На следующий день, после нескольких часов поисков в интернете и попыток завести новый номер телефона, Нина выходит подышать свежим воздухом. Она заходит в «Супер-Фарм»[31], что внизу, и кладет в корзинку трусы своего размера. Шампунь. Черный карандаш для глаз. Даже находит на распродаже пляжные вьетнамки. Нина также терпеливо ждет в очереди, чтобы задать любезному фармацевту несколько вопросов по поводу путаницы в голове у Кармелы, и он отвечает, что сожалеет, но он не врач. «Вам нужен врач». Как будто она сама не знает. Она все еще понятия не имеет, как связаться с Иреной, и очень нервничает. Сегодня вечером она что-нибудь предпримет. Неважно что.

Кармела отходит от окна. Она не помнит, как долго там простояла, но точно знает, что хочет ненадолго выйти на улицу. Мысль обо всех этих ступеньках ее утомляет, и она вспоминает, как Ицик возражал против лифта. «Важно заниматься спортом», – говорил он. Позже она пожалела, что пошла у него на поводу, потому что пришло время, когда у него уже не было сил подниматься и спускаться по лестнице. А сейчас и у нее самой нет сил. И утренний поход за газетой, который она заставляет себя совершать, с каждым днем становится все труднее. Но сейчас ей хочется подышать свежим воздухом. Она выходит за дверь и осторожно спускается по ступенькам, затем с лестничной клетки на улицу.

Послеполуденный ветерок приятно ласкает лицо. Кармела не знает, холодно ей или тепло, и не помнит, когда в последний раз выходила из дома. Она медленно идет по улице, глядит на свои ноги, как они бредут в шлепанцах по тротуару, и мгновение спустя она поднимает голову и глубоко вдыхает приносимый ветерком запах моря. Она идет по улице навстречу ветру. Она скучает по морю.

В молодые годы они каждую субботу ходили по утрам на пляж. Ури строил песочные замки, а потом вместе с Ициком прыгал в море. Она всегда боялась, что Ицик недостаточно осторожен. Ему так нравилось быть для Ури всемогущим. Это была его любимая роль. Потом родился Итамар. И песка не любил, и волн боялся. Ицик смеялся, говорил, что из этого сыночка вышла дочка. А она просила его таких вещей не говорить. «Никогда больше такого не произноси», – заставила она его поклясться.

«Коли он такой, значит, такой он и есть, – сказал Ицик, – и ничто его не изменит».

«Это не так. Он просто привык быть со мной. Проводи с ним побольше времени», – сказала она Ицику, но Ури не позволял. Ицика он держал для себя, бежал к нему, только тот входил в дом. Летел в магазин принести ему обед, пока она укладывала малыша Итамара и дремала вместе с ним.

Ури было шесть лет, когда родился Итамар, он жутко ревновал и настолько его игнорировал, что Кармела даже стала беспокоиться.

Она останавливается у шоссе и смотрит направо-налево, слишком усердно, как школьница, ответственная за перевод одноклассников через дорогу. Внутренний голос говорит ей: «Остановись. Остановись. Может быть, не сумеешь вернуться назад». Она оглядывается по сторонам и понимает, что не знает, понятия не имеет, зачем вышла и куда направляется. И эта мысль пронзает ей сердце.

А потом все снова теряет четкость.

Кармела садится на бульваре на скамейку и ждет, когда волна пустоты перелетит через нее и схлынет.

Она знает, что ясность придет. Это займет минуту или час, она понятия не имеет, как долго. Но она сопротивляется. Это как когда ты попал в туман – разгонять его руками нет смысла. Нет смысла и убегать, все, что ты можешь сделать, – это переждать, пока он не рассеется. Когда это случилось в первый раз, она закричала. Оставшись дома одна, Кармела закричала. Когда сознание к ней вернулось, она почувствовала себя так, словно ее выбросило на берег после шторма. Она снова и снова пыталась бороться, пока не поняла, что это бессмысленно. Туман приходит и уходит. Она уже больше не знает, где находится. Присутствует или отсутствует. Со временем она научилась это переносить. Не бороться. Позволить туману ее обволочь и ждать. И только глубоко внутри себя, когда она чувствует, что это приближается, Кармела бормочет: «Ури. Ури. Ури». Она обязана его помнить. Кто же будет его помнить, если не она? Ицика здесь нет, Итамара тоже. У него своя жизнь. И он так далеко. Вот пожалуйста, она помнит. И скоро День памяти. Она должна напомнить Менаше, водителю, чтобы не забыл. Чтобы упорствовал, если она не ответит. Она позвонит ему сегодня. Что она делает здесь, на улице? Может быть, Менаше должен за ней заехать? Может, это сегодня? Она смотрит на свою одежду. Сидит на скамейке в домашних тапках и ночной рубашке. «Сумасшедшая старуха, – бормочет она себе и улыбается. – Иди домой, сумасшедшая старуха». Но вот налетает весенний ветерок, принося с собой запах моря. И ее воспоминание движется по бульвару с детской коляской. С Итамаром внутри. Ее милым малышом. Который появился, когда они уже сдались и потеряли надежду. Несколько месяцев она не обращала внимания на свой живот, не обращала внимания на то, что росло у нее внутри. Не хотела снова разочаровываться. Потерять еще один плод. «Это была девочка?» – спросила она врача после одного из выкидышей, и он с минуту помолчал и сказал: «Это не был ребенок, это еще было ничто». Ей хотелось ему сказать, что это было нечто, великое нечто, это была надежда и ожидание, и это было то, чего они с Ициком так сильно хотели, даже Ури хотел и знал. После нескольких следующих попыток она ему больше ничего не говорила, а однажды она даже Ицику не сказала, и только когда все закончилось, заплакала и все ему поведала. Она даже не помнит, сколько раз это случалось. «У нас есть Ури, – сказал ей Ицик. – У нас есть Ури. Это чудо». «И давай порадуемся за него», – добавил он, пытаясь ее подбодрить. А она сказала, что этого недостаточно. Им нужен еще один ребенок. По крайней мере еще один. Когда она смотрела на них, на Ицика с Ури, она знала, что для Ицика этого и правда достаточно. Лишь позже она поняла, что для другого ребенка у него и места не было.

