– Тут. – Таксист указывает на минимаркет. – Это тут.

Ирена никогда не брала такси. Но этот день был особый, не просто день как день. Она вышла из автобуса на центральной автобусной станции Тель-Авива и получила шок от грязи, сутолоки, людской суеты, толп чужестранцев, каких ей не приходилось видеть: высоченных африканцев, низеньких тайландцев, толстенных медлительных женщин. И, за исключением группы похихикивающих филиппинок, все они выглядели так, будто некие жуткие обстоятельства накликали на них беду, забросили их сюда, и теперь, гонимые судьбой, они бредут по этому уродливому месту, из которого лично ей нужно срочно бежать. У нее не было ни сил, ни возможности, ни желания начать поиски автобуса до минимаркета. У нее дыхание сперло от этого огромного, необычного для нее города, все казалось страшным и угрожающим, и она решила спуститься вниз и взять такси, сколько бы это ни стоило. Раз в жизни можно.

Она попыталась выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, но запуталась в этажах, и ей потребовалось время, прежде чем она выбралась наружу, зажатая между необыкновенно высокой и красивой африканкой и религиозной дамой с опухшими лодыжками. Не хотелось думать, насколько сама она похожа на ту женщину с опухшими лодыжками. Когда-то это произошло – после дня работы она легла, задрав ноги, и вдруг поняла, что прежних красивых лодыжек больше уже нет.

Ирена останавила такси и сказала водителю:

– Бульвар Нордау.

– Какой номер?

– Минимаркет.

– Какой еще минимаркет? Какой номер, госпожа? – сердито спросил он.

– Не знаю, – ответила она, игнорируя его недовольство. Ей все равно, она в Тель-Авиве, она едет к своей Нине, никакая тень ее не преследует, никто не знает, что она здесь.

– Проедем вдоль всего бульвара, пока не найдем, – спокойно сказала она.

– А, Нордау, да, я знаю, где на Нордау минимаркет.

Она промолчала, не сказала: «Вот видите, ведь можете быть любезным». А когда они приехали, она даже дала ему чаевые.

Ирена сидит на скамейке и оглядывается вокруг. Тель-Авив только начал свой день. «Забавно, – думает она, – потребовалось так мало времени, чтобы досюда добраться». Ей это всегда казалось грандиозным путешествием, таким, какое совершаешь только раз в несколько лет. Удивительно, что ей в этом большом городе приятно. Все куда-то спешат, и никто ее не знает, и никому до нее нет дела. Она им не интереснее, чем дерево или скамейка. Она смотрит на дом через дорогу, большое дерево перед ним, второй этаж. Она также смотрит на людей, идущих по тротуару и бульвару. Молодые яппи с самокатами и наушниками. Усталые молодые женщины, толкающие детские коляски, молодые отцы, поторапливающие маленьких детей и в конце поднимающие их на ручки. И она думает, что, пока здесь есть молодые родители, будет у нее и работа. Ее удивляет, что когда-то она боялась думать о жизни в большом городе, а теперь ей вдруг кажется, что это легче и безопаснее. Она трогает свой пояс с деньгами, в котором все, что она забрала из банка, каждый день понемногу, а также то, что она припрятала на случай чрезвычайной ситуации. Она всегда что-то откладывает в сторону. Потому что кто знает, что может случиться с банками. Она ищет в сумке телефон, а потом вспоминает, что у нее его нет. Сумочка да пояс с деньгами – это все, что у нее есть в мире. В банке на ее счете еще осталось немного денег, к которым она пока не прикоснется. И несколько коробок. А еще у нее есть Нина.

Когда Шмуэли вошел в гостиницу, даже на нее не взглянув, Яара уже догадалась, что это он. Увидев его фотографию в новостях, она еще колебалась, но сейчас, когда он вошел, она поняла, что это он. Махмуд как раз пришел ее сменить, она передала ему смену и словом не обмолвилась о том, что собирается сделать. «Ты ничего не видишь и ничего не слышишь, – сказал ей менеджер Инон в ее первый рабочий день. – Ты ни с кем не знакома и не спрашиваешь о жене или детях, даже если это твой сосед».

