Кармела стоит в кухне и очень медленно очищает от кожуры огурец, кладет его на разделочную доску и нарезает ломтиками. Перекладывает ломтики на тарелку, чуть-чуть посыпает солью и открывает холодильник, чтобы достать йогурт. Последний йогурт.

Нина стоит в дверях кухни и наблюдает за ней. В горле сухо, и хочется пить. И еще хочется кому-нибудь позвонить, обсудить, что делать дальше, даже просто услышать знакомый дружеский голос. Но звонить некому. Кому она вообще может рассказать о том, что произошло? И без своего телефона она не помнит ни одного номера, кроме номера мамы. А ей она не позвонит. Да и никому другому тоже. Джонни после вчерашнего, разумеется, стремится ее разыскать. И если найдет, ей конец. Она же видела, что происходит, когда он на кого-то зол. Без телефона в руке она чувствует себя так, будто лишилась конечности. Она как спятила, когда он его у нее отобрал. Да, у нее зависимость, а у кого ее нет?

В начале, стоило ей прийти в квартиру, он тут же забирал у нее из рук телефон и проверял, не отправляла ли она кому-то сообщений. Имена мальчиков запрещены. Посылать фотки тоже запрещено. И Нина ничего не писала. Не ответила ни одной из подруг, которые хотели знать, где она и что делает. Все они были уверены, что он увез ее за границу, может в Париж, и она искала в интернете информацию о Париже, чтобы было что им рассказать, но однажды Миталь написала ей, что видела Джонни в торговом центре и что пусть расскажет, где она крутится и зачем вешает им лапшу на уши. И когда она поняла, что слухи о ней уже разлетелись повсюду, она им написала, что находится в Тель-Авиве, что все здесь офигенно и что такой квартиры и такого места они в жизни не видели. Они попросили ее прислать фотографии, и она сделала два снимка, на одном – гостиная, а на другом – море, и она сняла их таким образом, что все выглядело в миллион раз более гламурно и потрясающе, чем было на самом деле, потому что на самом деле это была просто очень белая и пустая квартира. И послала. А потом вдруг запаниковала и тут же удалила и снимки, и весь рассказ. И написала Миталь, чтобы никому их не показывала, и Миталь поклялась, что не будет их скачивать, а Нина удалила и эти сообщения.

– Что это я проверяю? – рассмеялся он на четвертый день, когда пришел и снова увидел, что ей никто не писал. – Да кто тебя будет искать, кроме меня? Кто? Никто. У тебя никого нет, да ты и не хочешь, верно? Ты – моя. Верно, детка? Только моя.

Как только он ушел, она схватила свой телефон и увидела в соцсетях своих подруг на пасхальных каникулах: они встречаются в торговом центре и выкладывают селфи, как будто это кому-то интересно. Только Миталь жаловалась на то, что она работает, пока другие отрываются по полной. Когда все они в пятницу тусовались, она увидела на фотографиях, что Михаил один, Ной рядом нет, и ее разозлило, что это ее волнует.

А потом девчонки пошли жаловаться на дни, забитые подготовкой к важному экзамену по биологии, который им впихнули в середину каникул, и она подумала, что учителя удивятся, почему она не явилась и куда исчезла. Может, даже позвонят ее маме. И что скажет мама? И что сама она скажет своей классной руководительнице Галит, которая так в нее верила и так в ней разочаруется?

– Это на тебя не похоже, – сказала она Нине, когда та в очередной раз опоздала в школу, заснула на уроке и с трудом сдала контрольную по математике. – Ты умница, перед тобой все двери открыты, посмотри, как все парни на тебя смотрят и как девушки тобой восхищаются, что тебе еще нужно? Все остальное может подождать. Все. Сперва сдай экзамены, а потом уже всякие глупости.

И Нина промолчала. Она знала, что Галит права, но ее уже закрутил тот вихрь вещей, которые он покупал ей, дарил и делал для нее. Она попыталась сказать ему, что ей нужна какая-то передышка, но он возразил, что сейчас пасхальные каникулы и чего ей больше хочется – попусту здесь сохнуть или переехать в крутую квартиру в Тель-Авиве, где будут вечеринки и рестораны?

– А после каникул я привезу тебя взад, – сказал он, и она не стала исправлять его иврит. – Давай, покайфуем здесь месяцок, а после ты вернешься домой.

Она сказала, что не месяцок, а две недели. И Джонни ответил:

– Лады.

Но за последние несколько дней все изменилось. Изменился и он. И после того, как они вернулись от фотографа, он забрал у нее телефон в наказание за ее поведение.

– Получишь обратно в ночь седера, если будешь прилично себя вести, – сказал он ей, а она – вот идиотка! – вместо того, чтобы вести себя прилично, стала приставать, чтобы взял куда-то порасслабиться.

– Приволок ее к нам? – с улыбкой спросил тот дохляк, когда они спускались в лифте.