Итамара он любил, но сердце его принадлежало Ури. А Итамар принадлежал ей. Она целый месяц провела с ним в отделении интенсивной терапии недоношенных детей. Ни на шаг от него не отходила. Спала там, прямо рядом с ним. Нервничала. Ее больше ничто не волновало. И когда она вернулась с младенцем домой, Ицик с Ури уже были не разлей вода. Со своими приколами и заморочками. И вернуть Ури к привычному распорядку было трудно. Однажды он даже крикнул ей, что, «когда ты ездила в больницу и там с ним торчала», было куда веселее.

«Это твой брат», – сказала она ему.

«Мне с папой прикольней», – сказал он.

Она ответила, что конечно. С папой всегда прикольнее. Она знала, что он абсолютно прав. Всем нравилось быть с Ициком. До чего она по нему скучает.

Кармела встала, чтобы вернуться домой, но снова присела. Побудет здесь еще немного. Еще чуть-чуть. Пока все малость не прояснится. «Ури, – бормочет она туману. – Мой Ури, Уринька».

Ицик скоро закончит работу, и, может, они пойдут на море есть мороженое. Она подождет его здесь. Ей хочется мороженого. И потанцевать. Сколько лет она не танцевала. А как любила ходить с ним танцевать в те маленькие кафешки, что были в старые времена в Тель-Авиве.

Она смотрит на свои морщинистые руки и свои домашние тапки и закрывает глаза. Она ждет Ицика. Он возьмет ее танцевать.

И на мгновение уголок тумана рассеивается, и она вспоминает, что здесь же Дана. И на сердце становится теплее.

Итамар собирается на работу. «Нужно решить, подписывать ли контракт на покупку дома», – думает он. Понятно, чего хочет Наама и чего хочет Дана.

– Дана! – стучит он в ее дверь и говорит по-английски: – It’s time to go![32]

– Coming[33], – отвечает она таким капризным тоном, будто уже превратилась в подростка, и он собирает ей контейнер с завтраком, а в это время Ариэль, натянув на себя одеяло, идет из ее комнаты в их спальню и ложится в постель, до ужаса сладкий.

– Dana, you are late! Bye![34] – кричит он и выходит из дома, и Дана бежит за ним. Он обнимает ее, а она говорит:

– Stop, daddy![35] – и отталкивает его руки.

– Привереда!

Она спрашивает, что это значит. Попробуй объясни. И он отвечает:

– «Заинька моя», – и включает в машине плейлист Омера Адама[36]. Это цена, которую она должна заплатить за то, что едет с ним в машине. Таков уговор. После того, как Поликера[37] и Арци[38] забанили. «Гляжу на тебя я, ты все одолела, – подпевает он. – Дороги твои непросты. И вдруг прозреваю: то, чем я владею, чему научился, – все ты, только ты, только ты».

Он обязан поехать к маме. Сегодня вечером он скажет Нааме, что забронировал билет на самолет. Все остальное неважно. В этот День памяти он будет с ней. Цена угрызений совести тяжелее всего остального. И да, Наама скажет, что это выпадает как раз на дату вечеринки Даны, но Дана здесь, с ним в машине, и ей абсолютно по фигу. Ей на него наплевать. На самом деле он ее и не знает. Они каждый день вместе ездят в школу и никогда друг с другом не разговаривают. Не о чем.

Омер Адам продолжает петь: «После долгих прожитых вместе лет понял, сколько ты мне дала».

Две недели назад Наама подумала, что беременна, но это была ложная тревога. Он обрадовался. Трое детей – это было бы для него слишком. Он и к двоим-то еще не привык. Хотя должен был. Он не хочет, чтобы и Дане пришлось нести то же бремя, что давит на его плечи. И он думает о своей маме, которая сейчас там совсем одна.

«Она просто уперлась, не желает переезжать сюда жить», – сказала Наама, когда они в последний раз ссорились по этому поводу.

«Она из Израиля навсегда не уедет», – сказал он ей.

«Мы тоже не навсегда уехали! – возмутилась она. – Что это за слово такое? Уже и путешествовать возбраняется? Ты гражданин мира, мы граждане мира. Хватит уже этого провинциализма!»

«Можно подумать, что здесь ты не израильтянка», – сказал он.

«И что из того? – взвилась Наама. – А какая-то другая – она не японка? Или не ливанка? Твоя мама может пожить у нас год. Что у нее там-то есть? Ничего».

Ее слова вытаскивают наружу все то, о чем не говорят. Это правда: у нее ничего нет. У его мамы, которая дала им все и никогда ни о чем не просила, нет ничего. И даже то немногое, чего она хотела, он у нее отнял. Запихнул в самолет и увез в Америку.

Он прощается с Даной в дверях ее школы и задается вопросом, будет ли она когда-нибудь испытывать к нему те же чувства. Будет ли и она чувствовать, что перед ним в долгу. В долгу перед ним и Наамой. Что должна быть с ними рядом, о них заботиться. А если они вернутся в Израиль, останется ли она с ними, когда вырастет, или вернется в Америку?

