Поначалу его телефонные разговоры с Кармелой были длинными, как путешествия во времени. «Если спешишь, не звони, – как-то сказала она ему. – Не заслужила я, Итамарик, чтобы меня считали занудой. Мне и так тяжко, что вы не здесь. Что никого из вас тут нет». И он поклялся, что больше спешить не станет. Она могла разводить антимонии по поводу кондиционера, который перестал работать, и Итамар терпеливо отвечал, зная, что их разговор – лучшее событие ее недели. Он наливал себе стаканчик виски с кубиком льда, посмеиваясь над тем, как это по-американски, и, будто готовясь к какому-то церемониалу, мысленно отстранялся от привычной гонки, от того факта, что он человек, у которого каждая секунда на счету, и умудрялся найти минутку покоя, окошко свободы среди всех обязательств.

Сначала Наама немного досадовала на длинные разговоры, он ведь и без того поздно возвращается домой, и она не раз спрашивала его, почему бы не позвонить матери из машины, по дороге, а он пытался объяснить, что разговор из машины – это совсем другое, но после того, как родился Ариэль, Наама еще и радовалась возможности пораньше лечь спать и отказаться от очередного вечера с привычными и дурацкими обсуждениями типа: «Может, посмотрим телевизор или поболтаем, а то заляжем в постель, и если уж в постель, так да или нет». В большинстве это было «нет», потому что уже поздно, но иногда и «да», и тогда оба они вспоминали о том хорошем, что было между ними и постепенно размывалось из-за ежедневной рабочей рутины, возни с детьми и всяческих дел. В его матери всегда была какая-то ломкость. Люди думали, что это из-за постигшей их трагедии, и действительно, после этого ей стало хуже, но на самом деле такой она была и раньше. Как одна из тех изящных фарфоровых чашечек в голубую и золотую полоску, которые бережно вынимали из серванта только по праздникам. «Поосторожнее, Итамарик!» – напоминала она ему.

Отец был другим. С той самой минуты, как ступил на теплую почву Святой земли, он сразу осознал, что такое Израиль, и в него влился. У него был гармонирующий с ним темперамент, и что-то из этой израильской мужиковатости ему шло, будто сшито на заказ. Как шел любой костюм, пусть и дешевый. Он настаивал на том, чтобы ежедневно приходить на работу в костюме, затем в магазине снимал пиджак, вешал его и оставался в рубашке на пуговицах, которую носил поверх майки. В конце дня он надевал свой пиджак и шествовал с Кармелой пешком полквартала до дома.

Последние несколько лет у Кармелы не было сил каждый день гладить ему рубашку, и потому она купила ему рубашки-поло. А рубашки на пуговицах сдавала Игалю из химчистки, хотя и считала это порочной избалованностью и бесконечно за это извинялась. «Ты и так чересчур тяжело работаешь», – говорил ей Ицик, и она благодарно ему улыбалась.

С годами Кармела уставала все больше и проводила в магазине все меньше времени. Да и не было столько работы, чтобы оправдать присутствие двоих на целый день. Она приходила около полудня, чтобы Ицик смог отдохнуть. Она говорила ему, что он не молодеет, а тот отвечал, что забери его из магазина, и он умрет. Кармела знала, что это правда. Его отношения с постоянными клиентами и разговоры со случайными покупателями были для него кислородом. Он терпеливо объяснял любую мелочь каждому клиенту, а для постоянных покупателей варил кофе и сидел с ними за маленьким столиком на улице, обсуждая политику или расспрашивая про их жен и детей, наслаждаясь историями, а когда кто-то сообщал ему, что его сын уехал за границу, он говорил: «Мой сын тоже в Америке» – и тут же добавлял: «Но через годик-два вернется». И люди всегда говорили: «Молодец!» или «Желаю ему успеха!», думая про себя, что все они врут, что уезжают всего на два года.

Кармела была из тех, кто умеет слушать. Она любила вникать в рассуждения Ицика, и ей нравились те минуты, когда он сидит на улице, а в магазин заходят знакомые женщины, и, пока она делает им дубликат потерянного ключа или подбирает нужную лампочку, они без умолку с ней болтают, рассказывают обо всем, что творится в округе, и потому она всегда в курсе событий.

Когда-то была у нее в магазине и швейная машинка для небольших заказов. Пока вдевать нитку в иголку не стало немыслимо сложным.

Она жила с допотопными привычками, носила платья, сшитые точно по фигуре, не балахонистые и не слишком облегающие, всегда в мягких тонах, и в ее тихом разговоре все еще слышались легкие следы акцента, который за целое поколение так и не исчез, и это отличало ее от мам его друзей, с их джинсами или мини, с волосами, выкрашенными во все оттенки рыжего, или со светлыми прядями. А еще она была старше их всех. И он, младший ребенок, родившийся, когда брат уже первоклассник, а ей под сорок, был ее любимцем. Сросся с ней. С самого начала. Будто рожден для того, чтобы быть рядом с ней. И они были под стать друг другу. Она и Итамар. Так же, как Ицик и Ури подходили друг другу. Они любили заниматься армрестлингом и по пятницам после обеда ходить на рыбалку, а Итамар любил сидеть с мамой на кухне и рисовать, пока она готовит, и накрывать на стол: большое блюдо, маленькое блюдо и суповая миска. По вечерам в пятницу она подавала суп, даже если на улице жара за тридцать градусов, потому что именно так было в доме ее родителей. И Итамар чувствовал себя защищенным и окутанным этой ее утонченностью, будто она ниша, предназначенная для него одного. Как сумка кенгуру. Между ними была особая близость. Он понимал ее без слов. И до, и после. Он знал, когда она ждет, чтобы папа наконец закрыл рот, когда у нее хлынут слезы и когда ему удастся выудить из нее легкую смущенную улыбку, после которой она вновь станет серьезной.

– Тебе можно и посмеяться, – как-то сказал он Кармеле, когда улыбка исчезла с ее лица и он понял, что она думает про Ури.

– Да не хочу я, – сказала она ему.

– Но Ури бы хотел, чтобы ты смеялась, – сказал он. Мама обняла его, и ее тело затряслось, а слезы смочили ему голову. Итамару тогда было всего пятнадцать, всего два года прошло с тех пор, как его старший брат, герой, погиб при исполнении служебных обязанностей, и он уже знал, что даже если станет самым смешным человеком в мире, его мама улыбнется лишь на мгновение. На частицу мгновения. Это самое большее, на что она теперь способна.

В первый год Ицик пытался взять его на рыбалку. Но они просто молча сидели, глядя на море. Несколько недель спустя, когда он готовил свою удочку, Ицик сказал ему:

– Маме вроде бы нужно, чтобы ты помог ей сегодня с ужином. – И Итамар остался с ней. Все было как обычно, кроме того, что стол он накрыл не на четверых, а только на троих. И посуда была не праздничная, а повседневная.

И с тех пор Ицик стал ходить на рыбалку один. И стал молчуном.

– Я понимаю, что это важно для твоего продвижения по работе, но… – сказала Кармела, когда он сообщил ей, что они уезжают.

А отец на нее закричал:

– Зачем усложнять ему жизнь? Ему и без того тяжело.

– Время пролетит быстро, – сказал Итамар. – И вы приедете, и мы будем болтать без умолку.

Он попросил Рои, сына Хагит, помочь его родителям со «Скайпом». Сначала они много общались по видеосвязи, но потом Рои ушел в армию, умер Ицик, и с тех пор Кармеле всего этого расхотелось. «Меня вполне устраивает телефон без телевизора», – сказала она.