– Следи за языком! – сказал Джонни, и дохляк и молодой парень, который был с ними, замолкли. Она попыталась разрядить обстановку, стать милашкой, и улыбнулась, и погладила его – так хотела вернуть свой телефон и знала, что он отдаст, только если она будет веселой и обольстительной, с ним и его дружками. «Главное – не показывай ему, что злишься, – напомнила она себе, – завтра ты найдешь способ отсюда сбежать. Уж как-нибудь найдешь. Потому что так больше нельзя». И Джонни тель-авивский – абсолютно не ее Джонни. Только бы вернул телефон, со всем другим она справится.

И она играла в эту игру, когда самой от себя тошно, хихикала и покрывала его поцелуями. И когда они подошли к машине, Джонни сел рядом с молодым водителем, а она втиснулась на заднее сиденье между дохляком и другим мужиком, от которого несло сигаретами и который ей улыбался.

Они ехали и ехали, и, когда ярко освещенные многоквартирные здания с блестящими вестибюлями постепенно сменились на покосившиеся от старости дома, а по улицам стали разгуливать иностранные работяги, эти двое начали ее лапать. Водитель объяснил Шмуэли, что они запаздывают уже на две недели и что они не могут так вот взять и сорвать сделку, это выставит его в жутком свете. Все распалились, и пошла ругань, и тут машина остановилась. Шмуэли и тот мужик, что сидел рядом с ней, вышли из машины и направились к дому. Как раз в этот момент кто-то вышел из него, увидел их, испугался и пустился наутек, а они побежали следом. Молодой водитель присоединился к ним, и курильщик схватил парня, который пытался убежать. Шмуэли медленно подошел к нему, и парень упал на колени. Проезжающая машина осветила его лицо, и Нина увидела страх. Она в жизни не забудет его лица, его взгляда. Этого ужаса. Дохляк и молодой мужик поволокли его в переулок между домами, а Шмуэли последовал за ними.

Она обязана была сбежать в ту же секунду, но ее как парализовало. На улицу выскочила женщина на высоких каблуках и истошно заорала: «Леонид? Леонид!» И один из мужиков эту женщину схватил и попытался затащить во двор дома, но она вырвалась и с криками убежала.

Нина подходит к старушенции, трогает ее за плечо, и та от неожиданности вздрагивает.

– Доброе утро! – говорит Нина старушке, у которой на лице бурлящая река вопросительных знаков, будто она ищет в глазах Нины подсказку, а на губах застыла улыбка, и кажется, что где-то там, позади глаз, крутятся шестеренки, которые давно иступились, и машина работает со сбоями.

Внезапно Кармела выглядывает на улицу и говорит:

– Да уже вечереет.

Это пугает Нину. Эти старухи всегда считают, что кто-то их грабит. Она доложит полиции, что одна девица пыталась тут ее ограбить. И кому они поверят? Конечно же, старухе с ее дурацкой улыбкой. Наверняка. Надо бы убраться отсюда подобру-поздорову, но она понятия не имеет куда, и у нее ни гроша. Сейчас, когда эта история попала в новости, все еще опаснее.

– Я только что проснулась, поэтому и пожелала тебе доброго утра.

Старушенция продолжает смотреть на нее с отрешенной, непонимающей улыбкой.

Нине уже тяжки мучения этой старой женщины, пытающейся связать черты ее лица с какими-то крохами воспоминаний, она начинает ощущать давление, напряженность, что витают в воздухе. А напряженность и давление вредны для здоровья старой женщины, и она решает прошептать ей:

– Дана.

Это срабатывает как по волшебству. Старушенция тут же приходит в себя, возвращается к умиротворенности.

– Даночка моя! – восклицает старушка, обхватывая лицо Нины своими иссохшими, мокрыми от воды и огурцов руками, а ее глаза полны слез. – Моя Даночка, ты приехала ко мне. Ты приехала!

Нина смотрит ей в глаза, в мутную пелену, которая с годами покрывает глаза стариков, и думает о тумане, застилающем ее мысли.

– Покушай чего-нибудь, – говорит старушка, садясь и кладя огурец и йогурт на стол, где стоит закрытая коробка с мацой.

Нина открывает холодильник. В нем только половинка пакетика сливочного масла, немного маргарина, джем, яйца и много грязи. Она осматривается. В отличие от пыльной, но прибранной комнаты, в которой она спала, здесь очень грязно и захламленно.

– Кто помогает тебе убираться? – спрашивает она.

– Даночка приехала, – говорит старушка с сияющим от счастья лицом.

«Может, она воображает, что я – уборщица, – думает Нина, – и это было бы лучше всего. Уборщица – это здорово. Я могу быть уборщицей или сиделкой». И она принимается мыть тарелки, что в раковине, но ее одолевает голод. Нина открывает шкафчик, затем другой, а в третьем находит плитку горького шоколада. Лучше бы, конечно, молочного, но и этот сойдет. Пока здесь не будет чисто, она не сможет есть ничего, кроме того, что в упаковке. Она открывает коробку с мацой и берет кусочек. Кармела рада и тоже берет кусочек.

