Ирена сидит совершенно опустошенная, вспотевшая и измученная, хотя ей нужно бежать. Она уже давно опаздывает. Мать Тальки, конечно же, ей позвонит и не поймет, кто это ей отвечает. Но ей все равно. Она просто хочет знать, что случилось с Ниной, потому что в том, что сказал Шмуэли, нет ни малейшего смысла. Не может быть, что Нина не с ним. И не может быть, что она просто плюнула на учебу и на все, что было их совместной жизнью. И ради чего? Она думает обо всем, что дала своей Нине, о том, как посвятила все эти годы дочке, своей единственной дочке, которая была для нее важнее ее самой, делала все, чтобы у нее были кров и еда и чтобы она могла учиться.

Этот мужик лжет, она знает, что он лжет. Шмуэли взбаламутил ее, ее Нину, явился со своей властью и деньжищами и ослепил девочку. Она в жизни ничего подобного не видела, и он это знал. Он умен. Умен, но в нем бесконечное зло. Он точно определил, где у Нины незаживающие раны, и безжалостно их разбередил. Увидел, что у нее нет отца и некому ее побаловать, что нет у нее ничего, имеющегося у других девчонок, и в изобилии ее всем этим осыпал. Чтобы ей захотелось еще и еще. Выработал в ней зависимость от этого.

Ирена знала эту игру, знала, как юность и красота связаны с деньгами и властью. Две стороны, которые подпитывают друг друга. Чего стоят власть и деньги, если они не дают тебе почувствовать себя молодым? И чего стоит молодость, если она не избавляет тебя от забот, если ты не можешь полной ложкой пожирать эту жизнь? Она приехала сюда, в новую страну, чтобы сбежать от этих опасных весов. Там Ирена не смогла пробить потолок, не смогла прокормить себя и свою маленькую девочку. Особенно потому, что не захотела играть в эту игру, согласиться на мужчину, который был бы рядом, помогал и поддерживал, а потом снова бросил. Она решила переехать сюда, потому что ей сказали: здесь легче начать. Здесь новым иммигрантам оказывают финансовую помощь, и ей помогут с жильем и детским садом, и она сможет справиться. Она думала, что здесь никто не станет проверять, какую обувь она носит и в каком доме живет. Но и здесь на тебя смотрят и тебя оценивают. «А тут этот кусок дерьма, – думает Ирена, – которому Нина поверила, поверила в его любовь. Поверила, что она ослепительна и необыкновенна и он пленен ее чарами». Вот что пыталась сказать ей Ирена. Что она слишком восхищена собою, своей властью над мужчинами. Немного скромности ей бы не помешало. Может, это ее вина, потому что она постоянно восхваляла Нину, все время говорила ей, какая она красивая и умная. Всегда старалась компенсировать ей то, чего у нее нет. Нет отца, нет большой семьи, нет братьев и сестер, нет денег, нет образованной матери.

«Есть крыша над головой, еда и любовь, – говорила она ей, – и это не мало. Не у всех это есть».

Но Нина уловила извиняющиеся нотки в ее голосе и захотела большего. Она была уверена, что обладает талантом, красотой и умом, чтобы добиться большего. Вот только не понимала одной вещи: что бывают люди, которые воспользуются этим. Люди, которые на расстоянии чувствуют твой голод. Которые пользуются слабостью таких, как она.

Ирена спускается по ступенькам, выходит на улицу и видит, как сосед из дома напротив садится в свое такси.

– Извините, пожалуйста, – окликает она его. – Извините, не могли бы вы меня подвезти?

– Конечно, – говорит он. – Куда?

– В новый район, на улицу Хацивони, 3.

– Да, это в пяти минутах отсюда.

– Только не пешком, – со смехом отвечает она.

– Я и так собирался в ту сторону, – говорит он и не включает счетчик, но ей сейчас все равно, пусть хоть обчистит за просто так.

– Вы в порядке? – спрашивает он.

– Да, это праздник, – отвечает она. – Знаете, в этой стране не всегда легко, когда нет семьи.

Сосед этого не знает. Он вырос и живет здесь, окруженный семьей. Всегда вместе: он приглашает, и его приглашают. А еще есть мать и теща. И, кроме тех случаев, когда жене припрет слетать в какой-нибудь заграничный отель «все включено», ему бы и Эйлата хватило. Да и оттуда через два дня тянет домой.

– Пожалуйста, – говорит он, когда они приезжают.

– Сколько с меня? – спрашивает она.

– Нисколько, – говорит он. – За счет заведения.

– Мне неловко.

– Праздник – время дарить, – говорит он ей с улыбкой.

– Спасибо. – Ирена думает, что так все и начинается: кто-то тебя увидел, хорошо к тебе отнесся, как это приятно. Как легко порадовать женщину.

То, что этот ублюдок сделал с ее дочерью, в миллион раз хуже, чтобы он сдох!

Беспокойство душит ее, и она не может дышать. Хорошо, что Талька слишком маленькая и не понимает, что у нее не соринка в глазу, а слезы.

Итамар встает, засыпает кофе в кофеварку, и дом наполняется утренним ароматом. Скоро проснется вся семья. Нужно поговорить с Наамой о том, что он обязан полететь в Израиль на День памяти. Но этот разговор не подходит к завтраку, который, по словам американцев, является самым важным приемом пищи за день. «Может, именно поэтому многие американцы такие толстяки», – думает он. Наама тоже еще не совсем пришла в норму после родов. А ведь прошло уже несколько лет. Да и у него появилось брюшко. «Завтра идем в спортзал», – обещает он себе каждый день. И редко когда выполняет.

Дети поздно легли спать, потому что можно – пасхальные каникулы. При этом он не знает, то ли школа предоставила Дане каникулы, потому что она еврейка, то ли Наама сама так решила. В том числе и из-за Песаха они уже несколько дней дома, но у него была куча работы над презентацией, в итоге они почти ничего не делали вместе, и Наама снова была недовольна. И, возможно, на сей раз это было обоснованно. Ему следовало лучше организовать свои дела и проводить время с семьей, а не таскаться в офис. И он все еще не решил по поводу покупки дома. Она снова попыталась показать ему цифры, доказать, как глупо выбрасывать деньги на аренду. У него горло сжимается от бесконечной вины, которую он испытывает. Из-за впустую потраченных каникул, и из-за того, что он так далек от матери, которая звучит столь странно и явно в нем нуждается, и из-за того, что он не может принять решение о покупке дома. Итамар наливает кофе в огромную чашку, которую возьмет с собой в машину, и признается себе, что на самом деле у них уже давным-давно нет планов вернуться. Разговоры только о поездке в гости. И это кажется ему странным. Потому что его дом – Израиль, ему нравится, что он принадлежит ему, и там можно и злиться, и жаловаться. Чтение новостей об Израиле выводит его из себя, но это его касается. Это правда: там всё впритык и люди суют нос в твою жизнь, а здесь, в Америке, так удобно. Здесь никто не рассматривает тебя в увеличительное стекло. Ты – еще одна единица среди прочих. Просто еще единица в костюме, как они тут говорят. И до сих пор Итамар это ценил, но теперь вдруг ему захотелось быть кем-то значимым, кем-то, чье мнение принимается в расчет, кто имеет право высказаться, а не просто еще одним человечком, приехавшим сюда в погоне за долларом. И это странно, потому что ему всегда хотелось быть чуть-чуть в стороне. Тихоней на обочине. Например, Ури всегда был в центре внимания. Крутой парень, острый на язык. Он был королем. Сыном Ицика. Это место было занято, а потому ему досталась другая роль. Итамар был сыном своей мамы. Окутанным ее нежностью и защитой. Она слышала каждый его шепот, так что ему и не нужно кричать. Но он больше не дитя, он здесь, вдалеке от нее. И она уже тоже не такая теплая и обнимающая. После того, как Ури погиб, она держалась за него, как человек, тонущий в бурном водовороте, за спасательный круг. Иногда она хваталась за протянутую руку, а порой теряла силы, и ее уносило прочь. А с тех пор, как умер Ицик, она все больше и больше погружалась в себя. Во время шивы по Ицику она была как в беспамятстве. В абсолютном беспамятстве. Наверно, ему следовало остаться и побыть с ней немного подольше, но Наама по-настоящему давила, что пора возвращаться. Ей было трудно с ребенком и Даной, которая начала ревновать. Дана, хорошая девочка, стала вдруг избалованной, и Наама была права, когда сказала, что это безумие – взять маленькую девочку и малыша, которому меньше года, и полететь с ними через полмира, чтобы отсидеть шиву.

«Да еще и подвергать детишек воздействию такой жуткой энергии! – сказала Наама. – Что Дане там делать, когда у нее самый разгар учебного года? И все это только для того, чтобы она увидела, как плачут ее папа и бабушка».

Он поехал в аэропорт один, его душили слезы по отцу, и, когда во время шивы все спрашивали, где же Наама, он объяснял: «С грудным ребенком» – объяснение, которое там, в Америке, звучало разумно, но здесь, на шиве, казалось каким-то бесчувственным. Попробуй объясни в Израиле, как американцы относятся к материнству. Там все по-другому. Для детей такого возраста еще нет яслей, поэтому с ними остается мать, и у них нет бабушек, которых, случись нечто подобное, можно позвать на помощь.

Когда во время шивы Наама ему позвонила спросить, как дела, и через пару минут начала жаловаться на новую няню, он разозлился и чуть не сказал: «Переживешь, я отца потерял, а ты… все, о чем ты думаешь, – это новая няня, которая говорит только по-испански, хоть и сказала, что знает английский». Но удержался. Тем не менее Наама поняла, что он злится, и сказала, что это несправедливо, потому что это она одна с двумя детьми, и он ведь обещал, что вернется домой сразу, как шива закончится. Он и представить себе не мог, как сильно будет в нем раскаяние и чувство вины, когда он покинет мать через два часа после того, как они в седьмой и последний день шивы посетят могилу его отца.