Внезапно Кармела его замечает и вскакивает со скамейки.

– Ури! – кричит она ему в спину. – Ури, иди сюда!

Но никто не останавливается.

– Ури! – продолжает она кричать. – Не уходи, Ури!

Люди смотрят на нее, на то, как она стоит и кричит. Парень, которому она кричит, бросает на нее быстрый взгляд и, обняв свою девушку, продолжает свой путь.

Кармела оглядывается в поисках кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, и кричит:

– Ицик, скажи ему. Ицик. Ицик!

Парень оборачивается, смотрит на старуху, вопящую: «Ури!» – и понимает, что обращается она к нему, но приятельница нетерпеливо тянет его за руку.

– Ну пошли уже! Хватит! Она ничего не соображает.

Половина улицы Дизенгоф глазеет на них. На кричащую старушку и на эту пару. И внезапно ему все ясно, он эту Ширу терпеть не может. За ее спесь. За ее эгоизм. В ней обозначились те черты, которые он месяцами старался не замечать, заглушить внутренний голос, предупреждающий его, что она не то, что ему нужно. Да, она слишком для него красива. Она также слишком красива в собственных глазах. Считает, что ей все можно и все положено. А он недостаточно для нее хорош, и она может заполучить кого-то более крутого, более состоятельного, этакого мажора. Ну и пусть себе катится.

– Ну пошли уже!

– Не хочу, – говорит он. – Отстань.

И направляется к старушке, которая радостно его приветствует:

– Уричка! Мой Ури!

Ему хочется сказать, что он не Ури.

– Янив! – кричит красавица Шира. – Что с тобой? Мы же опаздываем. Пошли.

Но он к ней не поворачивается.

Он направляется к старушке, подходит совсем близко, берет ее за руку и говорит:

– Я Янив.

– Ты спятил! Ты спятил! – кричит ему красавица. – Она же чокнутая. Ты поосторожнее! – Как будто эта хрупкая старушка может причинить ему какое-то зло.

«Как Шира не видит, что у нее просто сумятица в голове? Вот стерва!» – думает он.

А она глядит на него и не верит, что он прикасается к этой отвратной старухе.

Кармела касается его лица, поворачивая его так, чтобы заходящее солнце его осветило. И она видит.

– Ты не Ури, – говорит она, и в глазах вся печаль мира. – Извини меня, – говорит она. – Извини.

– Не волнуйтесь, все нормально. Где вы живете? – спрашивает он.

– Янив! – кричит ему красавица. – Я ухожу. Мы уже опаздываем. Ты идешь?

– Все в порядке, за мной придет Ицик. Я здесь, – говорит Кармела, поворачиваясь обратно к скамейке.

– Уверены? – спрашивает Янив, и она отвечает, что да.

– Иди, – говорит она ему. – Иди. Живи. Получай удовольствие.

Кармела присаживается на скамейку, чтобы перевести дух. И туман снова начинает ее обволакивать, и чуточку зябко, но не сильно, она подождет, пока это пройдет, а потом пойдет домой. Когда эта волна схлынет, она вспомнит, где ее дом. Это ее раздражает. Потому что все так знакомо. Все. Эта тропинка, и эта скамейка, и эти деревья. Она знает, что находится возле дома. Ну прямо-таки рядом. Но вот в какую сторону ей пойти? Вдруг с запада начинает дуть легкий соленый ветерок, и Кармела вспоминает. Вкус моря. Как давно она не была на море, и она знает, что оно совсем рядом. Она встает и начинает идти.

Она идет и идет, и новая волна тумана сгущается вокруг нее, ее окутывает. Этот кусок улицы ей чужой, может она свернула не в том направлении. Она видит вдалеке еще одну скамейку и тащится к ней и устало на нее садится. Посидит здесь еще немножко. «Еще капелюшку, – говорит она себе, – пока мир снова не обозначится». И закрывает глаза, вдруг чувствуя себя такой уставшей.

Мимо проходит мать с маленьким сыном и кричит ему:

– Ну иди наконец! Иди же. У меня уже нервов на тебя не хватает. Пора ужинать. Давай.

Ее голос будит Кармелу. Она видит, что сидит на скамейке, и вспоминает, как разрывалась между Ури, который бежал вперед, и Итамаром, который шел медленно и останавливался, чтобы рассмотреть каждый листочек. Туман сейчас рассеялся. Все так остро и так больно.

– Ури, – бормочет она. – Мой Ури. Уриле.

Тоска по нему сечет ее. Что она делает здесь, на этой улице, где дует морской ветерок и так много скамеек? Ей хочется домой. Но в какую сторону идти? Пусть уж вернется туман, думает она, и всю ее обложит. Чтобы больше не было больно. И тут она вспоминает, что здесь же Дана. Сердце чуть-чуть успокаивается, ей просто нужно немного подождать. Дана придет за ней. Дана придет. Она может расслабиться.

– В любом случае на День памяти я поеду, – говорит ей Итамар по дороге на ужин с партнерами.

К его удивлению, Наама, вместо того чтобы на него разозлиться, приходит в восторг.

– Значит, летом мы едем в Майами! – говорит она. Это название всегда ассоциируется у него с дремлющими стариками, одетыми в клетчатые брюки из полиэстера, рубашки пастельных тонов и кроссовки.

– И снова не свозим детей в Израиль? Мама уже три года не видела Дану.

– Глупо ехать всем кагалом, сводить детей с ума этими долгими перелетами и неделей смены часовых поясов в каждом направлении, уж не говоря о том, что это обойдется в целое состояние. И для чего? Даю Дане максимум час, пока ей это не осточертеет и она не запрется в своей комнате с мобильником и не начнет жаловаться друзьям на то, что ее мерзкие родичи увезли ее в варварскую страну.

