обе смеются, и карта Кармелы как по маслу скользит через считыватель кредитных карт. Нина уходит, чувствуя себя героиней голливудского фильма.

И они идут есть мороженое.

Рои не может решить, когда сказать ей о людях, которые накануне приходили в минимаркет.

Он наблюдает, как она подстраивает свой шаг под шаги Кармелы, как Кармела опирается на ее руку. Сколько в ней деликатности. Он не понимает, какая связь может быть между ней и теми чуваками, которые в поисках нее приходили вчера в магазин.

– Да просто девушка с нашей улицы, – объяснил он им. Как объяснял каждый раз людям, которые ему звонили. Они показали ему ее фотографию, и он сказал, что ее не знает. Он не был уверен, что они раскусили его ложь. Один из них подошел к кассирше и показал ей Нинину фотографию и спросил, видела ли она ее.

– Нет, – ответила та, хотя и видела. Этот парень ей не понравился, ведет себя, будто кто-то ему должен. И вообще, кто он такой, чтобы задавать ей вопросы?

– Простите, – прервала его Хагит, которая как раз вышла из туалета. – Кто вы и что вам нужно от моих сотрудников?

– Я ищу свою сестру, – сказал он и показал ей фотографию Нины. Это застало Хагит врасплох, и он это заметил.

– Вашу сестру? А что с ней случилось?

– Поссорилась с папой. Знаете, как это бывает.

– Понятия не имею! Многое бы дала за то, чтобы малость поцапаться с папой.

– Кто-нибудь видел ее в этом районе?

– Хочешь, оставь свой номер. На случай, если мы ее увидим.

Он заколебался. Вышел на улицу и крикнул своему приятелю, который стоял возле Рои, и они были похожи на двух петухов, соревнующихся, кто сильнее раздует грудь. Хагит это не понравилось. Чего пристали к ее мальчику! Она даже занервничала. Они дали ей номер телефона и ушли.

– Это нехорошо, – сказала она Рои, закуривая вторую сигарету подряд.

– Мам, если ты продолжишь так курить, это плохо кончится.

– Не учи меня жить.

– Расскажи, в чем дело, ладно?

– Они меня пугают.

– Сейчас она с Кармелой сидит дома. Ладно. Давай я проверю…

– Не изображай из себя Капитана Америку.

– Скажи своим работникам, чтобы с ними не разговаривали.

– Если я им это скажу, они тут же откроют рты, – говорит она и уже готова закурить еще одну сигарету, но, видя выражение его лица, кладет ее обратно в пачку.

– Если бы ты за сигареты платила, то поняла бы, что прожигаешь мое наследство.

– Ага, но зато ты быстрей его получишь.

– Мама!

Хагит с минуту размышляет, а потом говорит:

– Думаю, я должна поговорить с Итамаром. Как бы она не увела у Кармелы дом, включая все ее сбережения.

– Кто такой Итамар?

– Сын Кармелы.

Он онемел.

– Я не такая дура, как кажусь.

– Дай мне пару дней, – говорит Рои.

– Мне это не нравится, – говорит Хагит, понимая, что и он в курсе.

– А мне – да.

– Ты просто ее хочешь.

– Мама! Ты чего?

– Будь поосторожней.

Начальник полицейского участка Ашкенази прохаживается по парку среди отдыхающих семей и всем желает счастливого праздника. Он каждый год приходит сюда на мимуну, так что это никому не кажется странным. Кто-то, его завидя, тушит косяк, но запах-то остается в воздухе. Даже и Ашкенази ясно, что многолетняя война против взрослых, которые в конце дня маленько балуются сотолом[51], ни к чему не привела. Другое дело – подростки, для них это вред, но люди, которые тянут лямку и в конце дня хотят немножко расслабиться, сбежать от своей трудной жизни, от долгов и забот… так и пусть себе. Алкоголь беспокоит его больше. И тяжелые наркотики тоже. За эти годы он повидал немало людей, которые сломали себе этим жизнь. Тех, чьи старые матери приходили к нему, когда уже слишком поздно. «Что я могу поделать? – говорил он такой матери, а она смотрит на своего сорокалетнего сына, который весь кожа да кости, да почти и беззубый, и все еще видит в нем своего мальчонку. Юношу, которым когда-то был. Некоторых из них он знал, потому что они вместе росли. Но ничего уже не поделаешь. Для некоторых таковой оказалась их судьба.

В его городе преступность сравнительно не очень высокая. «Твой город! – иногда смеется над ним жена. – В лучшем случае – городишко. И не то чтобы твой». «Зато городишко отличный», – говорит он, отмахиваясь от ее насмешек. Сколько бесед с отцами и сыновьями он провел за минуту до того, как ребенка снесло в омут, и сколько раз эти беседы меняли ребенку его жизненный путь. Не арестовывал, но угрожал, что в следующий раз он его не пощадит. Он знал, что стоит им выйти из его офиса, и некоторые отцы примутся своего отпрыска дубасить, но зато это вернет его на прямой и верный путь. Ведь от тоски да от скуки здесь так легко сбиться с дороги. Но за последние несколько лет их городок разросся, все больше и больше людей сюда приезжало, и все больше и больше высоких зданий окружало маленькие домишки в старом центре. А с тех пор, как в торговом центре открылся паб, – все, люди почувствовали себя как в Вегасе. И только Шмуэли с этой своей спесью торчит у него как кость в горле. Но он справился и с ним. Большую часть своих грязных делишек тот проворачивает вне города. С бедуинами в округе, с этими яппи из Тель-Авива, которые ничего не понимают в таком дерьме, как он, и Шмуэли их объегоривает, а потом рассказывает своим дружкам, и те катаются со смеху и говорят: «Ну ты ваще, Джонни!» И только то, как этот Шмуэли использует молодых девчонок, вызывает в нем отвращение.