В течение всего перелета он думал о разнице между мамой и Наамой. И не то чтобы Наама не добра или не любит детей и его самого – хотя его, конечно, меньше, ведь понятно, что детей матери любят сильнее, – но во главу угла она всегда ставила себя. Себя она никому в обиду не даст. Слишком долго ею пренебрегали, потому что так оно в кибуце – без конца объясняла она ему, – и среди детей никто за тебя не встанет, есть только ты да твоя сила. Такого понятия, как слабость, для ее матери не существовало. На самом деле это характерно для всего их поколения. По-видимому, для них слово «избалованность» было в кибуцном словаре худшим словом. Наама и ее товарищи принадлежали к другому поколению. Поколению, которое говорило о себе, о самореализации, о чувствах, о словах, противоречащих принципам кибуца, и в кибуце кипела война между поколениями против коллективных ночевок. Постепенно эти баталии потеряли свою актуальность, потому что возникли проблемы поважнее: сельское хозяйство перестало быть основным источником дохода, на смену ему пришла промышленность.

Наама любит Америку. Очень-очень. И ей хочется купить дом, который они уже присмотрели. Она считает, что возвращаться в Израиль – глупо, Итамар должен жить здесь, должен сидеть в офисе компании и следить за тем, чтобы они не сделали промашки. Потому что они вот-вот выпустят акции и станут новым словом в бизнесе. Только бы не прошляпить! Это совсем не за горами. Но уже годы, как «вот еще месяцок», а за ним следует еще одно заседание совета директоров и еще одни переговоры с инвесторами. Да, есть динамика, но это тянется, как жвачка. Они уже дважды попадали в список самых многообещающих стартапов. Все еще надежда, обещание на будущее, и Итамару очень хочется, чтобы эта надежда сбылась.

Только есть еще одно обещание, которое он не сдержал.

Он пообещал своей маме, что вернется. И он не только не вернулся, но и не навестил ее прошлым летом.

Он думает о седере у Зипи, матери Шарлотты, Даниной школьной подружки, той, что на иврите не говорит, потому что ее отец – американец. Он думает о том, как Наама рассказала всем, что ищет няню, и повсюду распространила объявления, даже в Еврейском общинном центре, что ищет кого-то, кто помог бы ей с детьми, потому что она хочет начать чем-то заниматься. «Я устала сидеть на чемоданах, – сказала она, будто не сама захотела остаться, – ведь у нас скоро ребенок, и хорошо, если он будет американцем, а вернемся уже после того, как я рожу. И потом, это середина учебного года, и жаль уезжать, школа у Даны потрясающая, и как здорово, что она будет знать английский!» И вот прошел еще один год. И Наама организовала, покрасила и оформила детскую комнату. С рождения Ариэля прошло уже три года. И с тех пор, как они здесь, она стала мамой в полной мере. Такого не встретишь в Израиле. Здесь же полно семейных пар, где отец круглосуточно работает, а мать все свое время посвящает детям, и при этом дает ему почувствовать, что то, что делает он, не столь и существенно.

И теперь его Наама тоже становится той женой, которая постоянно его укоряет.

Она годами пыталась стать похожей на американок, вписаться в здешнюю жизнь, и вот теперь она сидит с Зипи, пока Дана с Шарлоттой играют, притворяясь, что они в спа-салоне, наносят друг другу макияж и красят ногти, снимают видео в TikTok, болтают на американском английском, который Наама вовсе не понимает.

Иногда Наама говорит: «Вы только посмотрите, ну до чего они израильтяне!» – когда они в ресторане громко разговаривают или в «Старбаксе» спорят с продавцом, который не понимает, чего они хотят. А он думает: «Да, они израильтяне, такие же, как мы с тобой. Что есть, то есть». Неделю назад на заседание совета директоров из Израиля прибыло два генеральных директора, и Итамар пригласил их на ланч с двумя другими сотрудниками их офиса. Они болтали про израильский футбол, ругали тренера и громко смеялись, и вместо того, чтобы их стесняться, как случилось бы, будь с ними Наама, он получал дикое удовольствие, и ему впервые было наплевать на то, что о них подумают американцы. Он также полностью согласился с лысым генеральным директором в том, что Беркович[25] – лучший игрок. Лучше, чем Бенаюн[26].

И он знает, что именно этого ему и не хватает. Быть среди этих шумных людей, людей, которых он понимает и с которыми он может расслабиться.

Кармела смотрит телевизор. Она вяжет крючком кружевную салфеточку и время от времени переводит взгляд с телевизора на салфетку, а иногда с салфетки на телевизор. Вокруг нее бегает Нина, которая полностью посвятила себя уборке квартиры. Она проветривает комнаты, смахивает слои пыли с буфета и книжных полок. Ее смешит, что она умеет это делать ну прямо как профессионал. Оглядевшись по сторонам, Нина начинает испытывать удовлетворение. С кухней она закончила, и гостиная уже выглядит вполне прилично. Пропылесосив тяжелый ковер, она откатила его в сторону и подмела. Пол надо бы помыть, но сейчас у нее нет на это сил. Организм все еще восстанавливается, и она слаба. Она раскладывает вещи на журнальном столике и под книгой и газетой находит фотоальбом.

Нина смотрит на Кармелу, которая уставилась в телевизор и никак не реагирует на бушующую вокруг нее уборку, поэтому она садится, открывает альбом и рассматривает фотографии, которые со временем настолько выцвели, что выглядят почти монохромными, цвета сепии.

Внезапно Кармела видит ее с альбомом и кричит:

– Отдай его мне! – И Нина пугается от этого вопля и выражения ее глаз и потому отдает ей альбом и шепчет:

– Прости. Прости.

Кармела хватает альбом, прижимает его к груди, и Нина начинает отступать, бормоча:

– Это я, бабушка. Всего лишь я. Все в порядке.

Кармела слышит эти слова, и выражение ее лица смягчается, будто она только что проснулась, и кажется невероятным, что крик, раздавшийся всего мгновение назад, исходил из нее, из этой вот хрупкой, мягкой женщины, которая сейчас бормочет:

– Моя Дана, Даночка! – и протягивает ей свою руку, изможденную, испещренную синими прожилками, которых не может скрыть ее тонкая бледная кожа, и лицо ее становится печальным. И выглядит она такой усталой. Такой старой.

– Иди сюда, – говорит Кармела, жестом приглашая Нину сесть рядом с ней, и открывает альбом. – Сегодня день рождения Ури. Ему исполняется двадцать лет. Посмотри на него. Как он смотрит на свою Ниву. Какой красивый. Они подходили друг другу как две капли воды. Они были вместе год, и она не понимала, насколько счастливым его сделала. Возвращаясь домой из армии, он хотел быть только с ней. Ни с отцом, ни со мной. Никто его не интересовал. Даже твой папа, мой милый Итамар, которому так хотелось с ним побыть. Но у Ури не было времени. Совсем. Этот короткий отпуск в день рождения… его день рождения мы отпраздновали раньше времени. Я не люблю отмечать дни рождения раньше времени.

Нива спросила меня: «А почему бы и нет?» И у меня ответа не нашлось, может из-за разговоров с Ури, он мне рассказал, что творится там, на севере, и я ему говорю: «Но война-то закончилась», а Ури меня обнял и сказал: «Пойми, мама, там все очень серьезно. По-настоящему. И такой бардак. У вас здесь будто ничего такого, а там все очень сложно. И я не знаю, смогу ли приехать домой на следующих выходных. Они отпустили меня на эти выходные из-за распоряжения начальника генштаба». Я у него спросила, что это значит, и он сказал, что солдатам нельзя так долго не видеть своей семьи. У них была та история со взорванным домом, и после этого глаза у него стали такие грустные, потому что он насмотрелся на всякое такое, чего мальчику видеть нельзя, и вот тогда я решила, что нам нужно отпраздновать его день рождения. И Нива обрадовалась, что я согласна, и поговорила с его приятелями, и те, которые не остались на выходные на базе, сразу же приехали. Мы устроили небольшую вечеринку. Там было три «джобника»[27], у которых канцелярская работа недалеко от дома, они были как не в своей тарелке и смотрели на него с восхищением, а твой папа – как красиво он его поздравил! Сказал, как гордится своим братом. У всех были слезы на глазах. Потом я его спросила, почему же он это не записал, по крайней мере это бы у нас осталось. И я долгие годы помнила это поздравление слово в слово. И как-то я записала его на листке бумаги, еще до того, как начала немножко все забывать, как сейчас. И посмотри, – говорит она, указывая на фотографию, – это твой папа. Это твой папа.

– Симпатичный, – говорит Нина. – А это ты? – спрашивает она, указывая на фотографию.

Кармела кивает.

– Какая ты была красивая!

Нина смотрит на фотографию – она в светлом платье и держит в руках торт со множеством свечей, а на другой фотографии она сидит в сторонке, а тот, кого она называет «твой папа», сидит рядом с ней, положив голову ей на плечо, и они со стороны наблюдают, как другие празднуют и смеются. А эти двое будто в собственном пузыре, отдельно от веселых людей, набившихся в маленькую гостиную. И она узнает на фотографиях какие-то предметы мебели, которые до сих пор стоят в этом доме, словно в нем застыли. И то же большое окно, только дерево, на которое оно смотрит, не столь высокое.

Кармела протягивает ей альбом, и Нина просматривает его еще немного, и внезапно фотографии уже не такие блеклые. Цвета яркие, и на них чудесная, прекрасная семья: мама, папа и милая девочка возле ящиков и коробок.

– Ты была такая кисонька, – говорит Кармела. – И как я плакала, когда они забрали тебя. Как я плакала!

Нина смотрит на фотографию, пытаясь понять, есть ли какое-нибудь сходство между ней и девочкой, что на снимке. Что-то есть. Прямые волосы. Круглое личико, какие на самом деле у всех малышек, а цвета глаз она разглядеть не может, поэтому перелистывает еще немного, и вот он, снимок девочки крупным планом. «Это не ты, – напоминает она себе, – это Дана».