– Я хочу взять их в пустыню, а потом провести ночь на севере. Им с Ариэлем нужно поближе познакомиться с Израилем. Они даже отвечают по-английски, когда мы обращаемся к ним на иврите. Дана с трудом понимает, что мы говорим.

– О, конечно. Прямо вижу, как Дана взбирается на Масаду[39], – кривится Наама, и, увидя маленькую морщинку на ее лбу, он радуется, что она перестала колоть ботокс. После первой процедуры они чуть не перессорились. Итамар сказал, что она и без этого красива, а она рассмеялась, обняла его и сказала, как это мило, что, когда дело касается ее, он слеп, а он сказал, что вовсе не слеп, и признался себе, что боится, как бы через несколько лет Наама не стала похожа на здешних женщин с их тощими телами и лицами, раздутыми от пластики.

– Тебя тянет в пустыню? – спрашивает Наама. – Так давай рванем в Гранд-Каньон. Когда будешь в Израиле, убеди свою маму приехать сюда.

– Ей не справиться с дорогой и пересадками. Никак.

– Ты с Даной об этом говорил?

– Она не сняла наушники.

– Все из-за возраста, – сказала Наама и погладила его плечо.

– Мы тоже были такими? Мозги набекрень?

– Я – точно.

– А я – нет, – говорит Итамар, понимая, что на самом деле у него и возможности-то такой никогда не было.

– Когда мы вернемся, у них еще будет куча времени для бабушки, – говорит Наама. – Если ты хочешь поехать и летом, так пожалуйста. Лично я в августе в Израиль не полечу.

Наама не знает, как долго они пробудут в Америке, и хочет использовать каждую минуту, что она здесь. Вся ее семья счастлива, что она здесь. В каждый свой приезд ее мать сходит с трапа самолета и тут же устремляется в водоворот покупок, как будто Израиль в осаде, на дворе пятидесятые годы, когда действуют меры жесткой экономии, а она попала в страну изобилия. Ее мать только что прогостила здесь месяц, и им было так здорово вместе. Она трижды откладывала свой обратный рейс, к неудовольствию Итамара, хотя на самом деле это было удобно им обоим. Он без чувства вины допоздна задерживался на работе, а Наама была рада, что он не ходит с кислой миной перед мамой, которая начала уже его недолюбливать. Итамара все уважают.

«Я же тебе говорила, что с ним непросто», – сказала ей Наама.

Большим сюрпризом стала Дана, которой бабушкин визит понравился, и она впервые не постеснялась представить ее своим друзьям, несмотря на ее ужасный акцент, крашеные рыжие волосы и громкий говор.

Нааме потребовалось много времени, прежде чем она поняла, что должна организовывать все для Даны минимум за неделю до события, иначе подруги не придут. Год назад она начала организовывать игровые дни и для Ариэля.

– Ну прямо смех, детям нужно решение родителей, с кем им играть после обеда, – сказал ей Итамар. – Мы-то, бывало, спускаемся вниз и играем с теми, кто там есть.

Потом он вспомнил те шесть месяцев в третьем классе, когда Игаль ему угрожал и он боялся выходить на улицу. Пока однажды Ури не спросил его, в чем дело, и Итамар ему не рассказал. Ури вышел из дома, через четверть часа вернулся и сказал ему: «Больше не бойся. Делай, что захочешь».

На следующий день, когда он возвращался из школы, Игаль держался на расстоянии. И перестал к нему приставать.

Через неделю после прибытия в Штаты они превратились в филиал кибуца на чужбине. Все приезжавшие в этот район на несколько дней к ним заезжали, не то чтобы их наводняли толпы народа, как было бы, живи они в Нью-Йорке, но их было больше, чем Итамару нужно. Наама была на седьмом небе от счастья. Она стала гидом по магазинам, особенно аутлетам, а кроме того, налоги здесь были намного ниже, чем в Нью-Йорке, и все приезжавшие из Израиля падали в обморок, когда видели цены, и улетали обратно с дополнительным чемоданом.

Поначалу Итамару нравились гости, которые приезжали и восторгались, но потом они ему надоели. «Я хочу приходить домой и быть с тобой и детьми, – сказал он Нааме, – а не принимать гостей». «Они не гости, – сказала она. – Они наши друзья».

Он ответил, что, возможно, в этом и есть разница между человеком, родившимся в кибуце, и тем, кто там не родился. Она привыкла находиться на людях. Привыкла к чужакам в своем доме. Для него это усилие. Он привык к тихому дому. К интимности. К деликатности отношений между Кармелой и Ициком, который так нежно и осторожно прикасался рукой к ее руке, будто она хрупкая статуэтка. Даже когда он был ребенком, в их доме было достаточно тихо. Еще до Великого безмолвия. Только Ури производил грохот, проносясь по дому, как ураган, всегда с каким-то рассказом или чем-то таким, что он обязан им рассказать, почти всегда с мячом. И Кармела сердилась и говорила: «В доме никаких мячей!» А Ури целовал ее и говорил: «Мама, ты зря беспокоишься, я буду очень осторожен». И если Ицик был дома, он улыбался ей, а она улыбалась в ответ.

Кармела долго зла не держала. Уж на детей-то точно. Да и на покупателей тоже. Но иногда, очень редко, кто-нибудь выводил ее из себя, и тогда – конец. Навсегда. Как они старались помирить ее с Рахелью из маникюрного салона! Но что бы они ни делали, что бы ни говорили и как бы ни умоляли – ведь магазины-то у них по соседству, – восстановить отношения так и не удалось. Рахель не сказала, что произошло, потому что все началось с того, что она проболталась о том, чего Кармела не хотела разглашать. И она скорее умерла бы, чем снова разозлила Кармелу.