Она осматривается. Это не то, о чем она мечтала, когда начала свой курс гостиничного менеджмента. Но, по крайней мере, это близко к квартире, которую она снимает напополам с соседкой, и часы работы удобные. Было что-то крутое в стиле этой гостиницы; три звезды в Тель-Авиве – это как четыре в Нью-Дели и две в Таиланде. Семьи иностранных рабочих, толстые туристы, пугающие русские и крутой бар, который привлекает как туристов, так и молодежь из района. Инон на нее поглядывает, а потому она учится быть не такой занудой. Одеваться чуть более по-тель-авивски. Как она до этого докатилась, девушка, которая стремилась к элегантному гостиничному менеджменту и вдруг оказалась в этом диком месте в стиле бохо-шика? Каждые несколько часов приходят пары, парень спрашивает о почасовой оплате, а девица опускает глаза. Инон разрешает это только после девяти вечера. Он объяснил ей, что если ночью гостиница не заполнена, это убыток, и она подумала, что больше всего денег они зарабатывают на том, что убеждают слишком надравшихся людей снять номер на ночь, чтобы не садились за руль в пьяном виде. Инон рассмеялся, потому что он в жизни бы об этом не подумал, это в стиле только такого ботана, как она. И ей снова захотелось, чтобы он обнял ее своими сильными татуированными руками, держал ее и целовал и увез из этого мира, где всем на тебя наплевать.

Она знает, что должна это сделать. Она боится потерять работу, не из-за жалкой зарплаты или мелких чаевых, а потому что впервые оказалась на той стороне жизни, где правят секс и алкоголь и эти подонки из низов общества. И главное, ей страшно, что Инон на нее разозлится. Но еще со вчерашнего дня Яара подозревает, что постоялец из номера 304 – это тот самый мужчина, чья фотография несколько раз появлялась в новостях. Она набирает в легкие побольше воздуха.

До этой минуты она колебалась, но сейчас ей ясно, что все правильно.

Она выходит из гостиницы и набирает 100. Полицейская на другом конце провода спрашивает ее имя.

– Не хочу его называть, – говорит Яара. – Вы просили помощи общественности. Есть человек, которого вы разыскиваете в связи с тем, что произошло на центральной автобусной станции. Так вот, я его видела. Я не причастна и с ним не знакома.

Обе они понимают, что у полицейской есть ее номер, но назвать себя она отказывается.

– Он в гостинице. – Яара произносит ее название, номер и отключается.

«Смешно, – думает она, – человек делает что-то как надо и вместо благодарности получает втык, будто он облажался». Она думает обо всех своих поступках, тех, что были «как надо». Инструктор бойскаутов, год военной службы и ответственная должность в армии. К черту! Что ей это дало? А теперь из-за этого своего «как надо» она потеряет работу и Инона, котороый, впрочем, никогда ей и не принадлежал. Впервые в жизни она чувствует себя по-настоящему одинокой, может быть из-за этой паршивой гостиницы, которая набита жалкими, одинокими людьми, которых искалечила жизнь. Слава богу, что время от времени сюда пробиваются и какие-то симпатичные туристы, которые не хотят, чтобы с них сдирали втридорого за безумные тель-авивские цены, и они приносят ей радость. Но не к этому она стремилась и не этого хотела. Внезапно ее выбор профессии – гостиничный менеджмент – кажется ей совершенно дурацким. Она думает про этот свой год военной службы, и про работу с трудными подростками, и про то, как они запали ей в душу, и вдруг понимает, что делает что-то правильное и настоящее и что она им нужна. Теперь вот она тоже делает что-то хорошее, но чувствует себя мерзкой стукачкой, разрушающей чью-то жизнь. И, скорее всего, это правда. Жизнь кого-то и его семьи. Может быть, у него есть дети, отца которых сейчас арестуют. И тут она видит, как к гостинице подъезжает машина и из нее выскакивают двое. То, как они с налету бросают машину на улице, означает, что это, должно быть, детективы. Она не думала, что это случится так быстро.

Яара не в состоянии отойти от угла улицы, откуда она смотрит на происходящее. Ей страшно; кто-то может решить, что донесла именно она. Лучше отсюда испариться. Исчезнуть. Ее пробирает озноб. Он нашлет на нее своих людей. И ей хочется немедленно смыться. Немедленно! К горлу подступают слезы, она уходит, звонит маме и плачет.

– Что случилось? – спрашивает ее мама. – Что случилось? Ты в порядке? Яара, ты в порядке?

– Да, мама, я в порядке. Я просто хочу домой.

– Конечно, заинька. Хочешь, чтобы я за тобой заехала?

– Да.

– У тебя что, сегодня нет занятий?

– Я плохо себя чувствую.

– Ладно. Собираюсь и еду за тобой. У меня тут назначена встреча, но я ее отложу. Из-за этих утренних пробок это займет примерно час. Подождешь в квартире или на работе?

– В кафе «Мерсенд». Возле гостиницы. Смену я закончила.