И она внимательно рассматривает фотографии родителей Даны, пытаясь понять, какую роль ей следует сыграть.

На последней странице – фотографии мужа Кармелы, который выглядит жутко старым, сидит в роскошном кресле и держит на руках младенца. Он сандак[28]. Она помнит, что это значит, с тех пор, как они ходили на обрезание внука Эмилии, которая не позволяла называть ее бабушкой, а только Эмилией, и отец ее мужа Хези сидел там на таком же стуле.

– А мама с папой в дороге? – внезапно спрашивает Кармела, бросив на Нину мутный взгляд.

Нина замирает. В панике.

– М-м-м… – Она подыскивает слова. – Наверно. Надо их спросить. – И сердце екает, пропуская пару ударов.

– Они собираются приехать? Когда?

А Нина думает, что будет, если они приедут и застанут ее здесь? Они заявят на нее в полицию. Нужно бежать.

– Ладно, – говорит она Кармеле, – думаю, мне пора. Пойду.

Нина встает. И так и стоит. Она в полном оцепенении. Откуда взялась эта мысль, что эти родители сюда едут? Что ей теперь делать? Что она должна делать? Ей показалось, что она попала в безопасное место. Что здесь у нее будет какая-то передышка. Шмуэли знает: она видела, что они сделали с тем парнем в переулке. Это место – лучшее для нее укрытие. Но если родители Даны уже в пути, она здесь оставаться не может.

– Нет, – слышит она шепот Кармелы. – Нет. Не уходи. Иди сюда. – И она жестом подзывает ее поближе и потом обнимает. – Не уходи, Дана. Я так долго тебя ждала. Так долго. Останься. Ко мне никто не приходит. Никто. Только ты. Я так тебя ждала. Иди ко мне. – Она встает и тянет ее за руку. – Пошли.

И она ведет ее в розовую комнату. Приподнимает одеяло.

– Ложись, Даночка. Ложись.

И Нина забирается в постель. В полном смятении. В испуге. Что будет, если вдруг возникнут настоящие папа с мамой этой Даны? А Кармела плотно укутывает ее одеялом. Очень плотно.

– Я буду тебя охранять, – шепчет она Нине. – Я никому не позволю отнять тебя у меня. Никому.

– Если приедут мама с папой, мне придется пойти с ними, – шепчет Нина. И слово «папа» так непривычно для ее языка. Ей незнакомо. Слово, которое никогда не звучало в их доме. Которого она никогда не произносила.

И у Кармелы снова тот взгляд, который был у нее, когда, схватив альбом, она закричала, – жесткий взгляд, жгучий, как раскаленные угли, и она говорит:

– Они не приедут. Они в Америке. Это далеко. Приехать трудно. Трудно.

Нина с облегчением переводит дыхание, но потом напоминает себе, что на это полагаться не стоит. В этом доме нет ничего определенного. Может, они в Америке, а может, вот-вот войдут в эту квартиру. И вдруг усталость расслабляет ее, и одеяло, подоткнутое под нее, оберегает ее, не давая упасть. Как крепкое объятие. И глаза Кармелы снова становятся мягкими и добрыми.

Нина берет магнитную карточку и подходит к телефону. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз разговаривала по телефону, прикрепленному к проводу.

Телефон звонит, и женщина с русским акцентом отвечает:

– «Минимаркет Хагит», здравствуйте.

– М-м-м… – бормочет Нина. – Э-э…

– Прошу прошения?

– Можно Рои, пожалуйста?

– Рои! – кричит женщина. – Тебя кто-то спрашивает. Поторопись, тут наплыв покупателей.

– Алло?! – удивленно говорит Рои. Никто никогда ему туда не звонит. У него есть сотовый.

– Это я, из дома Кармелы. Госпожи Кармелы.

– А-а! В чем дело?

– Понимаешь, это… о мышке. У тебя нашлась?

– После работы тебе принесу, без проблем.

– Рои! – кричит женщина с русским акцентом. – У нас тут завал, ялла, все романы потом.

– Бай, тут напряженка, – говорит Рои. – Я тебе принесу.

– Оставь. Я сама заскочу. Мне все равно кучу всего покупать.

Нина выходит из дома, а Кармела подходит к большому окну гостиной, чтобы проводить ее взглядом, как обычно делала с Ури и Итамаром, когда они уходили из дома или когда она ждала их возвращения. Деревья тогда были поменьше, и можно было увидеть улицу. Сегодня нужно напрячь глаза, чтобы разглядеть ее маленькую полоску. Кто-то сигналит внизу, а она стоит у окна – того самого, что почти всегда закрыто, но сейчас распахнуто. Смотрит сквозь пластинки жалюзи, а спустя мгновение уже не помнит, зачем она здесь, кого должна была увидеть и что вообще делает. Ощущение времени и места вновь растворяется. Сквозь пластинки жалюзи прорывается и ласкает ветерок, приносящий аромат весны. Внезапно нарастает какое-то напряжение. Начинается… Учащенное сердцебиение и затрудненное дыхание. Она понятия не имеет, почему стоит у окна, но этот аромат, который не спутать ни с чем, возбуждает ее тело, это как у животного, чующего дождь еще до того, как он польет. Не может быть, что она пропустила. Этого просто не может быть. Нет! Это ее самый большой страх. «Дыши, Кармела, – говорит она себе. – Успокойся и подойди к телефону, рядом с ним все написано, аккуратно и упорядоченно. То, чего ты не помнишь, все будет там». Она подходит к телефону и видит большой лист бумаги с номером телефона и надписью: «Менаше – такси до кладбища».

Она набирает номер. Ответа нет. Она набирает еще раз. За секунду до того, как она уже готова сдаться, он отвечает:

– Госпожа Кармела, шалом!

– Шалом, вы помните?

– Да, госпожа Кармела, конечно помню. Но у нас еще порядка двух недель. Не волнуйтесь.

– Я знаю, – говорит она с улыбкой. – Я просто проверяю, все ли в порядке. Что вы помните. Что с вами все в порядке.

– Да, госпожа Кармела. Через несколько дней я подскочу в питомник растений, а потом съезжу туда на машине. Я вам позвоню. Не волнуйтесь. Я помню.

– Если я не отвечу, не сдавайтесь.

– Ни в жизнь не сдамся, госпожа Кармела. И ни в жизнь не забуду. В этом году мы привезем красивые растения. И я вам помогу подготовить могилу ко Дню памяти. Не волнуйтесь.

– Спасибо, Менаше.

– Пожалуйста, не благодарите меня. Это касается только меня и Ицика, да покоится он с миром. Я ему пообещал, что, пока я жив, я вас туда буду возить. Вы себе не представляете, скольким я обязан Ицику. Как он помог моему сыну. Скажите, вам нужна еще какая-то помощь? С холодильником или со стиральной машинкой? Мой сын только что открыл магазин бытовой техники, цены самые приемлемые. Если у вас что-то сломалось, только скажите, и я тут как тут.

– Большое вам спасибо. Мне ничего не нужно. Все в порядке. Но, может быть, Дане нужно. Она ненадолго ушла, но, когда вернется, я спрошу.

– А что, Дана здесь?

– Да, – говорит Кармела, и ей так приятно это сказать. Ее сердце вновь переполняется радостью. Она не забыла про День памяти и помнит, что здесь Дана. С ней все в порядке. Эта болезнь – проклятие, чистое проклятие, но никто не должен знать. Она обязана это скрывать. Чтобы ее не забрали из дома, не положили в больницу. Она готова на все, готова даже умереть, только бы не попасть в больницу. Только чтобы не пришлось пережить то, что пережил Ицик. Он зачах у нее на глазах, так быстро там все закончилось. Он и раньше не был здоровяком, но всего за несколько недель от него не осталось ничего. Только трубки, которые отняли у него жизнь.

«В наши дни есть прекрасные лечебные заведения», – сказал ей Итамар в очередной раз во время одного из их телефонных разговоров.

«Ты хочешь упрятать меня в больницу?!» – закричала она.

«Нет, мам, это дом престарелых, защищенное жилье. Как номер в отеле. Ты не поверишь, насколько там красиво. Там ты не будешь одинока. У тебя будут друзья. У тебя будет своя квартирка».

«Приезжай, и поговорим, – сказала она. – Это не телефонный разговор. Как дела у Даны? Как дела в школе? Иврит она учит?»

«С ней все в порядке. Мы с ней говорим на иврите, но отвечает она на английском».

«Как поживает Наама?»

«Нормально. Мам, послушай, в таких заведениях врач дежурит двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю».

«Хорошо, приезжай, и пойдем посмотрим», – сказала она, зная, что этот дом покинет только после смерти. Но она пока умереть не может, ведь кто тогда придет на могилу Ури? Кто позаботится о могиле, о цветах, теперь, когда Итамар там, в Америке? Она должна остаться здесь, пока они не вернутся. Ури не из тех, к кому никогда никто не приходит и с кем никто не стоит рядом в День памяти. Но вот, пожалуйста, Дана здесь. Дана может ей помочь.

«Если ты вернешься, я не останусь одна», – сказала она ему.

Итамар не мог поверить, что она такое ему сказала, ведь она никогда не разыгрывает из себя жертву. Никогда. И не отличается цинизмом. Но в ее голосе также не было сарказма. И невозможно поверить, что ему так больно было услышать эти слова, которые в самой тьме его мыслей обозначили цену всего этого американского приключения, оказавшегося чем-то тягостным и удушающим. Разрушили саму идею этого отъезда, этого желания им доказать. Кому им? Кто эти они? Компашка ребят, которые встречались на мосту в Йом Кипур? Его одноклассники? В чьих глазах он добился успеха?

Асаф в постдокторантуре в Кливленде. Хаим открыл три ресторана, и его фотографии с моделями, с которыми он тусуется, появляются на страницах светской хроники. Гали вышла замуж за миллионера, и, когда во время одной из его рабочих поездок они встретились на деловом обеде, она показалась ему грустной.