После того, как мать Наамы улетела обратно в Израиль, Итамар заявил, что хватит, больше у них никто не останавливается, пока они не отремонтируют комнату для гостей. Наама была счастлива затеять ремонт. У нее уже появился план, в доме куча журналов по интерьерному оформлению, и тут Зипи ей сказала, что их соседи продают свой дом. И тогда агитационная кампания Наамы заработала полным ходом.

«Не жаль платить за аренду? Это же просто выбрасывать деньги на ветер, разве нет? – спросила она Итамара. – И первоначальный взнос здесь такой маленький, что можно взять ипотеку, равную той сумме, что мы тратим на аренду».

Он занервничал. Наама, хорошо знавшая Итамара, понимала, что ему надо дать время, чтобы он с этой мыслью смирился.

Но принимать решение следовало сейчас, потому что была еще пара, которая предложила за дом свою сумму.

Итамар и Наама подъезжают к дому босса и паркуются на широкой подъездной дорожке рядом со всеми сверкающими автомобилями. Она ему улыбается, и, прежде чем они выходят из машины, он набирает в легкие побольше воздуха и говорит:

– Попробую ее уговорить, когда буду в Израиле.

Нина вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает его на пол-оборота и заходит.

Телевизор включен на всю громкость, она ставит сумки на стол и идет убавить звук, удивляясь тому, что Кармела не сидит перед ним в кресле. Нина проверяет спальню, идет на кухню, затем в туалет. И начинает нервничать. «Только бы она, не дай бог, не упала в ванной, – в тревоге думает девушка, – это ужас, если она поскользнулась и сломала ногу или что-то в этом роде». Но Кармелы там нет. Нина проносится по спальням, кухне, гостиной, но нет, квартира пуста.

В мгновение ока перед ней проносится ответ. Блин, Кармела ушла из дома. Это плохо. На самом деле очень плохо, что она одна бродит по улицам, даже не будет знать, куда идти и как вернуться. Она летит вниз по лестнице, выбегает на бульвар, смотрит вправо и влево, но Кармелы нет. Когда она ушла? В каком направлении? Зачем она вообще вышла из дома? Кто-то сигналит как сумасшедший, и сердце Нины прыгает от страха. Кармела могла выйти на проезжую часть и попасть под машину. Она не осознает опасности, которая ее окружает.

Нина идет и оглядывается по сторонам. «Скорей-скорей, – подгоняет себя, и уже воздух вышел, – куда, черт возьми, подевалась эта старушенция? Не может же быть, что ушла слишком далеко. Может, вообще перешла на ту сторону?» Нина бежит обратно в противоположном направлении, переходит на тротуар, заглядывает в каждый магазин и возвращается на бульвар. Кармелы нет. Она думает, не окликнуть ли ее по имени, но вроде глупо начать кричать: «Кармела!» – посреди улицы. Если она как в тумане, то все равно не ответит. А если в полном сознании, то вернется сама. Нина пытается подсчитать, сколько времени ее не было дома. Ерунда. Совсем немного времени. Какой-то час, может полтора. Блин, как это случилось и куда она могла пойти? Стараясь дышать глубоко, как учила ее учительница, Нина продолжает идти по бульвару, а потом думает, что, пока она ее искала, может, Кармела вернулась. Может, она уже и дома. Она бежит домой, но Кармелы там нет. И она берет записку с номером телефона «Минимаркета Хагит» и снова возвращается на бульвар. Все. Кончился воздух.

«Нужно позвать на помощь», – думает она. Но кому позвонить, в полицию? И что она им скажет? Что она Нина или Дана? Это плохо кончится, особенно если с Кармелой что-то случится. Они обвинят ее. За то, что она притворилась. Что пробралась в дом страдающей деменцией старушки, возможно с целью ее обворовать, завладеть ее деньгами. Потому что обвинять кого-то типа Нины – проще простого. Кого-то пришлого, у кого нет никого, кто бы мог защитить. И Итамар обязательно приедет на суд. Итамар, который бросил свою мать и которому на нее наплевать, который позволяет ей влачить свои дни в таком свинарнике, в грязи и беспамятстве, он приедет и ее обвинит. Нина уже жалеет, что убралась в квартире. Копы не поверят, в какой мерзости жила эта интеллигентная старушка. Впрочем, даже если бы они это и увидели, ничего бы не изменилось. Ведь перед ними будет эта девчонка, которая попыталась ее ограбить. В голове проносятся все эти мысли, но сердце бешено колотится от страшного беспокойства, и она понимает, что сейчас ей на все наплевать. Она волнуется только за нее – за эту печальную и хрупкую королеву, которая приняла ее в своем доме.

И в этот момент до нее доходит: Кармела знает, что она не Дана. Не постоянно, не тогда, когда она потеряна в тумане и ее мозг играет с ней злую шутку. Но в моменты просветления, когда по ее щекам текут слезы, она все понимает.

Она попросит Рои о помощи. Выхода нет.

Только бы не задавал слишком много вопросов.

Она должна выглядеть спокойной. Чтоб не придумал какую-то драму.

Она заходит в минимаркет и спрашивает у кассирши:

– Рои здесь?

– Да. В кладовой, – говорит та и кивает на заднюю часть магазина.

– Рои! – тихо зовет она из-за двери кладовой, заставляя себя не кричать.

Он выходит к ней, на плече грязное полотенце, которым он вытирает руки.