Итамар закрывает глаза, и вдруг нечем дышать. Что-то не так с мамой или это из-за него, из-за чувства вины по поводу того, что сотворил? Он беглец. Предатель. Трус. Продажный человек. Охотник за «котлом с мясом»? Сколько раз он слышал, как его родители говорили эти слова о детях своих друзей, тех, что уехали из страны. Слова из уст израильтян их поколения, построивших эту страну и глядящих на то, как их дети ее покидают, разбегаются кто куда. Его поколение стало величать это по-другому. Они называют это «релокацией». Самоутверждением, реализацией собственного потенциала, ну, где-нибудь в Кремниевой долине или на Лондонской фондовой бирже, максимизацией своих талантов – они поколение глобальное, интернациональное, у их ног весь мир, и он столь же доступен, как еда в «Макдоналдс». Но итогом всей этой глобализации остается старая женщина, которая живет в одиночестве по ту сторону океана. Потому что ее сын «в Америке».

Со временем их долгие беседы становились все короче. Большинство вопросов он уже знал наизусть, да и ответы повторялись.

«Как дела у Даны в школе?» – «Она отличная ученица». «Чем сейчас занята Наама?» – «Она только что закончила планировать/организовывать/начинать ремонт». И вопрос о дяде Рональде, которого зовут Рон, будут ли они праздновать у него – вопрос, который она задает, даже и когда праздника нет, и он говорит ей: «Нет, Рон живет очень далеко», но у них здесь есть друзья, которые живут сравнительно близко. Да, дети любят туда ходить. Он приукрашивает для нее правду, потому что речь идет о милой пожилой паре, которая детям вовсе не интересна, и они довольно быстро плюхаются на диваны и погружаются в свои планшеты. И да, иногда они куда-то ездят во время каникул, – говорит он ей, вспоминая поездки в его детстве, когда в праздники магазин был закрыт. Ицик брал с собой карту, и на каждом перекрестке ему было что им рассказать; он вспоминал, как, когда он впервые приехал в страну, его сразу направили в армию работать на транспорте, и «посмотрите, вот здесь мы провели два месяца, а здесь почти неделю», а там он получил ранение, непонятно как, но с тех пор он прихрамывает; и он рассказывал им о своих друзьях, и о том, что они вместе вытворяли, когда были молодыми и глупыми. Как он всегда беспокоился за Кармелу, потому что был старше своих друзей и единственный, кто женат, кроме того религиозного парня. Который потом погиб. В каждом городе, который они проезжали, всегда был кто-то, с кем он служил на военных сборах, ради которых он покидал свой магазин и оставлял Кармелу в одиночку со всем управляться, что для нее было большим испытанием. Но Ицик не был готов пропускать военную службу, поэтому Ури брался ей помогать, и Итамар, тогда еще малыш, знал, что должен вести себя очень хорошо, ведь папа в армии. А эти друзья Ицика всякий раз, как бывали в Тель-Авиве, приходили в его хозяйственный магазин, и он представлял их всем владельцам соседних магазинов и приглашал в ресторанчик, что на углу через дорогу.

«Вон там. – Он называл чье-то имя и указывал на несколько домов с красными крышами, расположенных у подножия холма. – Видите, прямо там он и живет. Прямо там». Итамар вспомнил, как брат Ури строил скучную гримасу, чтобы его рассмешить. А мама, бывало, говорит: «Да пожалей ты детей, Ицик, хватит этих историй». Итамару эти истории как раз нравились, но он никогда ничего не говорил. А здесь, когда он едет с Даной и Ариэлем, рассказать ему нечего. И у него нет ни единого друга ни в одном городе, который они проезжают.

Итамар пытается вспомнить, какой она была раньше, до того как Ури умер от полученных ран. Образы расплываются в голове, и он не знает, то ли он все это романтизировал, то ли все и правда было так приятно и мирно. Два брата, которые почти никогда не ссорились, старший – любимчик отца, младший – любимчик матери. Почти каждый день вместе обедают, рассказывают ей про школу. А потом – бум! Тот миг, когда все, что некогда было, разлетается вдребезги.

Он проснулся в страхе, не понимая, что там за шум. Потребовалось какое-то время, чтобы понять: Ицик плачет. Никогда раньше он не слышал, чтобы отец плакал. Это был низкий звук, рык человека, из которого, казалось, вырывают жизнь, как у льва, запутавшегося в густых зарослях, рычащего от осознания того, что он пропал, что сделать ничего нельзя, звук, который исходил из преисподней отчаяния. И боли. Вот так звучит боль. А потом из гостиной донеслись вопли. «Нет!» – услышал он его крик. «Нет!» И мама что-то бормотала. Он натянул на себя одеяло и попытался понять.

После этого обедов уже не было. «Я останусь в магазине», – говорил Ицик, оправдываясь тем, что ему нужно приспосабливаться к новой эпохе, когда торговые центры устанавливают другие правила и магазины в полдень уже не закрываются. И больше никаких дурачеств, и почти никакого веселья. Объятия – да. Мама крепко его прижимала, иногда даже до боли, будто пыталась приклеить его к себе. Чтобы он в ней растворился. Его кожа в ее кожу. Чтобы не ушел от нее. Не отдалился. Иногда после такого долгого объятия он чувствовал себя опустошенным, измотанным. Как будто из него высосали все силы.

– Все нормально, – говорит она слабым голосом и даже сама себе не верит. – Если ты не можешь, я пойму.

И отключается. Он остается там с молчащим телефоном в руке, опустошенный. Болит в том месте, где раньше были объятия, будто это он сам превратился в мать-кенгуру, обнаружившую, что ее сумка для детеныша пуста.

Мама сердится, что он и в этом году не приедет к ней погостить, и она права. Но, с другой стороны, сейчас так сложно поехать в Израиль только для того, чтобы просто помолчать с ней в тот день, когда она не разговаривает. И в День памяти во время церемонии всегда жара, и толкотня, и пробки на дорогах, и на кладбище толком не припарковаться. Счастье, что есть Менаше, который годами их туда возит с тех пор, как еще был жив Ицик, и всегда их дожидается. Он так серьезно относится к этому своему долгу: за день до этого до блеска надраивает свое такси, чувствуя, что делает что-то для семей погибших за страну. Со временем он узнал, что Менаше приезжает туда накануне, расставляет вокруг могилы горшки с растениями. Чтобы во время церемонии она не выглядела заброшенной. И Итамар понятия не имеет, кто его об этом попросил. Нужно не забыть выяснить, платит ли ему Кармела.

До Дня памяти меньше месяца, но тут ведь презентация накануне слияния, и они так ее ждут в надежде, что на сей раз все срастется. Окончательно. Он тащится в спальню, находит Нааму и Ариэля, как обычно, спящими, переносит малыша Ариэля в его кроватку и выключает свет.

Он думает о том, что Кармела уже давно ничего ему не рассказывает, она почти не реагирует на его рассказы, только задает привычные вопросы, будто только и ждет, чтобы задать следующий вопрос и тем самым затянуть разговор.

– Видела фотографию Даны с церемонии окончания учебного года? Ее вызвали на сцену, чтобы вручить похвальную грамоту, – говорит он ей, но Кармела уже перешла к следующему вопросу. Бремя вины, которое на него давит, гораздо тяжелее, чем он в этом себе сознается, и в последнее время оно наваливается на него в самых неожиданных ситуациях. Когда он ищет место для парковки на бесконечной стоянке торгового центра. Когда он выбрасывает свой кофейный стаканчик с зеленым логотипом «Старбакс» в мусорное ведро у входа в офис.

«Хорошо, что бабуся не шибко-то соображает», – улыбается себе Нина, пока ее омывают струи горячей воды. Сегодня это ее второй душ. Она принимает душ по меньшей мере три раза в день – в новой душевой кабинке, которую кто-то отремонтировал в этой развалюхе-квартире. Здесь никто не отключает водонагреватель. Никто не приказывает не тратить впустую воду, и каждый раз, когда Кармела видит ее выходящей из душа, ее лицо освещается радостью, и она сразу же говорит:

– Даночка, Даночка, как чудесно, что ты ко мне приехала! Тебе что-нибудь нужно?

Нина закрывает глаза, стоя под струями воды, и перед ней снова возвникают картины, которые ее преследуют, мешанина звуков и красок, и гогот и вульгарные речи, и то, как все выскакивают из машины и гонятся за убегающим парнем, а женщина кричит: «Леонид!» Как только банда быстро вернулась в машину и Шмуэли завел мотор, женщина кинулась во двор, и Нина до сих пор слышит ее крики.