– Ладно. Ты в порядке? Что-то случилось?

– Нет, мам. Просто хреново на душе. Хочется домой.

Нина выглядывает в окно, а там – Ирена. Приехала раньше, чем намечалось, и, хотя Нина ее ждала, это сюрприз. Сердце бьется, колотится, чуть не рвется от тоски по ней, и ей хочется к ней бежать, но она не может оторвать от нее глаз. Она здесь, она пришла. У нее озноб по всему телу. Она видит, как Ирена смотрит в сторону моря, потом встает, делает два шага, и Нине хочется крикнуть, чтобы она не двигалась. Да, это та самая скамейка, и она машет ей в окно, но Ирена в ее сторону не смотрит. «Не уходи!» – хочется ей крикнуть. Ирена возвращается к скамейке. Она садится и оглядывается, будто пытаясь понять, с какой стороны появится Нина. Затем она бросает взгляд на дом, прямо на окно, где стоит Нина, но, судя по всему, она ее не видит.

Нина берет ключ и бежит вниз по лестнице, каждый раз перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь и предупреждая себя, напоминая себе о том времени, когда лежала здесь, на лестничной клетке, больная и телом, и душой. Такая одинокая. Сейчас та Нина кажется ей чужой и далекой, будто была околдована, погружена в туман, который сделал ее незрячей. «Красивые слова, – думает она, – да я была просто идиоткой, а вовсе не слепой». Она летит по ступенькам, желая скорее добраться до Ирены, кинуться к ней и обнять. Но сейчас ей нужно быть осторожнее. Она не может все испортить. Она знает, что план совсем сырой. Пока она не решит, какую историю следует рассказать, ей страшно показываться с Иреной на людях. Как и что она объяснит Рои? И что он скажет своей маме? А она – сыну Кармелы? Он наверняка пойдет в полицию.

Снова Нина умудрилась вляпаться в неприятности, и снова ею руководит сердце, а не разум. Ей нельзя было начинать эти отношения: Рои видит ее насквозь, понимает, читает ее мысли, и говорить не нужно. Она обязана ему рассказать, но не все. Нет, не все. Есть вещи, которые Нина никогда никому в мире не расскажет. То, что произошло в той квартире. Это – никогда. И он также должен ей пообещать, что не расскажет своей маме. Это единственное, о чем она его попросит.

Потому что, кроме него, кто их вообще знает, кому в этом большом городе на них не наплевать, на нее и на ее маму, которые не играют никакой роли в этой большой жизненной игре?

Нина открывает дверь дома, выходит на улицу и останавливается. «Успокойся, – говорит она себе, – не устраивай сцен на улице». Она ждет, пока Ирена посмотрит в ее сторону. Это займет еще минуту. Она видит, как Ирена оглядывается. И вот их взгляды встречаются. Весь остальной мир исчезает, замолкает.

Нина улыбается ей. По щекам Ирены текут слезы. Она начинает идти к ней, не понимая, почему Нина не бежит к ней, а только жестами приглашает ее подойти. Ирена протягивает руки, чтобы ее обнять, а Нина тянет ее во мрак лестничной клетки, освещаемый полосками света, проникающими сквозь стеклянную дверь. И только когда эта дверь захлопывается, Нина обнимает Ирену. Так крепко, как только может. А Ирена обнимает ее. Обе опускаются на ступеньки, и Ирена берет в руки Нинино лицо и смотрит на него, пытаясь прочитать все, что она пережила, но не видит. Когда-то она могла разглядеть на нем все.

– Доченька моя, – бормочет она и снова притягивает Нину к себе. – Доченька моя.

– Мама, – говорит Нина. – Мама…

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Ирена.

– Да. Я, честно, в порядке. Не волнуйся. Я просто получила болезненный урок. Очень болезненный.

– Моя малышка, – бормочет Ирена на иврите и на русском, на иврите и на русском.

– Пошли. – Нина помогает Ирене подняться. – Сейчас мы пойдем в квартиру Кармелы. Она думает, что я ее внучка, Дана. Так что зови меня Даной. Ладно?

– Что? Нет. Что ты натворила?

– Я потихоньку-помаленьку все тебе объясню, а ты решай, что делать дальше. Ладно?

– Не хочу врать. Врать нельзя. Ниночка, во что еще ты вляпалась?

«Это плохо, – думает Ирена. – Очень плохо».

– Не сейчас, мама, и, пожалуйста, зови меня Даной. Ладно?

– Нет.

– Тогда не называй меня никак, ладно?

Ирена снова обхватывает Нинино лицо руками.