– Послушай, – говорит он. – Тот чувак, которого ты по ошибке набрала, сегодня тоже звонил.

– Ты не ответил? – спрашивает она и, чтобы он не подумал, что это ее волнует, тут же добавляет: – Странно, чего он поднимает такой шум из-за неправильного номера. Заскучал, что ли?

– Я ему сказал, что это ошибка и чтобы отвязался, – говорит Рои.

– И он отвязался?

– Снова позвонил, но я уже не ответил.

– Слушай, сейчас есть кое-что поважней… Ты мне нужен, но так, без паники, – говорит она, и ему нравится, что он ей нужен. Хорошее начало.

– Что случилось? – спокойно спрашивает он, приказывая себе звучать расслабленно. Он обязан произвести на нее впечатление.

– Ее нет дома, – говорит она, уставившись на него, и ему хочется утонуть в ее глазах, но он пытается слушать и преодолеть желание ее обнять и убежать с ней на всю оставшуюся жизнь и навсегда, неважно куда. Главное – это держать ее в своих объятиях. Ее ощущать.

– Ты понял, что я сказала? – спрашивает она.

– Да. И у тебя нет ключа? – спрашивает он. – Может, есть у мамы. По-моему, твой отец когда-то его нам оставлял.

От слов «твой отец» у нее мурашки по коже. Никто никогда не говорил ей «твой отец». Только когда спрашивали: «А что случилось с твоим папой?» Обычно ее спрашивали, почему у нее нет папы. И у нее никогда не было внятного ответа.

– Ключ у меня есть. Не в этом дело.

– А в чем?

– В Кармеле. Она пропала.

– Что значит «пропала?» Нет дома? Ушла и не сказала тебе куда?

– Я не знаю, где она. Обычно она никуда не выходит.

Он видит, что ее колотит и глаза ее еще огромнее и смотрят на него с еще большей надеждой, и он не очень-то понимает, с чего такое отчаяние и как ты можешь так нервничать, когда ты такая красавица.

– Да наверняка скоро вернется. Может, вышла чего-нибудь купить? – предполагает он.

– Нет, она в общем-то не очень понимает, что происходит. На самом деле она не совсем… – Нина ищет, как бы это сказать. – Она не в себе.

– Ой! – говорит он, и тут же вспоминает, что «Ой!» слишком взвинчивает, и поправляется: – Ясно. Блин!

– Точно. А теперь помоги мне ее отыскать.

«Я за тобой хоть на Луну», – хочется ему сказать, но вместо этого он предлагает ей бутылку диетической колы из холодильника, и они отправляются на улицу.

– Я пойду в ту сторону, а ты в эту, – говорит он, беря на себя руководство поисковой операцией. – Телефона у тебя все еще нет, верно?

– Я не смогла его активировать. Проблема с номером.

– Значит, встречаемся здесь. Приходи сюда каждые несколько минут. Тот, кто ее найдет, приведет ее к этой скамейке.

Они разделяются, каждый движется в своем направлении. Она быстро идет, осматривая местность. Рои идет медленно, забирается на скамейку, чтобы лучше видеть вдаль. Ворчливый старик говорит ему, что некрасиво залезать на нее так вот, в ботинках, потом туда люди садятся. Рои отвечает: «Вы правы, и прошу прощения, но я ищу свою пропавшую бабушку». Раздается автомобильный сигнал, и он вздрагивает. Бежит посмотреть, что случилось. Просто перебранка между двумя водителями. Это не Кармела. Но теперь он знает, что нужно сделать. И как можно быстрее. Он возвращается к месту их встречи.

– Мы должны вызвать полицию, – говорит он ей. – Это опасно.

– Да вернется она, – напряженно говорит Нина, оглядываясь по сторонам.

– Посмотри на меня, – просит он. Ее глаза мечутся и ищут, и он берет ее лицо в свои ладони. – Посмотри на меня, Дана. Ты же знаешь, что сама она не вернется.

Нина отводит взгляд. Ей трудно смотреть ему в глаза, так вранье еще страшнее. Ее глаза наливаются слезами.

И когда Рои ее обнимает, это так приятно. Нина так в этом нуждалась, в том, чтобы ее обнял кто-то, кто ее бережет. Так Ирена заключала ее в объятия, когда ею гордилась. Когда Нина приносила домой хорошие оценки. Когда она сошла со сцены после получения отличного аттестата об окончании начальной школы. Это было давно, когда-то до того, как все началось. Ради этого объятия она готова была очень постараться. И это первый раз, когда она получает такое от кого-то, кроме мамы. Она крепко обнимает его, и из глаз льются слезы, которых не удержать.

– Пожалуйста, не надо. Дай мне еще полчаса! – просит она.

– Но почему? Они же помогут.

– Просто так. Не надо. Прошу тебя, пожалуйста!

– Дана, никто не станет тебя обвинять.

– Я сама обвиню себя, – говорит она. И она беспокоится за Кармелу, но и боится, что полиция ее разоблачит.

– Погоди минутку, – говорит он. – Я разошлю эсэмэс друзьям.