Все начинает связываться воедино и проясняться. В той квартире произошло нечто гораздо более страшное, чем алкоголь и усталость. Куда-то потерялись целые дни, и она понятия не имеет, что происходило. Люди говорили с ней так, будто с ней знакомы, а она их не помнила. Перед ней вспышками мелькают какие-то мужчины, которые на нее смотрят, она лежит, а они – вокруг нее, эти картины проносятся в голове, и к горлу снова подступает тошнота. И потому она так часто принимает душ и трет тело, пока кожа не покраснеет, это чтобы содрать с себя все руки, которые ее лапали, все слова, которые ей говорили, хохот ей в лицо и за ее спиной. Она пытается вспомнить, когда начала терять контроль, когда начались провалы в памяти, и вспоминает того фотографа. Там все и началось. Вот когда она вошла в облако, которое проглотило ее. Пока вопли «Леонид! Леонид!» не вырвали ее из этого странного столбняка.

Нина помнит, как Джонни и остальные в жутком стрессе, с криками «Валим отсюда!» влетели в машину, а парень рядом с ней, тот, что раньше с силой наклонил ее голову и прижал к своим расстегнутым штанам, попытался что-то сказать, но вышло одно заикание, и Шмуэли крикнул ему: «Заткнись, ублюдок!» Нина никогда раньше не видела его таким разъяренным. А потом он накричал на чувака, который порвал ее трусики, сказав, что не может им доверять, что должен все делать сам. «Как мы до этого докатились?! Как ты мог втянуть меня в такое дерьмо? Ты, сволота, ты меня подставил, ты это знаешь? Меня!»

Пока мужики в машине орали друг на друга, она огляделась по сторонам и попыталась придвинуться к двери, чтобы, насколько это возможно, свести свое присутствие к минимуму. Уже когда они вышли из машины, а она с водителем осталась внутри, Нина задумала сбежать, решила досчитать до десяти и огляделась, но тут они неожиданно вернулись и начали орать. До нее внезапно дошло, что она в опасности. «Произошло нечто действительно ужасное», – сказала она себе, не в силах понять, что именно, и в памяти вновь возникли крики той женщины, которая бежала и вопила и искала Леонида, и сейчас она думает, что, возможно, именно это вывело ее из ступора, эти вопли и подтолкнули ее бежать. Она вдруг почувствовала, как ее тело наливается силой, тело, которое до этой минуты было вялым, как тряпка. Может, потому, что она два дня была одна в квартире, спала и ничего не ела, а тут вдруг поняла – она перешла черту, ей грозит опасность… вдруг ей стало ясно, что именно следует делать. Бежать. При первом удобном случае. Но они помчались, гнали как сумасшедшие, город пролетал перед ее глазами, как фильм в ускоренной перемотке. Нина прижалась к двери, чтобы они про нее не вспомнили, и тут миг настал. Они остановились на светофоре, а на тротуаре толпа молодежи и даже какой-то бар, и она поняла, что все, открыла дверь и – ноги в руки. Шмуэли заорал ей вслед. Но ей наплевать. Она неслась как безумная, как ветер. Без сумочки, без ничего, туфли на высоком каблуке свалились с ног. Она на секунду оглянулась и увидела, как он следит за ней из машины. Два парня, сидевшие сзади, выскочили и побежали за ней, а водитель посигналил и попытался быстро поехать следом. А вокруг все с подозрением за ними наблюдали, два парня даже попытались их остановить и крикнули им: «Эй, что за дела? Оставьте ее в покое!», и, пока они препирались, она нырнула в маленький переулок, оттуда – на другую улицу и вбежала в какой-то двор и дальше в следующий двор. И только тогда она на мгновение остановилась, спряталась за мусорными баками. И стала ждать. А вокруг все воняло. Потом Нина вышла и побежала в другой двор. И попыталась открыть дверь в какой-то дом, но она была заперта. Тогда она побежала в другой дом. Стараясь не высовываться на улицу, а перебегать из двора во двор. И наступала на всякое-разное, про которое нельзя сразу сказать, больно это или противно. Но ей было все равно. И тут она подскочила к единственной двери, что была открыта.

Нина закрывает кран и заворачивается в полотенце, и ей так приятно под этой мягкой чистой тряпицей. И еще приятнее, что старушкино жилище становится более ароматным. У нее еще полно работы, потому что все вокруг было таким грязным и запущенным, но начало положено, и она горда собой. Нина обязана сходить в продуктовый магазин. Просто нет выбора. Нужны моющие средства, съеден фаршированный перец, как и все другое, что прислала соседка. Она приготовила для них пасту и только потом сообразила, что это же хамец, но для Кармелы, похоже, не было разницы. Ей также нужно разобраться, как пользоваться стиральной машинкой.

– Даночка, Даночка, ты где? – слышит она Кармелу. Иногда спросит разок, и все. Иногда раз двадцать. Иногда она замолкает, потому что «Дана» откликнулась, что она здесь и сейчас подойдет, а порой, не успела «Дана» ответить, как она снова ее зовет и спрашивает, где она, и «Дана» вновь отвечает. И Кармела снова спрашивает.

Каждый раз, когда Нина к ней подходит и говорит: «Бабулик, я здесь», Кармела вся светится от счастья и нежности, притягивает ее к себе, прижимает Нинину голову к своей груди и гладит ее по щеке.

– Я здесь! – кричит Дана, подходит к ней, все еще завернутая в полотенце, и смотрит на лежащую у нее на коленях скрученную в трубочку газету.

Сегодня на рассвете Кармела снова совершила путешествие к почтовому ящику. Долгое, медлительное путешествие, во время которого она выходит из квартиры, оставив открытой дверь, спускается вниз, выходит из дома, открывает ящик, а потом медленно-медленно возвращается, одолевает два лестничных пролета, поднимаясь на второй этаж, но по пути останавливается передохнуть на стуле, что на первом этаже. Так вот она и нашла Нину. В первое утро пребывания в этой квартире Нина, услышав, что она уходит, вскочила с кровати и последовала за ней. В то утро из-за праздника газет не было, поэтому Нина не очень-то поняла смысл ее путешествия. Сегодня, услышав, что Кармела встала и идет к двери, она снова спустилась следом за ней, убедиться, что та по ошибке не вышла погулять. Потому что кто знает, найдет ли она дорогу обратно, с этой ее путаницей в голове. После тяжкого путешествия Кармела вернулась в свое кресло.

Нина включает телевизор.

– Спасибо, внученька, спасибо! – Кармела ее гладит, и за мгновение до того, как Нина уйдет одеваться, диктор по телевизору говорит:

– Новые подробности, связанные с убийством на центральной автобусной станции, – и за его спиной вновь возникает портрет Леонида. Соседи, стоящие перед оцепленным полицией местом, кричат полицейским: «Нет уже сил с этими нелегалами и проститутками, и где же полиция?» Охрипшая женщина объясняет тележурналисту, до чего им надоело, что всем на них наплевать, они уже готовятся к импровизированной демонстрации против Верховного суда, полиции и правительства. Тележурналист кивает, поворачивается к камере и говорит, что полиция просит общественность о помощи. Любой, у кого есть информация, должен связаться с полицией, а один из демонстрантов кричит:

– Почему в этом районе нет побольше камер наблюдения? Мы что, не заслуживаем защиты?

Нина понимает, что она должна связаться с полицией. Что они ищут информацию. Может, камеры там и имеются, и эта мысль очень ее пугает. Нет, она этого не сделает. Докладывать она не пойдет. Она берет у Кармелы газету и прямо на первой странице – лицо Леонида. Она читает краткое сообщение. Потом переходит к странице со статьей. Какое счастье, что она сбежала! Какое счастье, что она сейчас не с Джонни, он наверняка сходит с ума, и как здорово, что он не знает, где она. Только бы не пришли к ней с вопросами, ведь что ей тогда говорить? Ее пугает, что он может к ней приехать. Она впервые рада, что у нее нет телефона, потому что через телефон он мог бы ее найти, у него есть связи. У него даже есть друзья в полиции. Нина видела, как он с ними встречается, как они хлопают друг друга по спине и гогочут.