Доказать кому-то из одноклассников, что ты преуспел. Во как! Порадовать своих родителей, ради которых ты обязан быть невероятно успешным. Невероятно! Ему ведь полагалось добиться успеха и ради Ури, чтобы заполнить пустоту. Порадовать Ицика, чтобы он мог им гордиться. Чтобы, если кто-то в магазине спросит: «Так чем же занимается Итамар?» – Ицик мог с гордостью ответить: «У него стартап, часть его он даже продал в Америку». Но он ошибся. Деньги, которые они получили за первое слияние, Ицика не тронули, его беспокоила только Кармела. После смерти Ури она впервые снова расцвела, когда стала бабушкой. Этот переезд в Америку погубил их всех. И вместо одного года он прожил там шесть лет и теперь уже посредине седьмого. После смерти Ицика из его амбиций вообще вышел дух. Кому что доказывать? Кого это вообще волнует? Он может рассказывать про себя любые небылицы, кто его вообще знает? Его маме по-настоящему все равно. Она считала, что он мог бы продавать орехи в киоске, лишь бы вернулся к ней. Лишь бы она была рядом с внуками. И Дана, Дана, Дана.

Итамар уже знает, что винить ему некого. Он сделал это не для того, чтобы порадовать своих родителей, он сделал это для себя самого. И как бы далеко он ни уехал, это будет его преследовать. Здесь тоже тебя проверяют на каждом светском рауте, на каждой деловой встрече, как бы невзначай бросают взгляд на твои часы, на твою машину, пытаются понять, играешь ли ты игру или ты один из тех, кто останется здесь, чтобы попытать счастья, потому что это уже не за горами, может быть в следующем бизнесе. В следующем проекте.

И когда его мама говорит: «Возвращайся домой», он больше не может лгать себе по поводу цены. Это правда, Наама чувствует, будто это самое великое приключение ее жизни и у детей будет идеальный английский, а Ариэль станет гражданином с грин-картой. Американским ребенком. Если все получится, они и правда на этой неделе внесут предоплату за дом. «Если что-то случится и мы вернемся, то арендная плата будет покрывать оплату мортгиджа»[29], – сказала Наама, используя английское слово. Его смешит то, как английские слова вдруг всплывают у них в голове, когда разговор о деньгах и о бизнесе.

Итамар медленно едет в плотном потоке машин и думает, что прошло много времени с тех пор, как он спрашивал себя, чего же хочет он сам. Где он счастлив. Телефонные разговоры с мамой его угнетают. И на него давит Америка, со всеми этими встречами, распродажами, с костюмом с самого утра и с постоянной саморекламой. Компания добилась успеха. Он работает над заключительной частью сделки по слиянию, и все, они станут частью крупной корпорации, а он ни минуты не праздновал, не расслаблялся и не швырял деньгами. Все так организованно и размеренно. Он взял на себя ответственность довести слияние до конца, в то время как его партнеры отправились в двухмесячный отпуск, чтобы попылить деньгами и подумать, что дальше. Разработке продукта нет конца, потому что всегда будут возникать новые рынки. Еще одна компания, с которой можно вести дела. Хватит, он свое наработал. Теперь нужно двигаться дальше. Он позвонит Ханоху, своему партнеру, и попросит приехать и его освободить.

Итамар мечтал, что, если будет у него достаточно денег, он купит небольшой домик на берегу моря, где-нибудь к северу от Тель-Авива, в Михморете или Атлите. Что-то вроде летнего домика. И теперь у него есть деньги даже на то, чтобы полететь в Израиль бизнес-классом и в День памяти посетить могилу брата, но на это он не решается, потому что дорого. Ведь садик для Ариэля на будущий год будет стоить как целых десять билетов туда и обратно. Поэтому он звонит турагенту компании и говорит, что хочет вылететь в Израиль. Она что-то выстукивает на компьютере и сообщает, что у него много миль, почти достаточно, чтобы перейти в бизнес-класс, и это совсем недорого. Итамар соглашается и испывает огромное чувство вины. Он говорит себе, что ничего не скажет Нааме, она всегда хочет сэкономить мили на бонусных билетах, но они их не используют, потому что в Израиль не летают, и в конце концов она отдает их своей матери. Через минуту он понимает, что он это заслужил и ему дозволено. Конечно, они не процветают, чтобы жить как герои голливудского сериала, но у них всего достаточно. «И на что я коплю деньги? – спрашивает он себя. – На оплату колледжа Даны». «Ну ты даешь!» – смеется он над собой. Ну прямо «Бледнолицые следопыты!»[30] Обучение в колледже милями авиакомпании все равно не оплатишь.

Далеко оттуда, в Тель-Авиве, Кармела опять садится перед выключенным телевизором, пока снова не сможет дышать.

Нет, не пропустила. До Дня памяти еще есть время.

Полицейская Иланит стучит в открытую дверь кабинета Ашкенази, начальника полицейского участка.

– Ну? – спрашивает он. – Как работалось в праздничные дни?

– Тихо-спокойно, – говорит она. Иланит не доставит ему удовольствия приклеивать к себе ярлык чиновницы, которая жалуется на свою смену.

– Замечательно. Ну? – Ему хочется, чтобы она уже покинула его кабинет.

– Послушай, приходила женщина, которая ищет свою дочь.

– И что?

– Ее дочь встречается с Джонни Шмуэли.

Ашкенази поднимает голову. Ему уже не скучно.

– И что?

– Мать две недели не получает от нее никаких известий, и ее телефон уже несколько дней выключен. Я предложила ей ему позвонить. Она не захотела. Побоялась. Я ей сказала, что спрошу у тебя, что делать. Может, стоит узнать местонахождение телефона? Я подумала, что сперва тебе следует принять решение.

– Я ему позвоню.

– Я этой женщине сказала, что поговорю с ней, прежде чем мы ему позвоним, чтобы убедиться, что все по-прежнему, что девочка так и не вернулась.

– Доложишь мне.

Иланит выходит и набирает номер, который у нее записан.

– Ирена? – спрашивает она и удивляется, когда ей отвечает мужчина.

– Нет.

– Это телефон Ирены?

– Уже нет. А кто это?

– Прошу прощения, а кто вы?

– Мадам, это вы мне звоните. – Шмуэли хочется спросить про Нину, но из осторожности он этого не делает.

– Где Ирена?

– Сменила номер, – говорит он и отключается.

Иланит хочет перезвонить и сказать, что она из полиции, но колеблется. Боится все провалить. Она возвращается к Ашкенази и говорит ему, что по номеру, по которому она позвонила, ответила не женщина. А кто-то другой.

– Я сам этим займусь, – говорит Ашкенази. – Я с ним поговорю.

– Может, мне сходить к ней домой? – пытается она, потому что сердце не на месте.

– Я сам этим займусь! – обрубает Ашкенази, давая понять, что разговор окончен.

Ирена выходит из автобуса. Все время, пока она сидела с Талькой, Ирена прокручивала в голове свой утренний разговор с этим жутким мерзавцем. Да, он ее предупредил, фактически угрожал, чтобы в полицию ни ногой, но кто он такой, чтобы решать? Она считала, что он единственный, кто может знать, где Нина, но теперь она понимает, что это не так. Он этого не знает. И ей невыносима мысль, что Нина одна где-то там, в Тель-Авиве. Ее хрупкая Нина. Ее чересчур красивая Нина. Она снова и снова звонила ей из дома мамы Тальки, но ее мобильный выключен. Ей нужно купить новый телефон взамен того, что забрал Шмуэли. И тут она видит этого. Торчит, как свеча в темноте. Молодой, в черной рубашке на пуговицах, заправленной в узкие джинсы, стоит, прислонясь к забору. Она продолжает идти, а он следует за ней. Совершенно в открытую следует за ней. Если он планировал сделать это тайком, то ничего у него не вышло. Этой своей стильной одеждой он в этом районе выделяется на километры. А потом она поняла: да ему и не нужно делать из этого тайну. Его послали, чтобы она знала: за ней следят.

И теперь она знает.

И знает также, что полиция не поможет ей найти Нину. Ведь и они предпочитают со Шмуэли не связываться.

Нина впервые за несколько дней вышла из дома. Она думает о Леониде и о Шмуэли, который знает, что она свидетель. Она представляет собой угрозу. Нина начинает осознавать, что влезла в историю, гораздо более серьезную, чем считала. И вдруг понимает, что это касается не ее одной. Он навестит ее маму. О нет. Нет. Она обязана ее предостеречь. Как она не подумала об этом раньше?

Она садится на скамейку бульвара и пытается собраться с мыслями. Ошибаться нельзя. Они с Иреной могут влипнуть в реальную опасность. Она вспоминает про прием, которому научила ее классная руководительница Галит, когда Нина сказала ей, что на экзаменах испытывает такой стресс, что не может сосредоточиться. Галит спросила, чувствует ли она, как колотится ее сердце, и Нина прошептала, что да. «Это небольшая паническая атака. Закрой глаза и сделай несколько глубоких вдохов», – сказала ей Галит и научила, как несколько раз глубоко подышать, чтобы нормализовать пульс и активность мозга. На следующий день после экзамена Галит подошла к ней перед перерывом, и Нина ее поблагодарила. Галит объяснила, что она занимается йогой и это техника, которой она научилась, и что важно вдыхать через нос и выдыхать через рот. С тех пор Нина иногда это делала, когда впадала в сильный стресс. Например, прямо перед тем, как она выбежала из машины. Мысли о Галит напомнили ей о том, что все уже бесятся из-за выпускных и аттестационных экзаменов и скоро наступят дни интенсивной учебы, потому что Галит отдает сердце и душу, чтобы помочь им добиться успеха, и, конечно же, не понимает, где же она пропадает. Галит наверняка в ней разочарована. Она всегда так поддерживала Нину на самых ответственных уроках, а это их последний год в гимназии. Они боролись за то, чтобы Галит осталась с ними еще на год, чуть ли не организовали демонстрацию – и в конце концов администрация согласилась, что лучше оставить ее, чем на последний год нанимать новую учительницу.