Он вспоминает про кучку школьных друзей, которые несколько месяцев назад прислали ему эсэмэс, где говорилось, что им нужен еще один человек для игры в баскетбол, и он сперва к ним присоединился, а потом ему расхотелось. Через какое-то время кто-то прислал сообщение, что они собираются на тусовку в честь дня рождения одного из членов группы и тот, кто придет, должен принести какую-нибудь выпивку. В школе он дней рождения избегал. Когда Хагит про это узнала, они поссорились и она отвела его к психологу. «Поведенческая терапия» – значилось на прибитой к двери табличке. Психологиня работала с ним над социальными отношениями, но Рои предпочитал быть один. Этими «вместе» он и в школе был сыт по горло. Больших сборищ не любил. Он тонул во всей этой болтовне, терял нить разговора, когда все вдруг начинали смеяться над чем-то, чего он до конца не понял или не услышал, он не знал, смеются ли над ним или над кем-то другим и в чем причина, и, пока остальные покатывались со смеху, оставался серьезным. Иногда начинались громкие разборки, а он не понимал из-за чего. Как будто все они мчатся на полной скорости, а он остается на первой передаче. Как будто они катятся под гору, а он крутит педали, преодолевая бесконечный подъем.

А как Хагит хотелось, чтобы он был лидером, пользовался популярностью, не так сильно держался за ее юбку, иногда ему казалось, что она его от себя отталкивает. Бывало, объясняет ему, учит его, как выделиться среди других, как повести за собой других, но он довольствовался своей PlayStation и ее минимаркетом. Там все было понятнее и проще. Когда работники минимаркета над чем-то смеялись, он спрашивал, что тут смешного. И они ему объясняли. Он узнавал жизнь. И поскольку иногда это было на другом языке, они ему переводили, и так он выучил арабский и немного русский, а также научился отличать украинца от молдаванина, и как каждый из них чувствует свое превосходство над другим, и как пить водку, и что такое Рамадан. Однажды ночью во время армейской службы, когда они вошли в ту деревню и мальчик по-настоящему их испугался, он сел рядом с ним и, чтобы его успокоить, заговорил с ним по-арабски. Офицер спросил: «Ты что, крот, братан? Откуда этот арабский?» И пойди объясни ему, что в отрочестве он был влюблен в Аиду с зелеными глазами, шоколадной кожей и звонким смехом, ту, что работала у его мамы.

«Это не любовь, – сказала ему тогда Хагит, – это гормоны. Начинай глядеть на девочек из своего класса, пока я ее не уволила». Это была одна из их самых серьезных ссор. В девятнадцать лет ее сосватали, хотя она и не хотела выходить замуж. «У нас так принято, – сказала она ему. – Даже поздновато». «А как же любовь?» – спросил он. «Любовь – это опасно», – ответила она. На следующий день она уже пришла на работу в хиджабе, и улыбка уже не была прежней, и уволилась она еще до свадьбы. А на свадьбе он посмотрел на нее и понял, каким был глупцом.

С тех пор на кассе в минимаркете работали только еврейские девушки. Большинство из них говорило по-русски, все старше его и сухие. Они пришли работать. С ним были любезны, но друзьями не стали.

«Хорошо, что Аида уволилась до того, как увидела меня в военной форме», – думал он ночью, уставившись в темноту, – измученный солдат, в пыльной форме, только что вырванный из сладкого сна о зеленоглазой кассирше. Завтра, если вдруг встретит ее во время патруля, плюнет в сторону, на землю, будто ничего и не было. А тело все еще будет возбуждено.

Рои держит Нину в объятиях, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий.

– Я тебя защищу. Не бойся.

– Ты не понимаешь, – шепчет она.

– Понимаю, – говорит он. – Поговорим позже, давай поищем Кармелу.

Она высвобождается из его объятий, смотрит на него, и глаза опухли от слез.

– Только скажи мне, как тебя по-настоящему зовут, – говорит он.

Нина не сильно удивлена. Колеблется, как и что ему сказать. Потом обнимает его. Кладет голову ему на плечо.

– Нина, – говорит она.

– Нина, – раскатывает он это имя во рту. – Нина. Пошли искать Кармелу.

Рои звонит Хагит.

– Слушай, мам. Кармела вышла из дома и малость заплутала, и, прежде чем мы вызовем полицию, если ты ее увидишь, позвони.

– Мы? – с любопытством спрашивает Хагит.

– Сейчас не время, мам.

– Всегда время, зайка, – говорит Хагит, улыбаясь от уха до уха.

И Рои тоже не может сдержать улыбку.

– Ой, это Дана?! Да она же девчушка! – Хагит начинает нервничать, и ей хочется крикнуть «Рои!», но он уже отключился.

«Ребята, привет! – пишет он своим приятелям. – Помните Кармелу из хозяйственного магазина? Два часа назад она вышла из дома, и она малость не в себе, так что, если кто-то из вас по соседству и ее увидит, дайте знать».

А эти крутые парни и правда отвечают. «Блин, надеюсь, она в порядке, – написал кто-то. – Сто лет их не видел».

«Я в Индии, – написал кто-то еще. – Если найдете, дайте знать. Мне нравился ее Ицик. Мужик был что надо. Намасте».

«Отправляю сообщение моей маме, – написал кто-то еще. – Она в это время гуляет по кварталу».

– Что на ней надето? – спрашивает Рои у Нины. Сейчас они идут рядом. Глядят во все стороны.

– Халат, что-то типа галабеи. Коричневого цвета. И вроде бы свитер. Тоже коричневый. Или бежевый, – говорит она. У Кармелы все цвета такие. Как песок или земля. Не теплая и влажная земля, на которой что-то растет. А сухая и твердая. Земля, в которой нет жизни.

– Если в ближайшие четверть часа мы ее не найдем… – начинает Рои, но Нина останавливает его и говорит:

– Ладно. Еще четверть часа.