– Хватит городить чушь, братан. Тебе меня не одурачить! – сказал он пожилому копу в форме, который подошел о чем-то его попросить, о чем конкретно – она не расслышала. Шмуэли был любезен, они сидели в кафе и разговаривали, и вдруг коп встал и сказал тихо, но так, чтобы все услышали:

– Ты меня не испытывай!

Все его приятели в кафе отвели глаза, потому что не хотели встречаться взглядом со Шмуэли или с этим копом, который, похоже, был главный и явно ничего не боялся.

С ужасом размышляя о Шмуэли и его связях, Нина одновременно пытается понять, как включить эту гребаную стиральную машинку. У нее получилось только раз после того, как она почти час нажимала на все кнопки. Она напоминает себе, что в список покупок нужно включить и стиральный порошок. Список уже длинный; может, и правда позвонить тому парню из минимаркета? Она вспоминает, как ее мама смеется над женщинами, которые вечно умудряются испортить свою самую красивую, белую блузку, потому что постирали ее вместе с цветными вещами. «Что, уж так сложно разделить? Что?! Юристом она работать умеет, а вот отличить белое от цветного не способна?» – говорила она Нине. Ирена бы рассмеялась, если бы сейчас увидела, как Нина воюет с этой упрямой машинкой, ругается и по ней стучит.

Кармела подходит, нажимает на две кнопки, и машинка работает. Нина просит показать еще раз, и Кармела ей показывает. Нина улыбается.

– Вот теперь запомню.

– Приготовить тебе чего-нибудь покушать, Даночка? – спрашивает Кармела.

И Нина говорит:

– Мне нужно пройтись по магазинам. Нет стирального порошка и еще кое-каких вещей.

Кармела говорит ей, что внизу есть заведение с очень милой хозяйкой.

– Она была девушкой моего Ури. Когда-то. Давным-давно. Скажи ей, что ты от Кармелы. Она тебе запишет. Или ты можешь позвонить, и ее милый мальчик принесет то, что нужно.

– Я схожу, – говорит Нина, чувствуя, что ей нужно подышать свежим воздухом.

Она идет одеваться, пытаясь найти что-то, что не похоже на детскую пижаму. В Даниной комнате нет брюк, которые подошли бы ей по размеру, поэтому она берет из шкафа Кармелы бежевую юбку плиссе, и ей плевать, что она слегка походит на религиозную девицу. Да еще и чулки, и эти бархатные слипоны. Она говорит Кармеле, что скоро вернется, и Кармела достает из сумочки, висящей на спинке стула, кошелек, дает Нине свою кредитную карточку и говорит:

– Если тебе еще что-то понадобится. И купи себе подарок от бабушки.

Нина обнимает ее. Не из-за денег, а просто что-то дрогнуло в сердце. Потому что Кармела о ней заботится. Эта женщина, которая не помнит, кто ее внучка, но знает, как работает стиральная машинка и кем была подружка ее сына сто лет назад. Нина видит, как Кармела все время пытается скрыть, что у нее путаница в голове, но все эти записочки ее выдают. И Нина решает не обращать на это внимания.

Кармела рада, когда Нина ее обнимает даже чуть-чуть, и придерживает ее в своих объятиях. Ей приятно. Запах чистых волос. Прикосновение молодой кожи. Прикосновение.

Она не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то к ней прикасался. Даже держал за руку. Но ее тело, видимо, помнило.

– Ты выросла, – вдруг говорит ей Кармела.

– Хагит была девушкой Ури? – спрашивает Нина, потому что на записке возле входной двери, рядом с телефоном, крупными буквами написано: ««Хагит – минимаркет. Сын – Рои».

– Да, да. – Глаза Кармелы на мгновение оживают. – Была милашка, но совсем еще девчушка, и он хотел кого-нибудь покрасивей. Она просто пылала к нему любовью, с малых лет, но он был ярче нее и хотел чего-то большего.

«Правда жестока», – подумала Нина: если не завернуть ее в вежливую пленку – мол, так говорить некрасиво. Это пугает.

Рои просыпается в смятении от того, что она ему приснилась и во сне он пытался смахнуть волосы с ее глаз и снова в них заглянуть. Он вспоминает ресницы ее опущенных глаз. Ресницы почти прозрачные. Глупо, что он столько думает о ней, не может выбросить ее из головы, ведь он и видел-то ее всего пару минут, а теперь вот пытается найти какой-то подходящий предлог, чтобы снова с ней встретиться. Хоть на минутку. Понять, что между ними было. Он позвонит спросить про мышку, которую она ищет, и если она ее не нашла, то отдаст свою. Сам он мышкой вообще не пользуется. Он валяется в кровати с ноутбуком и телефоном, так гораздо удобнее. Иногда он поднимает голову и обнаруживает, что часами просматривал сайты с идиотскими шутками и глупыми видео. Он спросит о мышке, а потом можно предложить ей куда-то сходить, но это слишком уж быстро, может показаться, что он чересчур старается. Они ведь не то чтобы знакомы, и что-то с ней планировать – полный абсурд, небось через неделю она уже возвращается в Америку. И, блин, с какого это перепугу он не может выбросить ее из головы? Рои придумает, чего им не хватает или что забыл принести из минимаркета, что-нибудь наплетет. Притащит и не возьмет за это денег.

«Это в счет не включай, это другу Рои», – говорила Хагит кассирше, когда сын приходил из школы с другом. Скольких друзей он потерял, когда узнавал, что они тащились за ним после школы только для того, чтобы вместе зайти в мамин минимаркет и что-нибудь там отхапать. Хагит не обращала внимания на тех, кто был достаточно деликатен и брал штучку-две, не больше. Но были и те, кто считал, что это «шведский стол». То была проверка личности для учеников начальной школы. И его мама была права. Те, что проявляли уважение, не хватали все подряд и были рады получить мороженое или шоколадный батончик, оказались и в дальнейшем порядочными и продолжали поддерживать с ним хорошие отношения. И он с ними ладил. Его бесило, что Хагит почти всегда оказывалась права, и его смущало, что все ее знали, что она была неотрывной частью района. «А-а, так ты сын Хагит», – говорили соседи, думая, что его знают.

– Ты разве не наметил себе какое-то послеармейское путешествие? – спросила его Хагит, но его вовсе не тянуло отправляться в дальние страны. Все время армейской службы он скучал по дому и по уединенности своей комнаты. Целых три года он круглые сутки толкался в гуще людей, и этого с лихвой хватило. Рои видел, что мама волнуется, хочет, чтобы он вел более активную светскую жизнь, но он никогда таким не был, а те немногие приятели, что у него есть, разбросаны кто где: двое – в долгом послеармейском путешествии, еще один – в университете в Беэр-Шеве. Он наслаждается тишиной, и ему нравятся занятия в университете, которые удивили его тем, что оказались совсем не такими, как он ожидал. Непохожими на школу. Здесь он мог затеряться в толпе студентов, посещающих огромные вводные курсы для первокурсников. Ему нравилось наблюдать за всем со стороны. Он уже начал узнавать лица, в основном на занятиях, проводимых ассистентами преподавателя, там, где все разделены на небольшие группы. Очень скоро он к каждому из них уже приклеил ярлык. Клоун, которому надо всех смешить. Почемучка, у кого всегда куча вопросов. Спорщик. И он, что всегда был послушным мальчиком, вдруг понял, что теперь может решить, кем хочет стать – крутым пацаном или хорошим парнишкой. Он стал отращивать волосы все длиннее, длиннее и длиннее. Мама давит, что пора подстричься, но ему наплевать. Он ненавидел армейскую стрижку, чувствовал себя слишком оголенным, и теперь его мягкие кудри ласкают его и щекочут затылок.