– Посмотри мне в глаза. И выкладывай всю правду, – говорит она, пристально глядя на нее, словно гадает на кофейной гуще. Ищет боль. Гнев. Подробности произошедшего. Она видит, как за эти три недели Нина повзрослела. Нина опускает глаза.

– Что это? Чей это дом? Как случилось, что ты здесь?

– Мама, успокойся. Все нормально, – пытается объяснить Нина. – Это старушка по имени Кармела. Она рада, что я с ней. Она думает, что я ее внучка Дана.

– Какая внучка? – Ирена в шоке. – Блин! Как ты в такое ввязалась?

– Она не очень-то в своем уме.

– А ты?

– Что?

– Ты ей сказала, что ты не Дана?

– Нет. Ты не знаешь, как здесь было, когда я сюда попала. Все загажено. Отвратительно. Она живет в собственном дерьме. Она ничего не видела. Я не знаю, как кто-то мог оставить такую старушку одну. Личто я не могла ее оставить. Не могла. Нет. Ей нужно помочь, мама, но мне это не по зубам. Честно.

– Она решила, что ты Дана?! И что ты ей сказала?

– Думаю, она знает, что нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Мама, успокойся, ладно? Я не хочу сейчас ссориться! Я так тебя ждала. И волновалась. Я не знаю, что правильно.

Ирена обнимает ее, и Нина вдруг видит, что они одного роста. Сколько времени прошло с тех пор, как они так вот обнимались? Так по-настоящему. Так крепко. Вроде в последний раз это было давным-давно, и она чувствует, что это объятие – оно другое, не такое, каким она его помнит, ей помнится, как большая, сильная женщина обнимает ее, маленькую девочку, чья голова покоится на груди Ирены, а не на ее плече. Но, видимо, это не так, потому что Нина давно уже выросла. Просто ее давно так не оберегали. И это так приятно. Но и не похоже на то, что она помнит. Ирена вдруг кажется ей настолько иной, не хрупкой, но уж точно и не скалой, к которой она прислонялась всю свою жизнь, на которую опиралась и от которой черпала силы, пока однажды об нее не разбилась, разбив и все, что они создали вместе, сплели в тонкую паутину, которая их окружила, окутала, связала воедино.

– Что ты ей сказала?

– Она не хочет знать правду. Она хочет, чтобы я была Даной. А я не хочу причинять ей боль. У нее в голове полная каша.

– Нина, у нас будут проблемы.

– Я знаю. Поэтому ты мне и нужна. Давай придумаем, что делать. Мы должны это уладить.

– Оставь, давай уедем. Ты же не хочешь, чтобы тебя поймала полиция? Ты ведь знаешь, что они его ищут, – говорит ей Ирена.

– Не могу я ее оставить. И мне нужна помощь, чтобы помогать ей. Ты сама увидишь. Она правда ужасно несчастная.

– А ее семья?

– У нее есть сын. Его зовут Итамар. Он живет в Америке. У него есть дочь по имени Дана. У нее был еще один сын, который погиб на какой-то войне. Ури. Каждую ночь она ему кричит, чтобы вернулся. Это прямо рвет душу. Иногда он приходит к ней во сне, и тогда она такая счастливая, но потом просыпается и плачет. Так что сон не стоит того, чтобы его видеть.

– Она была у врача?

– Да вряд ли. Пошли. Зайди и с ней познакомься. Я скажу ей, что ты сиделка, которую прислал Итамар. Ладно?

– А как меня зовут?

– Перестань, не зли меня, мама.

– Я твоя мама?

– Я еще не решила, – смеется Нина. – Дай мне время подумать.

– Чудна́я ты девчонка! Была бы я хорошей матерью, дала бы тебе леща за то, что ты со мной сделала.

– Поверь мне, я своего леща уже получила.

– Заинька моя. Ниночка моя. – Ирена снова ее обнимает. – Я этого не хотела.

– Я тоже, – говорит Нина.

– Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда. Я заору и тебя запру. И больше никогда тебя не отпущу. Сколько я плакала. Сколько!

– И я. И я.

Они заходят в квартиру Кармелы. Она сидит на кухне. Проникающий из окна утренний свет ласкает ее и освещает лежащую перед ней газету. Нина подходит к ней. Видит, что газета лежит вверх ногами и переворачивает ее на правильную сторону.

– Кармела, – говорит она, – познакомься с Иреной.

Кармела растерянно на нее смотрит.

Ирена подходит ближе и протягивает руку.

– Приятно познакомиться.

Кармела смотрит на нее, и ее лицо не меняется. А потом она смотрит на Нину.