Нина делает еще один глубокий вдох, закрывает глаза, позволяет сухому ветерку себя обласкать и даже различает ухом шелест листвы, пока кто-то не заводит мотоцикл и тот не оглушает ее своим ревом. Она глубоко и медленно вдыхает и выдыхает, как учила ее Галит, и понимает, что сейчас она рушит свою жизнь.

Может, просто сесть в автобус и поехать домой? Вернуться к маме? Она пообещает Шмуэли, что в жизни не проболтается. Она поклянется хранить молчание. «Да ладно, – говорит она себе, – снова разыгрываешь из себя невинную овечку? Так он и даст тебе разгуливать по белу свету и подвергать его опасности, когда знает, что ты в любой момент можешь открыть рот!»

Какой-то парень, проезжающий по бульвару на велосипеде, ее оглядывает, и Нина вспоминает, что на ней и правда странная одежда: розовая рубашонка с Минни Маус, обтягивающая и чересчур короткая, потому что это то, что она нашла в шкафу, и бежевая юбка плиссе.

Нужно спросить у Кармелы, нельзя ли купить себе какие-то тряпки по размеру. Но спросить осторожно, не слишком давить. Старики, когда идет речь о деньгах, просто сами не свои, а уж старухи и подавно. Так ей сказала Ирена, когда однажды пришла домой в слезах, потому что одна живущая в центре города старуха стала утверждать, что уже с ней расплатилась, а Ирена сказала, что нет, и старуха на нее разоралась и обвинила во лжи. «Я знаю, что они сходят с ума из-за денег, – плакала Ирена. – От страха, что им не хватит денег на последнюю чашку чая. Что они станут обузой. Я их понимаю. И я знаю, что это не из-за меня, но это так оскорбительно. Ты можешь работать годами, всегда приходить вовремя, молчать, не препираться, мыть, чистить, когда тебе не купили моющих средств, и в конце они еще решат, что ты воровка!»

Она знает, что Ирена сходит с ума от беспокойства, и понимает, что обязана дать ей знать, что с ней все в порядке. Все. Та больше на нее не сердится. Паника точно пересилила гнев. И тоска по ней. И тревога. Она встает и идет в минимаркет. После она обязательно поднимется наверх и позвонит Ирене.

Нина заходит в минимаркет, и у нее такое чувство, что женщина, попавшаяся ей у входа, ее изучает. «Наверно, она и есть та самая Хагит», – говорит она себе. Рядом с ней стоит прилавок с газетами, и на каждой из них – размазанное лицо Леонида.

– Блин, – бормочет она, беря тележку, и лихорадочно, как в амоке, кидает в нее товары.

Она голодна, но желудок сводит от тошноты. Еще минута, и ее вырвет прямо здесь, в этом минимаркете, где полно странных товаров, которых в своем магазине она в жизни не видела. Эти фотографии ее преследуют. Его лицо в газете Кармелы, в телевизионном репортаже со снимками с места преступления. Ей хочется чего-нибудь выпить. Что-то проглотить. Забыться. Каким-то образом справиться с тошнотой и отвращением, которые ее душат. Она кладет в тележку бутылку водки, но, вспомнив, что для ее покупки следует предъявить удостоверение личности, возвращает ее на полку. Задурманивать голову – это сейчас не выход. Ей нужна ясность ума, чтобы понять, что делать. Нельзя привлекать к себе внимание, наверно было глупо выходить из дома. Она купит только самое необходимое и вернется прямиком в квартиру. Она возвращает на место всякие ненужности, оставляя только моющие средства и то, из чего, как ей кажется, можно что-то сварить для Кармелы и для себя. Сейчас она сожалеет, что не научилась готовить у своей мамы.

На кассе выясняется, что накупила она слишком много и самой ей не донести.

– Можно мне взять тележку домой и потом ее вернуть? – спрашивает она.

Кассирша смотрит на нее выпученными от удивления глазами и говорит по-русски, что ни в коем случае. Ни в коем случае.

– Что? – спрашивает Нина на иврите, как будто не поняла, хотя жесты кассирши были понятны и без перевода.

– Ой, простите, я думала, вы говорите по-русски, – говорит кассирша с деланой улыбкой.

Нина в ответ не улыбается.

– Хагит! – кричит кассирша, и Нина думает, что это имя плохо вяжется с русским акцентом.

Женщина, та, что стояла у входа и курила сигарету, спрашивает:

– Что?

– Эта девушка хочет взять тележку.

Хагит хмуро смотрит на Нину.

– Где ты живешь, лапочка, я что-то тебя не узнаю.

– У Кармелы. Она просила передать вам привет.

– Ой! У Кармелы! – Широкая улыбка озаряет лицо женщины, которое только что выражало подозрение. – Как она? Я в седер за нее беспокоилась, но Рои сказал, что она не одна. Что с ней Дана, так что я успокоилась. Ты Дана?! – удивленно спрашивает она. – Я думала, ты младше. Намного младше.

«Господи, что они там, в Америке, едят?» – спрашивает она себя.

– Я выгляжу старше своих лет, – опустив голову, говорит Нина, взвинченная из-за того, что Хагит явно ее изучает. – У нас с бабушкой что-то не так со стиральной машинкой, – говорит она, пытаясь объяснить, почему на ней половина пижамы.

Все. Она выговорила это слово. Теперь она врунья. Она уже представляет себе полицейского, который допрашивает Хагит: «Это она сказала вам, что она ее внучка, или вы сами предположили, что она внучка?» И напоминает себе, что нужно быть осторожнее. Намного осторожнее.

– Вы мама Рои? – спрашивает она.

– Да, – с гордостью отвечает Хагит. Это ее самое любимое звание.

– Он здесь?

– Он придет позже, – говорит она. – Но зачем тебе тащить тележку, он скоро будет здесь и все тебе донесет.

Хагит смотрит на нее. В ней нет ничего от Итамара. Может, что-то от Ури. Как-то странно, что она здесь в середине учебного года.

– Папа приехал с тобой?

– Нет.

– А на День памяти он приедет?

Ой, вляпалась. К этому Нина никак не готова.

– Он все еще не решил, – говорит она, и недовольное выражение лица Хагит заставляет ее добавить: – Но думаю, что да.

– В прошлом году он не приехал, и на твою бабушку было больно смотреть, – говорит Хагит. Ей хотелось сказать внучке, что просто сердце рвалось на части, и что Итамар поступает жутко, и что они и летом не соизволили приехать. Но она решает, что это несправедливо – все вываливать на голову этой девчушки, которая, похоже, пребывает в полной растерянности.

Нина пытается разгадать эту семейную головоломку под названием Кармела и Итамар, а также понять, что произойдет в День памяти и когда ей следует отсюда валить. «Нужно быть осторожнее», – напоминает она себе.

Но прежде всего ей нужен телефон. Чтобы предостеречь Ирену. Она может купить его сейчас с помощью кредитной карты, которую дала ей Кармела, и тогда ей не нужна мышь или что-то еще.

– Здесь поблизости есть магазин сотовой связи? – спрашивает она.

– Уже поздновато, – говорит Хагит, глядя на часы. – К тому же сейчас пасхальные каникулы. Но попробуй. Видишь на той стороне японский ресторан? Рядом с ним.

– Спасибо.

По телевизору, что висит над кассой, идут новости, и снова возникает лицо Леонида. Она обязана поговорить с мамой. Шмуэли отправится к ней домой, ее искать, и кто знает, что он может с ней сделать. Он может взять ее в заложницы. В голове проносится уйма гангстерских фильмов, и до нее доходит, что вот и в их квартале сняли паршивенький криминальный фильм, в котором у нее была роль. Все эти хмыри, вьющиеся вокруг Джонни, с одинаковыми стрижками, манерами и облегающими тряпками – и те, что лизали ему зад, и те, по другую сторону, напуганные до пота парни, таскавшие ему вещи и конверты… И то, как поначалу Шмуэли приезжал за ней сам, а потом все чаще присылал кого-нибудь из своих братков, чтобы вернуть ее домой… «Почему он никогда к нам не поднимется? – спрашивала Ирена, когда он сигналил с улицы. – Или наш дом для него недостаточно шикарный?»

И Нина в ответ молчала.

– Смотрите, – сказала кассирша, указывая на телевизор. – Представляете, что происходит тут, у нас под носом, они превратили южный Тель-Авив в Дикий Запад. Убийства. И всем наплевать. Мы что, не заслуживаем немного тишины и покоя?!

«Может, стоит обратиться в полицию», – думает Нина. Все это для нее чересчур тяжело. Сейчас ей кажется, что звонить маме из Кармелиной квартиры – это слишком опасно. Он может узнать, откуда она звонит. И припрется к Кармеле домой. Он на такое способен. Позвонив оттуда, она подвергнет их троих опасности. Речь идет об убийстве, и Шмуэли сделает все, чтобы заткнуть ей рот. Она уже видела, на что он способен.

Лучше позвонить с другого телефона. Может, найдет где-нибудь поблизости телефон-автомат. Или попросит кого-нибудь на улице, чтобы разрешил ей позвонить Ирене со своего телефона. Скажет, что у нее сперли телефон и «если можно, пожалуйста, всего один звонок».