И Рои думает о прикосновении к ее волосам, пытается представить, как гладит их, гладит ее, приподнимает подбородок и смотрит ей в глаза.

Он бросает взгляд на часы. Слишком рано звонить Кармеле. Знал бы он номер Даны, написал бы ей, что принесет мышку. Но у него духу не хватило спросить ее номер.

Рои смеется над собой. Делает из мухи слона. Она ведь ребенок, слишком для него молода. Он к ребенку приставать не станет. Ей лет пятнадцать, да вроде тянет на семнадцать или восемнадцать, но в наши дни не поймешь. Девчонки такие развитые. А его ровесницы ведут себя порой так по-детски.

Он колеблется, стоит ли рассказать маме. Многие годы они с ней танцевали осторожное танго. Он знает все о ней, а она знает все о нем, за исключением нескольких маленьких секретов, которые они держат при себе. Ничего особо драматичного. Но сейчас у него в руках бомба. Потому что он знает: Хагит была бы счастлива услышать от него про какую-то девушку. Очень счастлива. Она все время пытается его сосватать, и, может, именно поэтому он не хочет ей рассказывать. Каждый раз, когда он решает что-то от нее скрыть, он вспоминает про Аиду с ее зелеными глазами и знает, что его мама была счастлива, когда та перестала работать в минимаркете. Она убирала и в доме Кармелы и каждый раз, вернувшись от нее, говорила: «Как они все могли ее бросить? Как? Кармела – такая добрая душа, а они оставили ее совсем одну. Она этого не заслуживает».

С тех пор, как ушла Аида, в квартире у Кармелы дикая грязь и духота, и он рад, что она теперь не одна.

– А ты знаешь, что несколько месяцев назад Аида родила девочку? – не так давно спросила его Хагит.

И Рои вспомнил, как в ее последний день в минимаркете он подошел пожать ей руку и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и это его смутило, а она приблизилась и шепнула ему на ухо: «Я арабка, по арабке не плачут», и в тот раз вместо того, чтобы рассмеяться над шуткой, он обнял ее, и у обоих слезы смешались со смехом. Он подумал обо всех тех годах, что она была с ними, и вот Аида уже замужем и родила, а он все еще не знает, чего хочет от жизни.

Ему бы нужно спросить у мамы, кто убирает квартиру Кармелы, но он этого не сделал. Потому что кто об этом думает? Теперь на них работает эритреец Саси, и, похоже, Рои ему не по сердцу. Возможно, армейская форма, в которой в последние несколько лет Рои приезжал домой, наводила на него страх. Может, получил травму в Эритрее, может, его где-то преследовали. А его мама весь день разговаривала по телефону с организацией, которая защищает права рабочих-иммигрантов, и все время выбивала деньги в помощь этому Саси, и, прошу прощения, неприятно это признать, но чем больше она ему помогала, тем злее он становился и тем заметнее удлинялся поток его жалоб. И его сердитый взгляд еще и напоминал Рои про то, как злобно смотрели на них молодые палестинцы, когда он и товарищи по подразделению заходили в их деревни. Тот самый взгляд. Какой бывает у парней в этом возрасте, когда у них взыграл тестостерон. Возраст сразу после отрочества, у которого на самом деле нет названия. Возраст, в каком когда-то люди вступали в брак. Вот Аида с Хуссейном в этом возрасте и поженились и сейчас пытаются заработать на жизнь, без разрешения надстраивают еще один этаж к дому ее родителей. Именно поэтому на улице, ведущей к главной дороге, вырос ряд зияющих прямоугольников, в которых когда-нибудь появятся окна, а сейчас они создают иллюзию незавершенности, хотя внутри здание полностью закончено. С каким уважением встретили их с Хагит, когда они пришли на свадьбу! И ему было странно увидеть Аиду такой – в традиционном платье и с головным убором, избегающей его взгляда.

Сейчас он немного скучает по ней, да и по тому долгому лету перед армией, когда он проводил дни в минимаркете, а ночи – за PlayStation, и они с Аидой расставляли на полках товары и оформляли заказы, и он начал заниматься доставкой. «Если мы снимем бесплатную доставку, – объяснила мама ему, а на самом деле самой себе, – это будет конец. Они нас заживо съедят». Под словом «они» скрывается большой супермаркет «Экспресс», что на углу. Так с горечью объясняла она. Она их ненавидела. «У нас нет выбора, – добавила она в какой-то момент, – придется делать скидки».

– Ты еще и членскую карточку введешь, – сказала Хагит ее мать.

– Точно, – ответила Хагит.

– Но это же сеть продуктовых магазинов, а мы просто лавчонка.

– Никакая мы не лавчонка! – закричала Хагит. – Посмотри, какая она большая, у нас минимаркет!

И это слово «минимаркет» она выкрикнула так громко, как только могла. С тех пор, как она завладела магазином, раньше принадлежавшим Ицику, и помещением, которое раньше было киоском сапожника, – она уже и не помнит, кто был последним его хозяином, – сломала стены и сделала ремонт, она настаивала на том, чтобы люди говорили «минимаркет», и хотела сменить вывеску. И сколько споров по этому поводу было у нее с бабушкой!

– Это больше не бакалейная лавка Леви! – говорила она ей. А мать ей отвечала:

– Ты своего отца не стирай, это некрасиво! – Но Хагит уже прилепилась к названию, предложенному ей клиентом, работником рекламного агентства: «Минимаркет Хагит». И в один прекрасный день она просто сменила вывеску. А потом рассказала об этом матери, которая, к ее удивлению, сказала:

– Если на благо бизнеса, так что угодно!

Потому что, в конце концов, так это у предпринимателей. Бизнес – во главе угла.

Он встает, чтобы сходить в туалет. Начинает светать, а Хагит уже с кофе и сигаретой на балконе.

– Чего ты не спишь?! – спрашивает она.

– Я сплю. Тебе померещилось, – говорит он и возвращается в свою комнату.

– Рои! – вдруг слышит он ее крик. – Как там Кармела?

– Все в порядке. С ней ее внучка.

– Правда?! – кричит Хагит. – Дана здесь? А Итамар?

– Не знаю, – отвечает Рои.

– Да ладно тебе! – Хагит внезапно вырастает в проеме его двери, за секунду до того, как он наденет наушники и снова заснет, и с удивлением, смешанным с глубоким потрясением, спрашивает: – Ты что, не спросил?!

– Нет, – спокойно отвечает он.

– Эти мальчишки… – говорит она, в отчаянии качая головой.

– Прости, мам, – говорит он.

– Не могу поверить, что ты не спросил, – говорит она. – Ты ведь на праздник денег не брал, верно?

Она смотрит на него и тут же все понимает.

– Не могу поверить! – говорит она. – Ты взял!

– Она настояла! – оправдывается он. – Кроме того, я сказал ей, что принесу им мышь для компа.

– Ладно, тогда, когда завтра туда пойдешь, спроси про Итамара.

– А что, он был секси?

– Прекрати, Рои! – вспыхивает она, а потом смеется. – Так с матерью не разговаривают.

– Значит, секси, – смеется Рои.

Ирену будит стук в дверь, и она садится. Затем замирает. Ожидая услышать, продолжится ли стук, к ней ли стучатся или к кому-то из соседей. А может, ей просто приснилось. Ночь у нее была беспокойная; она то задремывала, то просыпалась, вставала и засыпала снова, а сейчас уже почти семь. Ей нужно спешить. В полвосьмого она должна быть у матери Тальки. Как это случилось? Она вскакивает с кровати. Ирена в жизни не вставала так поздно. Блин, этот праздник и отпуск, который тянется уже целую неделю, все перевернули. Скорее бы они уже закончились! И тяжко ей это одиночество без Нины. Еще счастье, что Талькина мамаша попросила ее помочь пару дней посидеть с дочкой. Так все же легче пережить хоть часть этой отпускной недели. Вчера она отправилась в торговый центр, чтобы поискать Нинину подругу, попытаться ее разговорить, что-то из нее вытащить. Она пошла к менеджеру ее магазина, который сразу понял, о ком речь. Он кипел от злости и объяснил, что уволил ее, эту хамку, которая уперлась, что хочет съездить в Эйлат – в праздничную-то неделю!