Нина говорит:

– Это Ирена.

– Зачем? – спрашивает Кармела. – Зачем она в моем доме?

Нина знает, как это начинается, это уже случалось трижды – скачок от ясности к отключке, это короткое замыкание: вот Кармела понимает все и вдруг не понимает ничего, и, когда это случается, это страшно. В прошлый раз она начала все ломать, вдруг рассвирепела, даже напала на нее. В этот момент Нина поняла, что в одиночку ей не справиться.

– Шалом, – снова говорит ей Ирена и снова протягивает руку.

Кармела смотрит на нее пустым взглядом, а затем берет себя в руки, будто встряхивается и пытается найти какие-то подсказки в лице этой стоящей перед ней женщины, оставляя протянутую ей руку висеть в воздухе.

Ирена берет руку Кармелы и ее пожимает.

– Приятно познакомиться. Я Ирена. Пришла вам помочь.

– Мне помочь?

– Позаботиться о вас. Убрать дом. Приготовить. Сходить за покупками. Помочь.

– Я не знаю. – Кармела беспомощно на нее смотрит, как будто все, что наговорила ей Ирена, наваливает на нее ответственность, которая ее сломит. – Обо мне заботится Дана. Скажи ей.

– Хорошо, я ей объясню, что нужно сделать, – вмешивается Нина. – Это Итамар ее послал.

– Итамар? Чудесно! – Лицо Кармелы вдруг засветилось от счастья, как будто ей бросили спасательный круг. При имени Итамара глаза ее загораются, и испуганное, затравленное выражение исчезает. – Итамар хороший мальчик. Очень, очень хороший. Это его Дана. Моя Дана. Добро пожаловать.

– Итамар послал Ирену, чтобы помогла нам. Она позаботится о тебе и поможет с уборкой.

Ирена смотрит на Нину, которая прямо как рыба в воде, и теперь она сама напугана и растеряна.

– Итамар послал Ирену побыть с нами и помочь, – повторяет Нина.

– Приятно познакомиться. – Кармела протягивает хрупкую, истощенную руку. – Кармела. Мама Итамара, – говорит она и добавляет: – И Ури. Но его уже нет. Он не придет. А Итамар придет. Конечно же, придет. Ты с ним знакома? Он отец Даны. Нашей Даны. Нашей девочки. – И она смотрит на Нину и гладит ее по руке.

Ирена пытается улыбнуться, но это нелегко. Она притворно улыбается Кармеле, но смотрит на Нину суровым советским взглядом.

– Я отведу Ирену в ее комнату, – говорит Нина.

– Нет, Даночка. Нет. Ты со мной, ты не пойдешь. Нет. Я не хочу Ирену. Я хочу тебя. Тебя. Ты не пойдешь! Скажи Итамару, что со мной остаешься ты! Что ты здесь. Не уезжай от меня. Не оставляй меня одну.

– Да я и не оставляю, – говорит Нина, ее обнимая. – Что ты придумала! Я не уезжаю, я здесь.

– Тогда Ирена мне не нужна.

– Нужна, нужна. Я одна не могу, бабушка. Не могу. Нам нужна чья-то помощь. Я сказала папе. Нам нужна Ирена. Нужна.

Нина гладит Кармелу. И та постепенно успокаивается. И возвращается к газете.

Ирена встревоженно смотрит на Нину. Они идут на кухню, а Кармела возвращается смотреть телевизор, звук которого едва слышен, и время от времени продолжает вязать бесконечный шарф, который тянется у ее ног. Он вяжется из шерстяных ниток всех цветов и толщин, которые Нина обнаружила в квартире и ей отдала. Неспешное щелканье спиц стало саундтреком квартиры.

Они входят в кухню, и Ирена с удовольствием видит, что все чисто и аккуратно. Понятно, что это дело рук ее Нины.

– Мы обязаны сходить к врачу, – говорит Ирена.

– Ладно, подожди. Познакомься с ней. Потом сходим.

– К какой больнице она прикреплена? Кто ее врач?

– Не знаю. У нее в кошельке наверняка есть визитка.

– Ты роешься в ее кошелке? – Ирене неприятно это слышать.

– А ты считаешь, что она без меня справляется?

– Как же она справлялась раньше?

– Не справлялась. Была какая-то уборщица, которая исчезла. Но она действительно скатывается в яму. День за днем. Раньше здесь был кошмар.

– Вы, надеюсь, полицейские, – говорит Махмуд двум ворвавшимся в гостиницу мужикам, – а иначе не стоило бы вам оставлять машину на улице. Через минуту здесь обозначатся эти маньяки из мэрии или из полиции, и они точно почистят вам кассу.