«Да никакие они не молодые девчонки!» – сказал ему однажды Шмуэли, улыбаясь как сытый кот, и Ашкенази ответил ему, что скоро и его дочки достигнут этого возраста, тогда посмотрим, что он почувствует. И попытался сказать ему, что здесь полно телок, которые просто хотят маленько себя побаловать. Тех, что до сих пор не нашли себе мужа и на ком уже лежит печать отчаяния, тех, кого муж бросил, и все, что им нужно, – это чтобы кто-то помог им в их тяжелой повседневности. Тех, что несут всю ношу на своих плечах и иногда хотят оставить детей на ночь и выйти в город, почувствовать, что жизнь еще не кончена. Почему молодые девчонки? «Это законно», – сказал Шмуэли с улыбкой. И Ашкенази подумал, что да, это законно. Но отвратительно.

Теперь он прохаживается среди семей, со всеми разговаривает, но глаза ищут Шмуэли. Запах от жарящегося мяса и от дыма слишком для него силен, да и время-то еще раннее, даже не полдень; и все женщины пытаются втолкнуть в него угощения, но он почесывает свое брюшко, от которого никак не избавиться и которое все еще полно сладостей со вчерашней мимуны; и, когда мужчины предлагают ему выпить пива, он говорит спасибо и напоминает им, что он при исполнении, а некоторые ему говорят: «Да скинь ты свой мундир и присаживайся к нам, ты это заслужил», но на самом деле они ценят то, что он о них печется. Что он охраняет это место. Уже некоторое время Ашкенази подумывает баллотироваться на пост мэра. И надо же, эта дерьмовая история рухнула ему на голову именно сейчас. Он не знает, что произойдет и как они отреагируют, если он подставит Шмуэли. Шмуэли все здесь знают, и все ему что-то должны. Этот получил от него деньги в долг. Правда, под жуткий процент, но кто бы еще мог ему дать? А тот взял у него машину на неделю; или эти сумки со жрачкой, которые Шмуэли прислал на шиву его матери, сказав, что это «в честь памяти этой праведной женщины».

А вот он его подставит, этого мужика, которого все побаиваются, но и ценят. И сдаст его этим парням из Тель-Авива из-за того, что он где-то там накосячил. Кому до этого вообще дело? А здесь останется его бедняга-жена с девочками, и Шмуэли будет сидеть в тюрьме, да еще, возможно, начнется война. В конце концов обвинят эту русскую девчонку, а ведь сколько сил было потрачено, пока он не разрядил всю эту напряженку между постоянными жителями и новенькими, хотя русские уже не такие и новенькие. И все ладят. Он глядит на эти семьи, расположившиеся на травке, и чувствует, что у него важная роль в сообществе, которое здесь образовалось. Потому что, во-первых, здесь тихо, и это во многом благодаря его усилиям, благодаря камерам, которые он убедил предыдущего мэра здесь установить. И хоть, конечно, не все друг с другом знакомы, место все равно достаточно небольшое, чтобы он мог повлиять на большинство.

Только вот на жену он влиять не умеет.

«Ты с ума сошел? – кричала она на него. – Чего нам сейчас не хватает? Зачем тебе эта головная боль?» Она напомнила ему про свою кузину, которая сожгла все свои сбережения, баллотируясь в члены совета, не прошла и осталась с долгами. «А кроме того, думаешь, они все за тебя проголосуют?» – спросила она его и рассмеялась. Потом она извинилась, но его это задело. Она не знала, что это может так его задеть. С тех пор они уже два месяца как кошка с собакой. И что бы она ни делала, ничего не помогает.

Ашкенази видит жену и дочек Шмуэли, ее мать и сестру, подходит к ним и спрашивает, как дела. А еще он спрашивает, где Шмуэли, так, между прочим, а жена отвечает: «В Тель-Авиве, на работе, сказал с мясом его не ждать, надеется, что к десерту подъедет».

И вдруг Ашкенази не знает, как со Шмуэли поступить, когда он с ним встретится. Может, самое верное – просто позвонить ему и сказать, чтобы, приехав в город, подскочил в участок. Поговорить с ним. Лучше всего в кабинете. Может, все записать.

– Счастливого праздника! – говорит он и отходит, а жена Шмуэли обеспокоенно на него смотрит. Он разговаривает с другими семьями, но она что-то заподозрила.

Она достает телефон, звонит мужу и говорит:

– На десерт не приходи.