– Когда она больше всего нужна мне здесь. Посмотрите, госпожа, сколько в магазине покупателей, а я один. В этом городе ей уже работу не найти, вот увидите. Всем расскажу, как Миталь меня подставила на каникулах, чтобы помчаться за своими подружками. Вот ее телефон. – Он написал его на листке бумаги и добавил: – Передайте ей, пусть остается в Эйлате, здесь ей искать нечего.

– Она ведь старшеклассница, – попыталась Ирена защитить Миталь, хотя терпеть ее не могла. – Вы же знаете, какие они в этом возрасте. Одна развлекуха на уме.

– Я не ночной клуб, – сказал он, и Ирена подумала, что, может, Миталь и права, ей еще много лет быть усердной работницей и печься о жалованье, а сейчас пускай себе едет в Эйлат да жарится там с подружками на морском берегу. Ирена не могла поверить, что так думает, и улыбнулась про себя тому, как же она изменилась. Когда-то поездка в Эйлат казалась ей пустейшей тратой времени. А сегодня это выглядит как сама жизнь. Жизнь, которую она профукала.

Миталь ответила на звонок и сказала:

– Я не знаю, где она. Абсолютно. Нет, она не выходила со мной на связь. Не волнуйтесь за нее, уверена, где-нибудь оттягивается. Я в Эйлате. Нас тут несколько девчонок. Мы послали ей сообщение, но она не ответила. Может, телефон потеряла.

Она заканчивает чистить зубы, и тут снова раздается стук в дверь. Это не было ошибкой. Ей не почудилось. Но кто мог прийти сюда раньше семи утра? Может быть, это Нина? Но зачем Нине стучать, если у нее есть ключ? Еще один стук в дверь. Сильный, очень сильный.

– Минутку! – кричит она. – Кто там?

Пока идет к двери, застегивает молнию на брюках и спрашивает:

– Кто это? Нина? – И кричит: – Нинуля?

Перед тем как повернуть ключ, Ирена видит его в глазок. Но слишком поздно. Она уже открыла дверь.

И он в ее гостиной.

– Где она? – спрашивает она крупного мужика, который вошел в ее дом так, будто это он здесь хозяин.

– Давайте не играть в эти игры, – говорит он, довольный тем, что выбрал для прихода подходящее время. Ранним утром человека легче всего застать врасплох. Еще лучше, если бы он ее разбудил, но сегодня утром ему самому было трудно подняться. Слишком много мыслей не давало ночью уснуть.

– Где Нина? – спрашивает он.

– Что? – испуганно спрашивает Ирена, собирая остатки еды в гостиной, стесняясь беспорядка. Она и представить себе не могла, что кто-то ни с того ни с сего здесь объявится.

Он понимает, что должен начать по-другому.

– Здравствуйте, госпожа Шестакова, – говорит он, протягивая руку. – Приятно познакомиться. Меня зовут Давид, но все зовут меня Джонни. Вы так всегда встречаете гостей? Кофе не предложите? Или печенье?

Ирена парализована. Стоит, держа в руках собранные тарелки и не может выдавить из себя ни слова. Он крутится по гостиной, трогает разные предметы. Она выходит из оцепенения и идет на кухню вскипятить воду. В течение многих лет в ее доме не было ни единого чужака. Чужого мужчины. Бывали друзья Нины, но ни один мужчина никогда не оставался с ней наедине. От напряжения она покрывается испариной, скоро на блузке под мышками появятся пятна пота. Она делает глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Старается контролировать голос, чтобы не закричать, и спрашивает:

– Какой кофе предпочитаете?

– Турецкий. Крепкий.

– У меня такого нет. Растворимый или чай?

– Диетическая кола?

– Есть обычная.

– Тогда обычную.

Ирена приносит бутылку и стакан. Она вся зажата, такой громадина-мужик с пронзительным взглядом в ее гостиной.

– Мне подождать ее здесь? – спрашивает Шмуэли. – Вы знаете, когда она вернется?

– Что вы имеете в виду? Она не с вами?

– Нет. – Этот вопрос явно его удивил. – Я уже и не знаю, не видал ее дней десять, может пару недель. Где она?

– Она здесь не появлялась с тех пор, как вы… как вы оба… – Ирена пытается понять, о чем он говорит. Нина уехала с ним. Чтобы быть с ним. Она с ним. Это то, что ей известно в течение всех этих дней. Почему он пришел сюда ее разыскивать? Это она, Ирена, должна была отправиться к нему на поиски Нины. Именно это она и планировала сделать. Ее сбивает с ног, все не так, перевернуто с ног на голову.

– Значит, я подожду ее здесь, – говорит Шмуэли. – Когда, по вашему мнению, она вернется?

– Да где она?

– Не играйте со мной в кошки-мышки, – мягко говорит он, с улыбкой садится в кресло и кладет ноги на журнальный столик.

– Я беспокоюсь о ней, – почти шепчет Ирена. – Жутко беспокоюсь. Где она?

– Откуда мне знать?

– Она ведь поехала с вами.

– Со мной?! – Он усмехается. – С какой стати?!

– Я кучу раз видела, как вы забирали ее с собой. Все ее подруги… – Она замолкает.

«Не следует столько болтать. Слушай и помалкивай, – говорит она себе. – Постарайся понять, что стоит за приходом этого ублюдка. Тогда узнаешь, где она».

– Да, мы как-то пару раз с ней встретились. – Он улыбается. – Она на мне как помешалась, может, комплекс из-за того, что у нее нет отца. Повсюду за мной гонялась. Ну сколько мужчина может отказывать девушке, которая так вот себя предлагает? Я ей сказал, что слишком для нее стар, но она влюбилась. Может, ей нравились развлечения, никто никогда, как я, ее не баловал. Кто-нибудь когда-нибудь приглашал ее в сьют в отеле? В ресторан в Тель-Авиве, где она может заказать все, что захочет, и все спрашивают, нравится ли ей и получает ли она удовольствие? Вы когда-нибудь ходили с ней в торговый центр и говорили: «Бери все, что душа пожелает»? – спрашивает он, оглядывая Ирену с головы до ног, гадая, будет ли Нина через двадцать лет на нее похожа. На ту, кого жизнь швырнула в кювет. – Вас кто-нибудь когда-нибудь так баловал? Вы ведь тоже этого заслуживаете.

– Где Нина? – снова спрашивает Ирена и в шоке, раскачиваясь всем телом, как в молитве, мысленно спрашивает это снова и снова. Что он говорит, этот мужик? Она пытается понять, откуда в нем столько зла. Нет в ее жизни ни единой болячки или раны, которую бы он не задел, не ковырнул и не разбередил до крови. У нее нет отца. Нет денег. Но она напоминает себе, что сейчас не время обижаться. Позже она сообразит план мести, она сожжет его дом.

«Но сейчас слушай, – говорит она себе. – Слушай. Он не просто так ищет Нину. Он пытается вместе с тобой переписать свою историю с Ниной. Пытается впарить тебе мысль, что она его преследовала. Попытайся понять почему. Он боится. Он чем-то обеспокоен. Иначе бы сюда не приперся».

– Последний раз, когда она отсюда уехала, это было с вами, – говорит Ирена.