Эти двое подходят, как в кино, показывают Махмуду свои значки и делают ему знак молчать. А снаружи подъезжает еще одна патрульная машина.

– Мы ищем вот этого. – Один из них показывает ему фотографию мужчины с третьего этажа. Того, который почти никогда не выходит. Теперь ясно почему.

– Как его зовут?

– Какая разница?

– Чтобы проверить по компьютеру.

– Проверь у себя в голове, – говорит коп в штатском и смотрит, как шарики в голове Махмуда начинают крутиться в поисках решения. Солгать ради кого-то, кто тебя не знает, которого в жизни не увидишь? А с другой стороны, что этот человек натворил? Вдруг он убийца. Вдруг вор. Так, за красивые глаза не приходят тебя забирать. Он здесь новенький. Всего каких-то несколько дней. А на самом деле, нафиг ему эта возня с полицией?

– Пробуешь уклониться от ответа? – спрашивает коп, а снаружи останавливается еще одна патрульная машина, и там стоят двое в форме.

Шмуэли просыпается в своем номере. Просто вздремнул. Внезапно глаза ловят сине-красные вспышки. Чуть-чуть. Только намек на потолке. Это мигающие огни патрульной машины. Он не может увидеть, где эта полицейская машина находится, но он знает, что она не движется. Он вскакивает. «Это, видно, в крови, – думает он, – просыпаться при малейшем намеке на полицию». За считаные секунды он надевает обувь и штаны, хватает кошелек, на мгновение задумывается о том, что нельзя оставлять в номере. Вспоминает про наличные. Он нажимает на кнопки сейфа. Рука дрожит. Требуются две попытки, чтобы сейф открылся. Он берет деньги и открывает дверь. Они уже там. Ждут его. Нет смысла бежать, или кричать, или вопить, или умолять. Все. Он облажался. Проведет годы за решеткой.

– Можно мне взять несколько вещей? – спрашивает он.

– Да, – отвечает один из копов, пока другой заходит внутрь и встает у окна. Стандартная процедура, чтобы он не выпрыгнул из окна. Иногда отчаяние так велико, что людям кажется, будто они смогут улететь. И тогда, по крайней мере, окажутся в больнице, там их семья сможет навещать. Все лучше, чем тюрьма.

Его мысли лихорадочно скачут. Шмуэли пытается вспомнить, нужно ли ему что-то взять с собой, или уж лучше оставить. Интересно, кто на него донес. Он понятия не имеет.

Он помнит тот первый раз, когда его выпустили из тюрьмы. Как поклялся, что в жизни туда не вернется. За ним пришел отец и дал ему здоровую оплеуху. С тех пор он делал все, чтобы это стереть. Чтобы принести отцу уважение. «Никто из нашей семьи никогда не сидел в тюрьме, – сказал ему отец. – Никогда. Ты нас запятнал. Запятнал». Но какое удовольствие он получал от денег, которые он давал ему последние несколько лет! «Они чистые? – спрашивал его отец. – Ты чистый?» И он отвечал: «Не волнуйся, папа, все в порядке. Может, немножко грязные, но ты не волнуйся, я черту не пересек». Но в ту ночь он пересек черту. Месяцами он шел в этом направлении. Тащился вслед за молодыми с их наркотиками и их бесчестием. Уж как он трудился, пытаясь удержать их при себе, произвести на них впечатление. И как глупо это выглядит сейчас. «Бросай это дело, – повторяла ему Офра в этом году чаще, чем когда-либо в их совместной жизни. – Это того не стоит».

И он спрашивал ее: «Что бросать-то? И ради чего? Чтобы пойти в службу социального обеспечения за подаянием?»

«Между службой социального обеспечения и тем, что делаешь ты, – большущее расстояние». За несколько лет до этого она предложила ему открыть магазин. Ресторан. Что-нибудь типа этого. Он открыл. И магазин, и ресторан. Но, как идиот, продолжил ходить по лезвию бритвы.

«Теперь стань чистым», – сказал ему отец той ночью в больнице. В ту ночь, когда его дух покинул его слабое, охваченное болезнью тело.

«Я стану чистым».

«Обещай мне».

Но обещания он не сдержал.