Дана родилась, когда Наама была в самом разгаре создания своего бизнеса, возникшего из замечательной идеи открыть заведение, которое одновременно и бутик, и кафе, и место для лекций о дизайне и самоосознанности. Она открыла это заведение на пару со своей подругой Эсти, которая вложила деньги, но Итамар восхищения не испытал. Ни от партнерши Эсти, ни от самой идеи. Он хотел ее поддержать, но считал, что Нааме такой бизнес не подходит. Она объясняла ему, что в этой жизни нельзя бояться и следует рисковать, потому что только тот, кто рискует, добивается успеха, а он смотрел на нее, на свою Нааму, которая выросла в кибуце, а теперь заговорила на новом, модном языке о расширении прав и возможностей. На языке, которому она научилась на курсах коучинга, вселивших в нее массу самоуверенности (может быть, капельку больше, чем нужно). В любом случае это его встревожило. Потому что это была не та Наама, которую он знал, – Наама, жаждущая сидеть дома, рисовать, создавать веб-сайты, наслаждаться их любовью: и это все, что ей нужно. Дана родилась в самый разгар бизнеса и обязательств, и у Наамы на самом деле голова была забита не тем. И сердце тоже. Итамар вставал по ночам, потому что она постоянно была уставшая. Ему было неважно, что она перестала кормить грудью, в конце концов это ее право, но ему было тяжело, что она не с ним и не с Даной тогда, когда они строят семью, учатся совместному быту. Он злился на себя за то, что недостаточно ее хвалит и подбадривает.

И он видел, как смотрит на него мама, когда он один с Даной приходит ее навестить.

«Значит, Наама не пришла?» – спрашивала Кармела, и он объяснял, а Кармела отвечала: «Бизнес – дело сложное. Владельцу положено быть на месте». На самом деле им нравилось быть вместе, только втроем. Его мама, видя черные круги у него под глазами, отправляла его поспать и брала Дану на себя. И как сильно эта малышка ее любила! Как к ней бежала, когда только научилась ходить!

Они вдвоем выходили из дома и шли в магазин, к Ицику. И как только за ними закрывалась дверь, Итамар засыпал. Погружался в самый спокойный сон. В родительской постели. Ему было так спокойно от сознания, что Дана с бабушкой и дедушкой. Этих двух часов сна хватило бы ему еще на несколько дней, чтобы справиться со стартапом, занявшим всю его жизнь, и с бизнесом Наамы, который едва покрывал расходы, но отдалил ее от него и Даны. Потому что Наама проводила каждую минуту перед монитором, в интернете, рекламируя и раскручивая, обзванивая всех своих подруг, сообщая, что есть очередная распродажа, и еще одна лекция, и конец сезона, и всплывают еще всякие оказии. Муж Эсти разработал бизнес-программу, и теперь его мечтавшая об искусстве Наама вовсю ее продвигала, и у них не было времени даже на ссоры. И она уже вечность не рисовала.

Но вдруг Эсти решила бросить бизнес, потому что ей это больше не нравилось. Наама была рассержена и разочарована, она поняла, что в одиночку ей это не потянуть, начала искать партнеров, и именно тут началось слияние их стартапа с крупной американской компанией. Шампанское в тот вечер лилось рекой, и они были счастливы, а когда пузырьки растаяли, стало ясно, что кто-то должен туда поехать. И самое логичное, что поедет он.

Итамар не знал, как сказать Нааме, что он уезжает в Америку и оставляет ее с малышкой Даной. Он был уверен, что она его задушит или вышвырнет из дома, но она его удивила. Ей тут же пришла в голову идея взять Дану и присоединиться к нему. Это правда: она часто фантазировала о том, чтобы пожить несколько лет где-то в другом месте, но это также дало ей законный повод распустить свою компанию, потому что, сколько она ни хлопотала, ни отдавалась, ни трудилась, в общем-то успеха не было. Можно даже сказать, что она потерпела неудачу. Снова.

И вот теперь они здесь. В Америке. А дело, которое она основала и о котором мечтала, теперь процветает где-то в районе Шарон, и его хозяйка – преподавательница йоги, чей муж купил его для нее в качестве хобби. Но это ее даже не волнует. Потому что она так счастлива быть мамой здесь, в американском пригороде. Мамой на все сто процентов. Она кормит свою семью органическими продуктами. Обработанные продукты – это плохо, а «Макдоналдс» – враг номер один. И когда Итамар видит, что Ариэль получает от Наамы кучу внимания, то ему немного грустно, что у Даны такого никогда не было. Может быть, именно поэтому они всегда немного на ножах, именно поэтому они никогда по-настоящему не ладят.

– Папина дочка, – подшучивала над ней Наама, но на самом деле она не шутила.

– Так бывает у мамы с дочкой, – сказал он ей. – Сложно.

– Откуда тебе знать? – сказала она, тут же пожалев о своих словах.

А несколько месяцев назад она ему сказала:

– Я нашла детский сад для Ариэля.

– Не знал, что ты искала.

– А я и не искала, – сказала она, уплетая холодную брокколи. – Мне одна знакомая рассказала про потрясающее место. Я туда съездила. Это что-то особенное. Оно основано на домашнем воспитании.

– Разве домашнее воспитание не означает «оставаться дома»? – спросил Итамар, хотя и знал, что она тут же разозлится.

– Суть в том, что несколько мам, которые не хотят отдавать своих детей в детский сад, собрались вместе и каждый день с детьми остаются две матери, таким образом у всех есть три выходных в неделю.

– Какая красота! – сказал он то, что она хотела услышать, и, по сути, выразил то, что и в самом деле чувствовал. Потому что ему малость надоели их разговоры о подгузниках, развитии и скачках роста. Иногда он даже скучал по их с Эсти заведению. По крайней мере, тогда их беседы были более интересными. – Рад за тебя.

– Думала, ты рад, что я остаюсь дома с детьми.

– Зайка, я не хочу ссориться. Я просто рад за тебя. Ты вроде в восторге от этой идеи.

– Да. Я в восторге.

– Так что я рад за тебя. Просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

И перед тем, как пойти спать, Итамар заглядывает в комнату Даны, где спит и Ариэль. Иногда он соглашается поспать с Даной и позволить им провести полночи вдвоем в собственной постели. Дане без разницы, что он рядом с ней. На данный момент. Но скоро ей это надоест.

Итамар закрывает в Даниной комнате окно и думает о том, как Наама меняется каждые несколько лет. И как ему просто хочется, чтобы она была счастлива. Потому что он не знает, что делать, когда она бесится. Когда не находит покоя. Это для него просто опасно. Как в те времена, когда она затеяла этот свой бизнес. Как тогда, когда они только сюда приехали и она старалась быть больше американкой, чем сами американцы, и в конце концов, как это и случается с большинством израильтянок, ей стало комфортнее находиться среди других израильтянок. Давненько он не видел ее такой взволнованной, наконец-то с ее лица исчезло выражение «не-знаю-что-с-собой-делать». И он рад, что она в восторге от детского сада с домашним воспитанием. И грустно, что Наама не понимает, как по-настоящему он за нее рад.

Итамар укрывает Дану и не может поверить, какая она уже большая. А рядом с ней Ариэль выглядит совсем крошкой.

Рои выходит из душа, бреется, наносит лосьон после бритья, надеясь, что не слишком перестарался, и берет мышь, которую он пообещал внучке Кармелы. Он крутился с этой мышью со вчерашнего дня, пытаясь найти в себе мужество и заговорить с девушкой, которая заняла все его мысли. И ночи. Есть в ней какая-то хрупкость, ранимость, которые вызывают желание ее спасти. Он пытается представить себе ее глаза, их цвет, и не может. Она ему в глаза не смотрела, не то что школьные красавицы, шумные, самоуверенные, напористые. Те, рядом с которыми он чувствовал себя безнадежным лузером и, что бы ни пробовал, ничего у него не получалось – книга падала, ручка не писала, а щеки заливались краской.

– Хочешь узнать, не гей ли я? – удивляя свою мать, спросил он, будучи старшеклассником, когда понял, что именно она пытается выяснить. И рассмеялся. – Нет, я не гей, хотя меня и самого это тревожило. Я знаю, что нет. Я просто застенчивый.

– Как это у меня получился застенчивый ребенок? – спросила Хагит, с любовью его обнимая. – Как?

– Мам, я – не гей.

– Отлично, – сказала она. – Тогда приводи девушку.

С тех пор минуло несколько лет. Он окончил среднюю школу и даже несколько раз встретился с Ногой, которая училась с ним в одном классе по физике. Они хорошо провели время и обсудили научно-фантастический фильм, который посмотрели, и ему очень захотелось ее обнять, и они пошли, держась за руки. И на следующем свидании тоже. Оба они слишком много говорили, потому что нервничали, и только на третьем свидании он поцеловал ее, как-то так, внезапно, когда она не договорила фразу. А потом она сказала:

– Это занятно.

И он сказал:

– Это приятно.

Нога рассмеялась:

– Это как в том фильме с Мэрилин Монро: «Занятно и приятно».

Он подумал, что она ужасно много болтает, но ему это нравится. Потому что больше всего на свете он ненавидел молчание.

Его мама никогда не умолкала, она всегда что-нибудь говорила. Его отец молчал. И он это ненавидел.

Внучка Кармелы показалась ему из породы тихонь. Она была другая. Может, потому что приехала из Америки. Может, там девушки более загадочные. И тихие. Он подумал о Шарон, той милой девушке из Хайфы, с которой познакомился в армии. Почему-то с ней он не был таким застенчивым, и ей нравилось его учить. И им было легко и приятно, вероятно потому, что оба знали – это ненадолго. Она была накануне демобилизации и поездки в длительное путешествие.

Она рассказала всем девушкам на базе про свои с ним свидания, но о том, что там было, говорить не стала, потому что оба они поклялись этого не делать. Шарон сказала ему, что знает, какая у нее в армии репутация, но это не так. Все годы в старших классах она была самой застенчивой девчонкой, а вот в армии ей захотелось стать другой. И когда ее отправили в эту дыру, где полно солдат, которые редко получают отпуск домой, она вдруг почувствовала, что ее замечают. Что она притягательна. Впервые почувствовала, как в воздухе витает дух сексуальности. В том, как они смотрят на ее попу. На ее грудь, от которой на армейской рубашке пуговицы чуть не лопаются. Этот дух ее возбуждал, она перестала стесняться и наслаждалась. Она, которая до сих пор пряталась в огромных, не по размеру рубахах и умоляла мать об операции по уменьшению своих гигантских грудей, а мать отвечала: «Ни за что на свете! И если захочешь, так отслужи в армии, а потом поговорим. Еще увидишь, что тебе это понравится».