– Это когда? – спрашивает Шмуэли, делая вид, что пытается вспомнить. – В тот день, когда она с вами поссорилась? Когда она заявила, что в жизни сюда не вернется? Когда же это было? Еще до Песаха, больше чем две недели назад, верно? Я сказал ей, что это касается только вас двоих и я в это не вмешиваюсь. И я вас не знаю, госпожа Шестакова, я не имею к этому никакого отношения. Она была очень на вас зла. По-настоящему. Сказала, что никогда вас не простит. Это был тяжелый для нее день, я тогда сказал ей, что хочу с ней порвать, что больше не могу. Она спустилась с чемоданом, и я понял, что у нее в голове какие-то фантазии. У меня жена и дочки, и я должен быть с ними. Моя жена уже начала слышать то, чего ей слышать нельзя, а Нина посреди дня выходит на улицу с чемоданом, будто что? Собирается запихнуть чемодан в мою машину, чтобы все увидали и пошли трепаться? Это мне не подходит. Абсолютно. И как она рыдала, эта ваша дочь, как умоляла меня, целовала, гладила, готова была на все на свете, даже попыталась меня ударить! – И он чересчур громко расхохотался, обнажая чересчур белые и чересчур новые зубы.

Но она… все было не так. Ирена пытается восстановить в памяти события этих двух недель. Внезапно все выглядит по-другому.

– Она вам заявила, что в жизни сюда не вернется, так ведь? – спрашивает Шмуэли, глядя на нее так, будто сочувствует. – По ее словам, она вам заявила и решила, что придет спать ко мне, но я ей сказал: солнышко, у меня ты ночевать не можешь, у меня есть жена и дочки. Поэтому я посадил ее в такси и дал ей денег на гостиницу в Тель-Авиве. И все. С тех пор я ее не видел.

Ирена тяжело дышит, пытаясь переварить его слова, а Шмуэли продолжает:

– Я вдруг забеспокоился, подумал, вдруг у нее кончились деньги, поэтому попытался до нее дозвониться, но она не ответила. И перед праздником я снова попытался с ней связаться, но ничего не вышло. Поэтому я пришел узнать, все ли в порядке. Это ничего, что я пришел? Я о ней беспокоюсь. Нина была так расстроена. В конце концов, у девочки нет отца, который мог бы о ней позаботиться.

Ирена не верит своим ушам. Неужели ее девочка осталась одна в большом городе только из-за того, что она ей сказала, только из-за одной ссоры? Этого не может быть. Она бы вернулась. Несомненно. А может, и нет. Она такая упертая, эта Нина. Сильная. Никогда не покажет, что ей тяжело. Но что она делает совсем одна в Тель-Авиве? Где она спала, когда закончились деньги? Море вопросов грозило захлестнуть Ирену с головой.

– Так как же вы с ней провели седер?

– Ее здесь не было, – говорит Ирена, и сердце бешено колотится в груди. Она обязана поговорить с полицейской. Ее Нина, помогите! Она все им расскажет. Только бы уж он поскорее убрался.

– Где Нина? – бормочет она.

– Вот именно, я тоже себя об этом спрашиваю, – говорит Шмуэли, и правда в том, что сейчас и он обеспокоен. Черт. Он не сомневался, что она здесь.

– Что ты с ней сделал? – шепчет Ирена, глядя ему в глаза. – Что ты с ней сделал?

– Успокойтесь, госпожа Шестакова, – шепчет он. – Ваша дочь две недели с вами не разговаривает, а вы не спрашиваете, где она? Не проявляете интереса? Вы меня и правда удивляете. Моя мать перевернула бы мир вверх ногами, чтобы меня найти. А сейчас я пришел, и вы притворяетесь, что волнуетесь?

Ирена его не слушает.

– В какую гостиницу ты ее отправил?

– Я велел ей самой выбрать гостиницу, – пожимает плечами Шмуэли. – Понятия не имею, что она решила.

Он начинает верить, что ее здесь нет. Он чует исходящий от этой женщины страх. Она не лжет и действительно не знает, где девчонка. Он глядит на Ирену, видит следы ее красоты – высокие скулы, светлые глаза и кожу, – которые, если добавить чуть больше косметики и чуть меньше запущенности, все еще могли бы кого-то очаровать… Вот от чего Нина хотела убежать. От этой запущенности. На мгновение ему становится грустно из-за этой девчушки. Она и правда вскружила ему голову. Жаль, что у него это так быстро проходит. Как только девушка становится его, он теряет к ней интерес. Это его болезнь. И с каждой девчонкой интервал между вспышкой и охлаждением становится все короче. Но он пришел сюда не из-за этой муры. Он обязан ее найти, убедиться, что она не проболтается. Какая дурацкая, никчемная заморочка!

– Она звонила? – спрашивает он.

– Нет. Просто скажи мне, что с ней все в порядке, – умоляет Ирена, обливаясь потом.

– Не знаю я. Мне кажется, вы неверно ее воспитали, – говорит он с улыбкой. – Вот почему дочь и сбегает от своей матери.

Потом он придвигается к Ирене, проводит рукой по ее щеке, спускается к шее, а затем и к ложбинке между грудей.

– Когда придет домой, скажите ей, чтобы держала рот на замке. Я знаю, что до сих пор вам не удавалось на нее влиять, но, может, на сей раз у вас получится. Вы не настолько глупы. Не так глупы, как ваша дочь. Так что скажите ей.

Шмуэли на шаг отступает, проверяет, какое впечатление его слова произвели на Ирену. Будто это новое платье, которое она надела. И тут он замечает на столе ее телефон.

Он протягивает руку и его берет.

– Какой код? – спрашивает он Ирену.

Она непонимающе на него смотрит.

– Чтобы разблокировать телефон, госпожа. Какой код?

Ирена ему говорит.

– С прошедшим праздником, госпожа, – говорит Шмуэли. Он открывает дверь, на пороге оборачивается и добавляет: – И в полицию не ходите. Жаль и ее, и вас. Очень жаль.

И уходит.

Ирена сидит, как носок, забытый в стиральной машинке. Не в силах понять, как все это случилось. И где Нина? Как он мог отправить ее в Тель-Авив? И как она теперь ее найдет? Она обещала прийти присмотреть за Талькой, но опаздывает. Никто в детсаду не должен об этом знать, хотя есть и другие сотрудницы, которые во время каникул в частном порядке присматривают за детьми. Шоши это не нравится. Но Талька уже большая, и Ирену беспокоит, что она может рассказать. Она скажет ее матери, что все, это в последний раз. Было глупо соглашаться. Она не должна рисковать своей работой в детсаду.

Ирена берет сумку и сует в нее руку в поисках телефона. На столе его нет. Она понимает, что его забрал он. Ее телефон у Шмуэли. И тут до нее доходит. Если Нина ей позвонит, ответит он. Так он и найдет ее, Нину. Прежде, чем это сделает она. Он доберется до Нины раньше нее. Чего он от нее хочет? И почему?

Ирена обливается слезами, падает на пол, колотит по нему руками и бормочет:

– Нина, моя Ниночка. Моя Ниночка.

Каждые несколько минут Нина вспоминает лицо Леонида из той ночи и из телевизора, то, как полиция обратилась к общественности за помощью – чтобы любой, кому что-то об этом известно, им позвонил, и каждый раз, когда она об этом вспоминает, у нее ком в горле и испарина от страха. Она достает из шкафчика остатки моющих средств – проверить, чего не хватает, и их резкий запах напоминает ей про облако запахов, которое окутывало Ирену всякий раз, как она возвращалась с работы. И вспоминает, как бабушка старалась навести порядок в их квартирке, чтобы облегчить работу маме, и как сама она, когда была маленькой, ей помогала, чтобы удивить маму, которая придет и просто рухнет на диван. А потом, когда бабушки не стало, все стало таким печальным. И Нина была еще слишком мала, чтобы оставаться без присмотра в праздничные каникулы, а для Ирены это был самый напряг, потому что ни одна из хозяек, на которых она работала, не хотела освободить ее хоть на минуту, поэтому она брала ее с собой на работу. Все они соглашались на то, чтобы и девочка тоже пришла, лишь бы Ирена убиралась. И некоторые из них с ней заигрывали, а другие не замечали. А некоторых вообще не было дома, и тогда они вдвоем по-настоящему радовались. Они вместе ехали в автобусе, и Ирена позволяла ей нажать на кнопку, которая оповещает водителя, что пассажир хочет выйти, а потом они гуляли по новому району и заходили в большие квартиры, ключи от которых были у мамы. Нина представляла себе, что ее мать может открыть любой дом своей огромной связкой ключей.