«Ты подсел на экстрим», – сказал ему тогда тюремный социальный работник, и он накричал на него, чтобы не играл в психолога и не пудрил ему мозги. Но то, что он сказал, так в голове и застряло. Да, ему требуется экстрим. Чтобы чувствовать себя живым. Сидит, бывало, со своими братьями и сестрами и с семьей Офры, слушает, как они пыхтят, чтобы протянуть день за днем, и тут он, со своими пачками денег, сует их матери, своей матери. Но в конце концов все братья, которые смотрели на него свысока, стали просить у него взаймы. Всего на месяцок. Всего на пару месяцев. Немножко. Пять тысяч. Двадцать тысяч. И ни разу не вернули.

Коп в форме протягивает ему наручники, и Шмуэли протягивает тому руки. Теперь он спустит все свои бабки на адвокатов, которые пообещают и скажут, что они могут, и посулят надежду. И заставят Офру поверить. Будут посещать все слушания и апелляции, как будто еще шесть месяцев что-то изменят. Все. Конец жизни. Он выйдет оттуда стариком и развалиной.

Махмуд входит в гостиницу и опускает голову. Ему не хочется встречаться глазами со Шмуэли. Только чтобы не подумал на него, что он доносчик. Только чтобы не подослал кого-то его проверить.

– Скажи, – спрашивает Нина Ирену, – ты не против, если я сегодня вечером ненадолго выйду?

– Что?! Теперь, когда я наконец-то добралась?

– Я просто уже две недели сижу здесь взаперти и задыхаюсь… Дальше скамейки я не отходила и…

– Ну естественно, дело в парне. О господи. У тебя есть парень!

– Мама! – Нина потрясена. Эта мамочка и правда видит ее насквозь.

– Итак, есть парень. Скажи, ты для этого меня позвала? Чтобы ты могла выйти в Тель-Авив?! Тебе не совестно? Ты меня до смерти напугала. Чуть не прикончила. Я так переживала, что этот мерзавец запер тебя в каком-то подвале неизвестно где или выбросил в канализацию, а потом я наконец-то слышу тебя, когда уже превратилась в старуху типа Иды Нудель[55], и так ты со мной поступаешь?

– Типа кого?

– Нина. Это не игра. Замешана полиция. Если он тебя найдет, то убьет. Ты же видела, что произошло?

– Нет.

– Ты можешь дать показания о том, что там произошло?

– Нет. Я ничего не видела.

– О боже, – говорит Ирена, глубоко заглядывая в глаза Нине и понимая. – О боже! – возмущенно кричит она.

Сидящая в гостиной Кармела слышит крики и спрашивает, что случилось, и обе говорят, что ничего. Все в порядке.

И Ирена продолжает в страхе, но тихо:

– Ты видела это! О боже! Ты видела, что они с ним сделали! Ты там была. О боже!

Нина начинает смеяться. Так сильно, что сгибается пополам.

– Что так смешно? – нервно спрашивает Ирена.

– Ты же детектор лжи. Вот ты кто, – говорит Нина. – Смотришь на меня и все знаешь. Так зачем меня спрашиваешь?

– Нина. Ты обязана остерегаться. Сегодня ты здесь со мной. Не двигаешься ни на шаг. Завтра поговорим. Я очень волнуюсь.

– Никому не известно, что я здесь.

– Очень хорошо, – говорит Ирена и смотрит на Нину. – А кому известно?

– Мама!

– Кому да, известно?

– Рои.

Ирена в отчаянии разводит руками.

– Твою мать, Нина! Ну честно!

– Но он не знает, кто я и что видела.

– Круто.

– И я хочу с ним встретиться, – говорит Нина.

– Завтра. Сегодня ты с мамой. И ты мне все расскажешь.

– Не хочу.

– Ладно. Расскажи только то, что мне нужно знать.

– Отпусти меня на часок.

– А ты упрямая.

– Ага.

– Но я упрямее. Сегодня ты здесь. Кармела испугается, если здесь буду одна я. Помоги нам узнать друг друга и подружиться. И больше не называй ее бабушкой, ладно?

– Это трудно.