Они доходят до пешеходного перехода в том месте, где бульвар кончается и начинается главная дорога и шумный город. Автобусы и такси, уличное движение и гудки. И все вокруг в движении. Даже на светофоре люди не стоят спокойно. Парень в спортивной одежде продолжает бежать на месте. Другой парень, разговаривая по телефону, расхаживает взад-вперед. Она не знает, как долго они с Рои шли, держась за руки, но сейчас они их разомкнули. Будто здесь это неуместно. Через минуту они будут у моря. И ей хочется вернуться. «Вот и набережная, для Кармелы слишком далеко», – думает она, глядя на север, а Рои смотрит на юг. И вдруг, как будто это кино, где все в движении, она видит женщину, которая не шелохнется. Она сидит на скамейке лицом к морю, спиной к ним. Но Нина ее узнает. Она касается руки Рои и указывает на Кармелу.

На скамейке, в одежде земляного цвета. Красные шлепанцы. Седые волосы. И последние лучи солнца, что опускаются в море.

Рои вспоминает, как однажды бабушка ему сказала: «Пока последние лучи солнца опускаются в море, закрой глаза и загадай желание, и оно сбудется».

И он загадывает желание. «Пусть Нина станет моей», – произносит он про себя, привыкая к имени.

Водитель сигналит Нине, когда она выскакивает на дорогу.

– Осторожно! – говорит Рои, притягивая ее к себе. – Побереги себя для меня.

– Нахал! – отвечает она со смехом. – Кем ты себя возомнил?

– Я спас тебе жизнь, и это благодарность, которую я получаю?

Нина обнимает его. От всего сердца. Ей хочется плакать, кричать, залить улицу слезами, выплеснуть весь стресс и сценарии, которые прокручивались у нее в голове, включая жизнь за решеткой.

Рои крепко ее обнимает, и они переходят дорогу.

– Кармела. – Нина трогает ее за плечо, и Кармела поднимает на нее взгляд. Лицо все залито слезами.

– Эй! – говорит Нина и ее обнимает. – Эй! Мы здесь!

А лицо у Кармелы пустое. Пустое.

Нина охватывает его ладонями.

– Я здесь, – говорит она ей, наблюдая за тем, как Кармела медленно возвращается откуда-то издалека, и это разбивает сердце. Очень медленно Нинино прикосновение, словно электрический разряд по венам, возвращает ее к тому, что здесь и сейчас. – Я тут, с тобой. Все в порядке.

– Малышка моя! – говорит Кармела. – Я искала Ури. Он ушел. И Итамар тоже. Я не могу их найти. Не могу их найти. Где они?

Нина помогает ей подняться.

– Пошли домой. Пошли.

– Итамар дома? – спрашивает Кармела. Это первое, что спрашивает Кармела сквозь туман. Об Итамаре. А не об Ури.

Рои посылает эсэмэски Хагит и группе ребят, что Кармела нашлась.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает Нина Рои после того, как уложила Кармелу спать.

– Не хочешь завтра выйти подышать свежим воздухом?

– Боюсь оставлять ее одну.

– Так возьмем ее с собой, – предлагает он с улыбкой.

– Кармела с геймерами в баре – и правда обхохочешься! – смеется Нина. Давно она не смеялась. Она, когда смеется, всегда прикрывает рот рукой из-за кривоватого зуба. Дантист объяснил, что ей нужны брекеты, назвал какую-то невероятную цену и сказал, что она должна привести свою маму, и «я уверен, что мы придем к соглашению». Она знала, что никаких шансов. Его секретарша несколько раз звонила, чтобы назначить им встречу, но Нина ни разу ей не ответила. Она просто решила быть поосторожнее, когда улыбается. Прикрывать рот.

А теперь она не прикрывает рот рукой, а просто смеется – нормально, ничего не скрывая.

– Есть место с видом на море, – говорит он, – я обязан тебе его показать. Знаешь что? Мы возьмем Кармелу с собой. Мое первое свидание с бабушкой.

– Свидание? – говорит она. – Остынь. Я еще не сказала, что собираюсь с тобой куда-то сходить.

– Остаться здесь с тобой? – спрашивает Рои. Оба они знают, что предстоит разговор, но Нина все еще не уверена, может ли она сказать правду, или стоит продолжать врать. Для того, чтобы соврать, нужно выдумать историю. А у нее все тело болит от напряжения, страха и беготни.

Он уже знает, что зовут ее Нина, но все еще пребывает в истории Даны, и внезапно у нее нет сил. Ни на что.

Он видит, как по ее щекам текут слезы, и его руки ее обнимают. Рои нежно прижимает ее голову к ложбинке между своей шеей и плечом, и Нина закрывает глаза, вдыхает запах его тела, смешанный с остатками аромата его дезодоранта, и ей уже не так сильно хочется исчезнуть. А хочется просто вот так пребывать в его объятиях.

Рои гладит ее по голове.

– Ш-ш-ш, сейчас все в порядке, – шепчет он. – Все в порядке.

Она хочет сказать ему, что ничего не в порядке, ничего. Что он вообще понимает? Шмуэли найдет ее и перемелет в котлету, эту свою тель-авивскую игрушку. Она высвобождается из его объятий и уходит в себя, безмолвно благодаря его за то, что он не лезет с расспросами.

– Мне, конечно, любопытно, – говорит он, словно прочитав ее мысли. – Но это может подождать. Сейчас ложись-ка ты спать.

Они идут к двери. Он хочет что-то ей сказать, но не знает что.

– Завтра я с тобой поговорю, – наконец произносит он.

– Я буду здесь, – говорит Нина, грустно улыбаясь.

Странно, как она сейчас здесь застряла! С этой чужой бабкой, которая запала ей в душу, и с этим пацаном, который не успел выйти за дверь, а она уже по нему скучает. Нина знает, что из-за него-то и останется, и это полный отстой.