«А здесь ты бывала?» – иногда спрашивала она, когда автобус проезжал мимо красивых домов, и мама отвечала, что нет, пока однажды не наклонилась к ней и не сказала: «В этом доме я бывала. Но там живет плохой человек. И я туда не вернулась».

Нина не спросила, что такое плохой человек, но после этого она всегда волновалась за маму, ждала, когда та вернется с работы.

«Не хочу, чтобы ты работала на плохих людей», – сказала она ей.

«Она мешать не будет», – всегда говорила Ирена, когда они заходили внутрь, слегка подчеркивая свой акцент, а она, Нина, невинно открывала глазки, чтобы они не заметили, как сильно она это любит. Любит бродить по чужим домам, рассматривать всякие вещи и узнавать о людях, которые там живут. Узнавать детей, которые там живут, на основании того, что мама вытащила из-под кровати. Иногда, когда они заходили в детские комнаты, полные всякой всячины, она думала, что, если что-нибудь оттуда возьмет, они и не заметят, но она не осмеливалась. «Ты ни к чему не прикасаешься, ясно? – предостерегала ее Ирена. – Речь идет о нашей репутации. Это моя работа».

Нина пыталась ей помочь, но Ирена всегда говорила: «Это моя работа» – и просила ее рисовать. Когда Нина стала постарше, она часто говорила ей: «Делай уроки». Нине уроки делать не хотелось, ей хотелось помогать маме. Чтобы той было полегче. Чтобы потом, придя домой, она не прикладывала грелку к месту между спиной и попой. К тому месту, где болит. «Вот когда вырастешь, сможешь мне помогать. А сейчас будешь только мешать», – говорила Ирена, но, когда Нина немного подросла и смогла помогать, мама перестала брать ее на работу. «Все, – сказала ей Ирена, – ты уже достаточно взрослая, чтобы оставаться одной». Нина все равно попросилась с ней сходить; одной оставаться было страшно. «Тебе нужно закончить работу, которую тебе задали на каникулы», – ответила Ирена, но Нина знала, что это всего лишь отговорка. Только много позже она поняла, что Ирена не хочет, чтобы дочь видела, как она убирает, слышала, как с ней разговаривают хозяйки. Не всегда уважительно. Когда Нина в первый раз осталась одна, ей стало страшно. Она не привыкла по утрам оставаться дома на столько часов одна. Она каждую минуту проверяла, заперта ли дверь. Но постепенно она освоилась. И ей даже понравилось быть одной. Несколько раз, во время каникул между шестым и седьмым классами, Ирена спросила ее: «Может, пригласишь в гости какую-нибудь подружку?» Нина удивилась. Об этом она не подумала. Когда она была маленькой и все девочки приглашали своих подружек, ей приглашать их к себе домой не хотелось. Они такие крикливые и другие, а мама такая усталая.

«Ты незнакомым людям дверь не открывай!» – предупреждала ее Ирена, и однажды один мужчина долго с ней спорил. Говорил, что его попросила прийти ее мама. Нина дверь ему не открыла. А потом мама сказала, что это был зять соседки Михаль, который пришел что-то проверить в ванной, и она правильно сделала, что его не впустила. «Всегда лучше быть чересчур осторожной».

В то лето Нина решила, что все, в среднюю школу она пойдет по-другому. Она будет другой, и у нее появятся подруги, она уже взрослая, и больше не нужно все время держаться за мамину юбку, хватит. Но она не знала, что это будет намного сложнее, чем ей виделось. Оказалось, что нужно вникнуть в то, как они разговаривают, одеваются и что делают. Ей пришлось некоторое время за ними понаблюдать, прежде чем она это ухватила. Она поняла, что ключ к успеху – это мальчишки. С мальчишками ей было легко, она с ними ладила, они были не такими сложными, как девчонки. А потом девчонки и вовсе начали шептаться о ней за спиной, потому что она ладила с мальчишками, и в то же время они пытались с ней сблизиться, и за последние два года она действительно поняла, как это сделать, как стать популярной. Она стала королевой школы. И мальчики начали отдаляться. Она больше не была в их лиге. А когда машина Шмуэли стала ждать ее у ворот школы, чтобы забрать в конце учебного дня, так уж и вообще…

Ее мама была скупа на слова. Да и обниматься не шибко любила. Нина поняла это, только когда стала постарше и начала ходить в гости к своим подружкам. В их шумные дома, где всегда включен телевизор, и мамы кричат, и братья ссорятся с сестрами. Один что-то отобрал у другого, а тот взъелся на этого. И они дубасят друг друга. А Нина всякий раз замирала. Потому что ей было непривычно смотреть на то, как эти споры вдруг вскипают и за минуту перерастают в крикливые разборки и потасовки с воплями, пинками и дерганьем за волосы, а мать из другой комнаты кричит: «Тихо вы!», или «Да уступи ты ему!», или «Да позволь ты ей!», а то просто: «Кончайте уже этот галдеж!» – и никогда их не разнимает, разве что возникала ситуация с потенциально необратимыми травмами или одна из сторон была действительно старше другой.

Ей так захотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поругаться. Чтобы он на нее поорал. Просто чтобы не было этой тишины. И она начала говорить, все рассказывать маме. Все. Сперва про учителей и учебу, а потом про всех ребят в классе, про девчонок и про мальчишек, а затем она начала ходить в гости к подружкам и рассказывать о том, что видела в других домах. Она спрашивала свою мать, как прошел ее день, и Ирена отвечала, что нечего рассказывать.

Нина снова и снова донимала Ирену, требовала прекратить уборку в домах, потому что та способна на гораздо большее, мол, хватит уже себя убивать. В первый раз Ирена была потрясена и не могла решить, радоваться ли ей, что Нина так похвально о ней думает, или обижаться и злиться на то, что Нина не ценит, как многим она ради нее жертвует. Это стало у Нины навязчивой идеей. Она без конца возвращалась к этой теме. И начались ссоры. «Не пытайся управлять моей жизнью», – сказала она Нине, на что та ответила: «Ты моей управляешь, значит, и мне тоже можно», и Ирена сказала: «Не наглей!» Все продолжалось до того момента, когда Нина сказала ей: «Тебе вроде бы и правда нравится быть уборщицей, потому что попробовать что-то другое ты боишься». Ирена не могла поверить, что Нина такое произнесла, что она так думает. Ей стало так больно, что она даже голоса не повысила. Просто развернулась и вышла из комнаты. И Нина побежала за ней, но Ирена захлопнула перед ее носом дверь в свою крошечную спальню. На балкончик, который рабочий соседа Хаима за полцены отгородил, когда Ирена поняла, почему Нина не приглашает подруг. «Подруги приходят посидеть в комнатах своих подруг», – объяснила ей Нина, но не стала говорить о том, как в классе перешептывались после того, как Роми с Моран, побывав у нее в гостях, рассказали, что у Нины даже своей комнаты нет и она спит со своей мамой.

«Не у всех есть своя комната», – сказала ей Ирена, и Нина объяснила, что можно делить комнату с братом или сестрой, но уж точно не с родителями.

И все. Ирена решила, что пришло время разделить комнаты. Ради Нины.

Они перенесли стиральную машинку в ванную и закрыли рабочий балкончик, чтобы Ирена могла там спать.

Ирена никогда не признавалась, что ей там очень приятно. Одной. В тишине. Не слушая каждый Нинин вздох. Не просыпаясь от каждого ее шевеления. И испытывая удивление от того, что начала ощущать собственное тело. Будто оно пробудилось к жизни. Однажды она даже проснулась после приятного сна и увидела, что гладит себя. Это ее рассмешило. И она подумала, что, возможно, это как-то связано с новым соседом. Тем, что открыл «Кафе-кафе» в торговом центре. Он весь день там беседует с официантками. И у него снаружи стоит столик, они с приятелями постоянно сидят там и курят. Говорят, он недавно развелся. Может, из-за официанток.