А Шарон возражала: «Ни в жизни!»

Папа вмешался и сказал: «Еще найдутся пацаны, которые полюбят их больше, чем тебя». И мама дала ему оплеуху и сказала: «Хаим, как ты можешь такое говорить при ребенке!»

«Она уже не ребенок, – ответил Хаим. – Смотри, как она выглядит!»

И мама закричала: «Этот разговор уже перешел все границы!»

Только в армии Шарон поняла, что папа прав. Пацанам это и правда нравится.

И тут она повстречала Рои, этого милого парня с базы, что однажды в пятницу вечером приехал в Хайфу ее навестить. Они сказали ее родителям, что идут в кино, но вместо этого отправились в отель. И всю дорогу хохотали. Она вела себя так, словно он у нее миллионный. Хотя на самом деле он был всего лишь вторым.

Рои был нежным и деликатным. И она почти в него влюбилась. Но у нее уже был билет на самолет до Южной Америки. «Может, встретимся, когда вернусь», – сказала она ему после символической последней рюмки в честь ее последнего дня. И он обнял ее, поцеловал и сказал, что будет скучать.

Шарон сказала ему: «Эй, мы же договорились: без эмоций». А он ответил: «Без эмоций… Такого не бывает. Я чувак эмоциональный».

И она рассмеялась. Но была рада, что они это сделали, потому что ее первый раз стал таким разочарованием.

Она не знала, что была у Рои первой. Потому что он постеснялся об этом сказать.

– Дана! – слышит она чей-то окрик. – Дана!

И ей требуется минута, чтобы понять: кто-то зовет ее. Она оборачивается и видит Рои, стоящего через дорогу, на светофоре, с тележкой из минимаркета. Она ему машет и думает, что он ей поможет. Этот парнишка с невинным взглядом. Она обведет его вокруг пальца, как делала это с парнями покруче и постарше. Да. У нее нет выбора. Это единственный способ выжить. Она чудом спаслась. Чудом. И теперь она должна найти способ спасти Ирену. И плевать на этого простофилю с севера.

«Рассыльный!» – смеется она про себя, пока они оба ждут, когда загорится зеленый свет. Какая стыдоба! Заводиться из-за рассыльного минимаркета. Но, может, это как раз то, что ей нужно. Простодушный чувак, который не станет играть с ней в кошки-мышки. Все ее грандиозные фантазии подставили ей ножку. Эти планы о кратком пути, о ком-то сильном и богатом, который вдруг возникнет и введет ее в мир гламура. Так думают ее подруги. Они глядят на кого-то и думают: «Ах, какую жизнь он мне подарит!» Будто это они дарят нам, женщинам, жизнь. Будто это зависит не от нас самих, а только от них. Сейчас она понимает, что именно это пыталась сказать ей мама. «Это твое дело, и тебе решать. Но твоя учеба – вот что самое важное, именно она решит, кем ты станешь».

Но сейчас она пропускает выпускной экзамен по биологии. Экзамен, к которому ей даже не нужно было готовиться. Она хорошо успевает по этому предмету, что не особенно и волновало ее маму. «Самое важное – это английский и математика», – говорила ей мама, которая английского не знала. Нина ее ему учила. Ирена зубы сломала, пытаясь произнести th и постепенно осваивала слово за словом, но времена и спряжение глаголов давались ей с трудом.

«Женщина должна твердо стоять на ногах. Чтобы ни один мужик не сказал ей: “Я купил тебе это, я подарил тебе то”, – как-то раз сказала ей Ирена. – Если подарок небольшой, так можно, но не то, без чего ты не сможешь обойтись. Не повторяй той глупой ошибки, которую совершило мое поколение на родине. Бабушкино поколение тоже. Здесь все по-другому. Здесь женщина – это сила. Но мы жили далеко, в таком месте, где все зависит от того, кто твой мужчина. И никому ты не нужна, если у тебя ребенок. Вот почему я сюда и приехала. Чтобы самостоятельно встать на ноги».

Ирена еще как встала на ноги. И стояла на них, пока лодыжки не вспухнут. Она приходила домой, поднимала ноги и прикладывала к лодыжкам теплые грелки. Нина приносила ей чай и еду в гостиную и усаживалась у ее ног, которые лежали на столе, и они начинали спорить о том, какой канал посмотреть – 9-й или 11-й. В те дни Ирена была для нее всем. Но Нина глядела на нее и думала, что так жить она не хочет. Что должен быть другой путь. И у нее это получится.

В старших классах она завидовала другим девчонкам, тем, что держались вместе, как стадо, и все им легко давалось. Живут себе в своем собственном маленьком, тесном мирке, где все по-идиотски просто, а почему бы и нет? Это она все стремится вырваться на волю. Потому что в маленьком городишке ей тесно. И вот теперь она пропускает экзамены на аттестат зрелости, которых так ждала. Калечит начало своей жизни. Возможно, и армию тоже. Они треплются себе в соцсетях, а она прячется от убийцы.

«Я считала их дурами, – говорит она себе, – а в бредовую переделку вляпалась сама. Это я идиотка».

– Вот мышь, которую ты хотела, – говорит Рои, доставая ее из кармана.

– Вау! Спасибо! – восклицает Нина, стараясь звучать бодро. – А ты что, всегда ходишь с компьютерной мышкой в кармане? – А потом говорит: – Заскочу проверить, открыт ли еще магазин телефонов, а потом можешь принести мне продукты из бакалеи.

– Минимаркета, – поправляет он. – Если бы мама услышала, что ты назвала это бакалеей, тебе была бы хана.

Нина не понимает, что тут смешного, но улыбается, потому что улыбка у него клевая.

– Я тебя туда провожу, – говорит он ей.

Рои – симпатяга, но она напоминает себе, что нужно остерегаться, а то как бы он не догадался, что она не Дана. Ей нужно спрятаться у Кармелы еще на несколько дней, и он не должен этого знать. Если он что-то заподозрит, она попытается что-то соврать, чтобы он ничего не понял. Она должна выглядеть беспомощной. Слабой и жалкой. Таковы все мальчишки. Любят казаться принцами из сказок.

«Дерьмовых сказок», – думает она.

Магазин телефонов уже закрыт, и Нина проклинает себя за то, что не зашла туда раньше. Рои заглядывает внутрь и видит там мужчину, который показывает знаками, мол, извините, закрыто. Нина просит минутку подождать. Всего минутку. Мужчина наполовину опускает штору, Нина бросает на него умоляющий взгляд и складывает ладони в молитвенном жесте, но мужчина жестом показывает, что они не успели.

– Мне позарез нужен телефон, – говорит она Рои. – Мой сломался.

Рои стучит в окно.

– Дани, открой на минутку.

Мужчина подходит к двери и ее приоткрывает.

– Ты, Рои, мне такого не устраивай! Айелет меня убьет.

– Если не сделаешь того, что просит эта девочка, убью тебя я.

– Тс-с-с! – говорит Дани, смотрит на нее и строит восторженную гримасу, хотя ясно, что без разрешения Айелет он даже в газету не заглянет.

– Что тебе нужно? – спрашивает он.

– Телефон.

– Нет! – испуганно кричит он. – Я думал, тебе нужна зарядка или что-то в этом роде. Не сейчас. Нет. Мне пора идти.

– Дани! – кричит Рои. – Это экстренный случай!

И они прямо слышат, как крутятся шестеренки в его голове, взвешивая все за и против.

– Послушай, я дам тебе временный телефон, – говорит он, вперившись глазами в Нину. – Ты можешь пользоваться им до конца отпуска, а потом приходи, и мы все оформим. Сим-карта есть?

– Нет, – говорит она, и Дани в отчаянии машет руками.

Рои просит его их впустить, и тот отвечает:

– Никаких «впустить»! Никто не входит! Ждите здесь, я вам принесу. Брат, я еду на север в пансионат, и уже сейчас сплошные пробки, и я в полной заднице, Айелет там с детьми, и она бесится. Хватит! Пасхальные каникулы. Отдых. Я дам твоей крошке телефон и сим-карту, а поговорим после праздника. Лады?

Он протягивает ей телефон и сим-карту, выходит, опускает штору и запирает ее.

– А с оплатой-то что? – кричит Нина ему вслед.

– Приходи после праздника. А если не придешь, твой парень заплатит.

– Он не… – начинает она возражать.

– Разве красиво говорить, что я не твой парень? – улыбается ей Рои и снова замечает, что она отводит глаза. Давненько он не встречал застенчивых девчонок.

– Ты лучший! – говорит она, поднимая голову, и на мгновение их взгляды встречаются, и он наконец-то видит ее глаза, светло-карие, чуть зеленоватые. Нину смешит, что в центре Тель-Авива, большого и пугающего города, люди ведут себя так же, как в ее провинциальном городишке. Что люди помогают друг другу и дают телефон, веря на слово.

– Так может, пригласишь меня на чашечку кофе? – спрашивает он.

– Ой, я не купила кофе! Тогда добавь баночку того сорта, который ты любишь, и, когда принесешь заказ, получишь кофе.

– Пошли, приглашаю тебя на кофе в кафешку на углу.

– Я обязана вернуться, чтобы позвонить. А тебе нужно доставить заказы.

– Забудь про мои доставки. У меня всего две и твоя. И кроме того, тебе, небось, потребуется куча времени, чтобы настроить телефон. Хочешь позвонить с моего?

Нина с минуту колеблется. Может, это не столь уж блестящая мысль, но она волнуется за Ирену.

– Круто, спасибо! – говорит она, и Рои протягивает ей свой телефон, набирая код. На заставке его ноги на фоне моря.

– Судя по всему, тебя научили и нашему сленгу? – смеется он над «круто».