– Детка, – говорит он, – это работа, не начинай.

– Не приходи. Вбей себе это в голову.

Она не может решить, сказать ли ему. Ей хочется ничего ему больше не говорить. Пришла ему пора начать платить по счетам. Но она не может. Он отец ее дочерей. Если он попадет за решетку, это она останется одна, как брошенная собака.

– Тебя искал Ашкенази.

Она отключается. У нее нет сил. Последние два года она видела, как круг вокруг него смыкается и как в конце она остается одна. По-настоящему одна. Сегодня она поняла, что это может занять еще капельку времени, но все, это конец. Он пропал.

Уже несколько дней она слышит вокруг себя шепоток. Что-то случилось. Что-то большое и плохое. И вдруг он дома. Почти всю неделю пасхальных каникул. Только телефонные звонки и напряжение, повисшее в воздухе. Он не выходит из дома. И каждый раз, когда звонят в дверь, он вскакивает и открывает. Девочки слишком быстро его раздражают, и они это чуют, идут в свою комнату и почти не выходят. Вчера он не пошел на мимуну к ее невестке. И после всей этой недели он именно сегодня, когда у них семейный пикник, отправился в Тель-Авив.

Ашкенази оборачивается на нее, и она в этом взгляде что-то улавливает. Он идет по следу Шмуэли. Ей это ясно.

Шмуэли знал, зачем ему уезжать этим утром.

– Высади меня здесь, – говорит Шмуэли водителю.

– Сигареты? – спрашивает его водитель.

Шмуэли выходит из машины и говорит ему:

– Ты езжай, машину отдашь жене. Я приеду попозже.

– Как ты вернешься, хозяин?

– Я у тебя помощи просил? Давай гони.

И тот уехал. Шмуэли ощупал пачку купюр в кармане. На несколько дней хватит. Нужно подумать, что дальше. Он идет по одной из улиц, ведущих к морю, чувствует соленый бриз и видит вход в захудалую трехзвездочную гостиницу. Давненько он не заезжал в такие пристанища. Он платит за три дня вперед. Наличными.

– Мне нужна кредитная карта.

– У меня ее нет. – Шмуэли протягивает ему еще две двухсотшекелевые купюры.

Парень дает ему ключ и говорит:

– Номер 304.

Шмуэли берет ключ и выходит на улицу. Он идет к морю, и, как и он, несколько молодых пар и семей спешат на пляж, все в светлых одежках, полуголые, в восторге от недавно наступившей весенней погоды, еще белокожие после зимы. Он выходит на набережную, снимает ботинки, закатывает штаны. Он видит себя глазами других людей. Крупный, плотный мужик в барских брюках и праздничной рубашке на пуговках. Он доходит до береговой линии, открывает свой телефон, вынимает сим-карту, ломает телефон и швыряет его в море. А за ним и телефон Нининой мамаши. Это напоминает ему о времени перед Рош-а-Шана, когда он ходил с отцом на традиционный ташлих[52], символическое бросание своих грехов в море, когда отец сказал ему, что это первый раз, когда он на самом деле пошел к морю, чтобы совершить этот обряд. И всю дорогу домой они молчали. Потом отец сказал: «Ну к чему тебе столько, сынок? Ну к чему тебе столько? У тебя чересчур завидущие глаза. А столько много тебе ни к чему».

Но он не услышал. Сейчас слезы текут за очками Armani, которые он не так давно купил в торговом центре по цене, которую только идиоты платят за пластик. Купил, чтобы вызвать восхищение у этой чванливой продавщицы из престижной части страны, этой девчонки с белой кожей и чрезмерным макияжем, скрывающим ее возраст. «Идиот», – проклинал он себя и продолжал бормотать как сумасшедший:

– Ну к чему тебе столько. Ну к чему тебе столько!

Иланит добирается до квартиры Ирены и стучит в дверь. Ответа нет. Она обходит вокруг дома. Смотрит на окно. Спрашивает у нескольких соседей. «Да, она живет здесь. Каждый день выходит на работу, – говорит одна из соседок. – Уборка домов или детский сад». «Может, и то и другое», – добавляет она. Иланит спрашивает, когда она в последний раз ее видела. «Вчера», – отвечает соседка. Иланит достает визитку.

– Передайте ей, чтобы позвонила, когда придет. Ладно?

– Не впутывай меня в это, – говорит соседка.

– Не буду. Просто передайте ей эту визитку.

После обеда Ирена приходит домой, ложится на диван и впервые за долгое время засыпает с улыбкой на лице.

Вечером соседка стучит в ее дверь и говорит, что приходила полицейская. Но Ирена знает, что с Ниной все в порядке. Она спрашивает у соседки, можно ли воспользоваться ее телефоном, звонит Иланит и говорит, что все в порядке. Дочка звонила. Не захотела говорить, где она, и номера своего не оставила. «Извините, что вам не сообщила». Нет, что со Шмуэли, она не знает. Нина давно с ним не виделась. И нет, прямо сейчас она возвращаться не собирается. Если снова позвонит, она ей скажет, чтобы позвонила Иланит. Спасибо. Спасибо.