С тех пор, как они встретились, это для Рои самый тяжелый день. На занятиях не сосредоточиться, да и толком не уснуть. Вчера Нина написала ему, что Кармела не очень хорошо себя чувствует и пришла сиделка, к которой ей надо привыкнуть. И что процесс идет с трудом, и она не может ее оставить, и они встретятся завтра. Но он взвинчен. Он обязан с ней поговорить. Ее предупредить. Рассказать ей то, что сообщила мама. Он смотрит на время на своем телефоне и не знает, как пережить этот день. Он так ждал дня, когда они смогут просто побыть вместе, и сейчас задается вопросом, что произойдет, когда он ей расскажет. Город пустеет быстрее и раньше обычного. Жаль, что первый раз, когда они могут отойти от входа в Кармелин дом, как назло, пришелся на канун Дня памяти. В городе это особенная ночь, все закрыто, все приезжие возвращаются в свои пригороды, в свои районы с более высоким или более страхолюдным качеством жизни, и здесь остаются только местные. Все притихли. Даже его мама закрывает свой минимаркет. Но ему хочется прогуляться с Ниной по городу, показать ей места, которые он знает. Транжирить на нее деньги, а не просто приносить товары с полок минимаркета. Может, он отведет ее на площадь. На площади поют. Это произведет на нее впечатление. И ему так хочется, чтобы она к нему поднялась, пусть даже и мама дома. Уж она устроит сцену, когда увидит их вместе. Так что, может, пока не стоит. Потому что он не хочет, чтобы Хагит влезала в их жизнь. И честно говоря, он считает, что Нине нужно время, и ему достаточно просто поцеловать ее и обнимать, даже при том, что она снится ему каждую ночь, и все тело горит, и он больше не может ждать. Она сводит его с ума. Больше всего он любит, когда она вдруг разражается смехом. Самым несдержанным, самым искренним смехом. Ощущение, что рассмеялся кто-то другой. Потому что она не так часто смеется. Он любит тонуть в ее грустных глазах, которые в последнее время стали чуть менее грустными, и ему приятно думать, что, возможно, причина в нем. Его сны о ней смешиваются с реальностью их встреч на скамейке, и все, чего он хочет, – это чтобы она так вот спала с ним, обнявшись. Говорят, что парни обычно не хотят только обнимашек, и смеются, что это девчачьи глупости, но он так боится переступить черту. В его глазах она так чиста и благородна, что он едва ли может представить себе ее в подобном деянии, а возможно, она еще и не познала мужчину. Хотя вроде кое-что о жизни она знает, может и побольше, чем он. Да наверняка побольше, чем он. Потому что, хоть и есть в ней что-то от принцессы, порой проглядывает и что-то от бездомной кошки, которая облазила все мусорные баки, но вышла из них чистой и блестящей. Рои признается себе, что эта сложная штучка под названием Нина сводит его с ума. Потому что в ней есть все, и он обязан ее заполучить. Обязан. Он чувствует, что, когда обнимает ее, она тает в нем, и все ее шипы будто затупляются. Но это действительно неподходящий день для того, чтобы привести ее домой. Хагит там, и ему не хочется в это ввязываться. Особенно потому, что она сказала ему, что завтра они пойдут с Ниной и Кармелой на кладбище.

А потом она сбросила на него эту бомбу. Он обязан сказать Нине. Обязан.

– Что у нее за история? – спросила его Хагит накануне.

Он не ответил.

– Что у нее за история?

– Не знаю.

– Я до сих пор молчала. Но хватит. Даю тебе два дня. Я не хочу устраивать разборки перед Днем памяти, потому что жалею Кармелу. Но мы обязаны все рассказать Итамару. Надеюсь, что он приедет и сам все увидит, и мне не придется быть плохим человеком, хотя мне грустно, что это выплеснется на твою девушку, на эту врушку. Она и тебе тоже врет?

– Мама!

– Что? Что неверного в том, что я сказала? Эта ее грусть на лице меня не впечатляет. Берегись ее.

– Ты ему рассказала? Ты с ним говорила?

– Не совсем.

– Мама!

– Ты замечаешь, что повторяешься? Да, я твоя мама и не позволю какой-то маленькой врушке украсть у Кармелы все деньги и украсть не знаю что у тебя. С чего она вдруг так к тебе липнет?

– Ты позвонила Итамару?

– Нет. – Хагит отводит глаза.

– Мама! – кричит он, выпучив на нее глаза.

– Я послала ему эсэмэс, что, по-моему, он должен приехать. Что меня беспокоит Кармела. Он должен приехать. А если нет, пусть мне позвонит.

– Что он ответил?

– Он написал: «Понятно».

– И что это значит?

– Не знаю.

С этого момента Рои думает только о том, что нужно рассказать Нине. Он пытался написать сообщение, но лучше сказать ей лично. Чтобы она не запаниковала и не сбежала. Сегодня вечером он скажет, что, возможно, приедет Итамар. Чтобы была начеку. С другой стороны, Кармелу нельзя оставлять одну. И кто эта сиделка? Вся эта история какая-то мутная. Проблема в том, что его мама ненавидит Нину. Она девушка его мечты. Они обязаны все наладить, потому что он ни за что от нее не отступится. И да, она сейчас лжет, но у нее определенно есть на то веская причина. Это ему ясно.