Она застенчиво улыбается.

– Будешь звонить кому-то в Израиле? – спрашивает он и тут же жалеет; да пусть звонит хоть на Луну, идиот. Тебе какое дело?

– Семье. Я обещала позвонить тете, но у меня разрядился телефон.

– И ты помнишь ее номер наизусть?

– Да, – говорит Нина. – Мой папа очень хотел, чтобы я поддерживала с ней связь. Она даже приезжала к нам в гости.

Все ее поведение кажется ему очень странным. Она совершенно не похожа на американку, но, может, таковы они, дети израильтян. Или, может быть, как говорит его мама, он просто не понимает девчонок, потому что они намного сложнее мальчишек. «Мальчишки, они дураки», – смеялась она.

Нинино сердце учащенно бьется, когда она набирает номер. Ощущение, что прошли годы с тех пор, как она разговаривала с мамой, и она мысленно повторяет эти слова: «мамуся», «мамулик», «мама». Нет, ей нельзя произносить «мама» или «Нина» и говорить по-русски. Она промолчит, это правильнее всего. И один звонок, потом второй, и через минуту она услышит Ирену, но все еще не знает, что хочет сказать. Хочет только ее услышать. Услышать ее голос. Она так сильно по ней скучает.

– Алло! – отвечает мужской голос.

Нина застывает. Рои на нее глядит.

– Алло, алло, – произносит голос на том конце провода.

Она не может поверить. Это он. Джонни. Она отнимает телефон от уха и смотрит на дисплей в недоумении. Может, по ошибке позвонила ему? Но нет. Это номер Ирены. И Шмуэли говорит:

– Привет. Маму ищешь?

Она в панике отключается, но заставляет себя сохранять спокойствие, протягивает Рои его телефон и говорит:

– Ты был прав. Я набрала неправильный номер. По памяти набрать не вышло.

Телефон начинает вибрировать, и на экране – номер Ирены. Она садится на скамейку, и Рои отвечает.

– Кто это? – спрашивает мужской голос на том конце провода.

– Извините, – говорит Рои. – Ошибся номером.

– Нина?

– Я, по-вашему, звучу как Нина? – смеется Рои.

– Где Нина?

– Не знаю, я набрал неправильный номер. Прошу прощения.

Он лжет ради нее. «Это хорошее начало», – думает она. И улыбается ему не убеждающей его улыбкой.

Она мысленно повторяет этот номер, который знает наизусть с тех пор, как была маленькой девочкой. С тех длинных дней, когда мама была на работе и она оставалась дома одна. Перед уходом Ирена заставляла ее повторить вслух этот номер, чтобы Нина знала, как ей позвонить, если возникнут проблемы. «Если понадобится, я приеду домой на такси», – говорила она, и Нина чувствовала себя самым важным человеком на свете. Они ездили на такси только на важные свадьбы. На самые важные встречи. Нина звонила ей очень редко.

И сейчас вместо Ирены ответил Шмуэли. «Он отобрал у нее телефон», – с ужасом подумала Нина. Что еще он с ней сделал? Где она? Она обязана с ней поговорить.

– Кто в наши дни помнит номера телефонов? – смеется Рои, видя, как она потрясена.

– Извини, – говорит она. – Прошу прошения.

– Да все в порядке, ничего не случилось.

Телефон снова звонит, и Рои отвечает.

– Прошу прощения, сэр. Да, мне не следовало так отключаться. Извините.

Рои видит, как она взвинчена. Он действительно не понимает почему. И когда она отдаляется, он с радостью думает, что ей вовсе не пятнадцать. Наверняка нет. По меньшей мере семнадцать. Он улыбается, гордый собой, что не показал, как взволнован, держался круто. Он в жизни не напрашивался на кофе и редко чудил с какой-то девчонкой. Здорово, что они здесь встретились. Это его королевство. Это место на улице, где он вырос и где все его знают. Здесь он король, а она новенькая и растерянная.

– Я возвращаюсь к Кармеле, – говорит Нина. – Спасибо. – И спешит в сторону дома. Ей нечем дышать. Ее душит страх.

– Подожди минутку! Доставка! – кричит ей Рои, когда она уже почти зашла в дом. Она испуганно оглядывается, а он спешит к ней с тележкой.

– Пошли, я тебе помогу, – говорит он ей, и она отвечает:

– Не нужно, просто оставь здесь.

Рои понимает, что сейчас не время спорить, поэтому сгружает пакеты и уходит.

Нина заходит в подъезд и заносит покупки в дом. Как раз в это время какой-то мужик ставит на лестничной клетке свой электровелосипед и, вынимая аккумулятор, подозрительно ее спрашивает:

– Чем могу помочь?

– Я к Кармеле.

– К Кармеле? Как мило. Наконец-то кто-то пришел ее навестить. Вы кем ей приходитесь?

– Внучкой, – шепчет она.

– Отлично. А-а, из Америки! – Мужчина улыбается, протягивает руку, чтобы взять два пакета, и начинает подниматься по лестнице.

«Почему все знают про внучку Кармелы?» – думает она. Будет не шибко приятно, когда этот Рои узнает, кто она. Гораздо хуже, чем просто неприятно. Она чувствует укол сожаления, потому что этот Рои ей действительно нравится. «Только бы не стал перезванивать по этому номеру!» – с тревогой думает она. Он вроде любопытный, еще начнет задавать Шмуэли вопросы. Ее удивляет, что она вообще о нем думает, хорошие мальчики никогда ее не интересовали. Да он еще и из Тель-Авива. Кудрявый. Застенчивый. Нет у них ничего общего. Вода и масло. О чем им говорить? Да она съест его без соли и перца. И все же ей и правда нравится его деликатность, этот его рассеянный взгляд. Но как Нина, пережившая то, чего этот избалованный ребенок в жизни не смог бы понять, как она объяснит ему, что стряслось? И сколько времени ему потребуется, чтобы понять, что она вовсе не она? Не Дана. Рои прямиком кинется в полицию. Ведь то, что она сейчас делает, – это мошенничество, она выдает себя за кого-то другого. Ее могут даже арестовать. «А может, как раз стоит его использовать, – говорит внутренний голос. – Преврати его в приятеля, в того, кто тебя защитит». «Что за чушь! – кричит другой голос. – Отдались и исчезни, пока все не выскочило наружу. Возьми себя в руки и бегом вали от этой старушенции и из ее квартиры. Просто нужно раздобыть немного денег и смыться». «Но денег нет, разве что украсть у старушенции. А потом куда?» – спрашивает она себя.

Куда ей идти?

Она должна найти способ предостеречь Ирену, а также сообщить ей, что с ней все в порядке. Но как?

Кармела встает со своего кресла перед телевизором и с помощью Нины укладывается в постель. Затем Нина садится в гостиной и вставляет сим-карту. Наконец-то у нее есть телефон. Она подключается к Wi-Fi под паролем Carmela с большой буквы. Но у нее нет номера телефона. Ее старый номер указан в ее утерянном телефоне, поэтому она не может войти в мессенджеры. И, может быть, это к лучшему, что у нее нет ее старого номера, потому что тогда он бы ее нашел. Блин. Она так ждала. А сейчас – ноль. Никакой пользы от этого телефона. Ни контактов, ни соцсетей. Она пытается загрузить какие-то приложения, но ей нужна кредитная карта. Она, конечно, может воспользоваться кредиткой Кармелы, но делать это, не спросив разрешения, неудобно. Она попросит у Кармелы завтра. Может, стоит снять, как она соглашается и разрешает, на случай, что кто-нибудь спросит. Она пытается синхронизировать данные, но ничего не получается, и ей хочется разбить телефон вдребезги. Она кладет его на зарядку, затем подключает к компьютеру мышь и вводит в поисковом окне: «Убийство в Тель-Авиве». Там есть репортажи и статьи о беспорядках, вспыхнувших в результате этого убийства. Огромная ненависть к чужакам и ярость жителей Тель-Авива, которым приходится иметь дело с многочисленными нелегалами и просителями убежища, как будто в этом районе и без того недостаточно тяжело. Она набирает «Джонни Шмуэли», и на экране всплывает всякая всячина. Сплетни в местных газетах. Когда она набирает имя своей мамы, не всплывает ничего. Есть много других Ирен. По крайней мере, о ее маме ничего нет. Она пытается зайти на странички своих подруг, но большинство из них закрыты от посторонних пользователей, а на фотографиях в профиле они изображены с размытыми лицами и выпяченными губами. Нина понимает, что злится на них, ведь на самом деле они ей друзьями не были, не пытались ее спасти, остановить. Правда, она сама ослепла от всех этих подарков и подношений и не поняла, какую цену ей придется за это заплатить. Но почему они-то ничего ей не сказали? Остановила бы сама она подругу, которая стала мутить со Шмуэли? Ее мама пыталась что-то сказать, но она не слушала. Правда в том, что и они пытались, но она не слушала. А может, они даже ищут ее, а она не знает. Она просматривает несколько их фотографий в соцсетях, все как всегда. Как будто ничего не произошло. На странице соседки Михаль она видит фотографии с седера, на которых все в белом. И все до того обычно, что даже странно. Почему весь городок не встал на уши? Она была уверена, что все будут заняты только убийством, ее мамой и Джонни. Но ничего подобного. Есть в этом что-то обнадеживающее, но лишь слегка. В любом случае до ее мамы Джонни все-таки добрался и отнял у нее телефон.

Она обязана найти способ ее предостеречь, а также сообщить, что с ней самой все в порядке. Ее глаза слипаются, все подождет до завтра, но чересчур расслабляться нельзя. Она не может позволить себе слишком увлечься этой странной игрой. Нина должна отсюда валить. А внутри нее новый голос тихо спрашивает: «А как же Кармела? Как ты бросишь эту несчастную старуху, которая все глубже погружается во тьму и забвение?» «Это не твоя проблема, – говорит внутренний голос выживания. – Вали отсюда!»