«Компьютер», – внезапно доходит до нее. Если не телефон, так хотя бы компьютер. Вроде в гостиной она видела компьютер. Она войдет в систему и проверит, не говорят ли про нее и не ищут ли ее. Но зачем кому-то ее искать? Она вспоминает, как Джонни рассмеялся, когда спросил: «Да кто тебя будет искать? Никто».

Она моет стакан, наполняет его водой и идет в гостиную, где на столе стоят компьютер и старый монитор. Отключенный. Нина его включает. «Добро пожаловать», – с фальшивым дружелюбием приветствует ее программа Windows. Ей хочется крикнуть старушке: «Мадам, ничего, что я воспользуюсь вашим компьютером?» – но она понимает, что не может называть ее «мадам». Если, конечно, она не ее уборщица. Но вряд ли эта Дана – уборщица. Если она ее внучка, так должна называть ее «бабушка». На двери написано «Бен-Цион», но как вообще ее звать, эту старушку?

Сама того не заметив, она умяла всю плитку шоколада. Горьковато-сладкий шоколад, как раз вкусный. Ей придется решить, что делать дальше. А уж что она точно профукала, так это проверочный экзамен по биологии, который прошел позавчера.

И ей нужна мышь.

– Ты не знаешь, где мышь? – спрашивает она старушку.

Старушка испуганно к ней прижимается:

– Мышь?! Где?!

Нина улыбается. Улыбается впервые за долгое время.

– Нет, бабушка, – говорит она. – Мышка для компьютера.

– Ой, – говорит та, – терпеть не могу компьютер. Итамар сердится, но я его терпеть не могу. Он говорит, что с помощью компьютера можно говорить и видеть. Я ему пообещала, что попробую.

– Можно я открою ящики и поищу мышку? – спрашивает ее Нина.

– Мышку?! – снова бросается к ней старуха.

– Только чтобы настроить компьютер, – говорит Нина.

– Если это Итамар, так я хочу говорить по телефону, – говорит старушка. – Я для телевизора не причесалась.

Голоса поднимающихся по лестнице людей пугают Нину. Будят страх. Она с беспокойством глядит на бабушку, которая никак не реагирует, а потом она слышит, как они звонят в соседскую дверь. Через секунду дверь открывается, и раздаются крики «С праздником!», и шум бегущих по лестнице детей, и радостные возгласы, которые замолкают, когда дверь закрывается.

Внезапно звонит телефон. Кармела вскакивает, и глаза ее сияют. Она так спешит к телефону, что Нина испуганно движется следом за ней из опасения, как бы старуха не упала.

– Алло! – с надеждой, вся просияв, говорит старушка. Кто-то на другом конце провода ей отвечает. И ее лицо угасает от разочарования, улыбка исчезает. – Нет, спасибо, Хагит. Спасибо. Это чудесно, но нет. Я в порядке. Да. Нет, я не одна. В порядке. Все в порядке. Счастливого праздника. Спасибо, спасибо за приглашение. Да. Да. Всех вас с праздником. Спасибо вам.

За стеклянной дверцей буфета Нина видит несколько бутылок спиртного. Водки там нет, только бренди и ликеры. Она открывает бутылку, нюхает.

– Выпьем за веселый праздник? – спрашивает она Кармелу.

Кармела ей улыбается. Нина наливает им чего-то сладкого.

– Веселого Песаха, бабушка! – говорит она. И вдруг это слово застревает у нее в горле. Она сказала это для того, чтобы милая несчастная старушка на минутку ощутила радость, получила капельку удовольствия от праздника. Но Нина знает правду. Она просто ей солгала. Она больше не может сказать, что это недоразумение. Ошибка. Что старушка не поняла. Она ей лжет.

– С праздником, милая моя Даночка! – говорит Кармела с улыбкой, и глаза ее снова сияют. – Как я рада, что ты приехала!

Из всех окон доносятся звуки пасхальных песен, и в памяти Ирены вновь всплывает тот вечер, жуткий вечер, который она пытается забыть. Вечер, когда доносящиеся снаружи крики Шмуэли и соседа смешались с автомобильными гудками, стуком колесиков чемодана по маленькой квартире и хлопаньем двери.

Сколько раз она пожалеет, что в ту минуту не подбежала к Нине и ее не обняла. Не сказала, что ей есть куда возвращаться, что это место всегда будет ее домом, всегда. Она не знала, что такое случится. Если бы только знала… Сказала бы ей, что она навсегда останется ее дочерью. Что если ей будет плохо, пусть возвращается. Сейчас она только сидит и страдает, вспоминая, как все пошло наперекосяк, и тихо плачет, и слезы катятся по щекам, пытаясь смыть обиду.

Ее дочь, весь ее мир, Нина. Такое ей сказала. Такое произнесла. «Да кому ты нужна?»

– Ты еще вернешься ко мне и попросишь прощения! – сказала Ирена. – Он тебя не любит! – крикнула она ей на смеси русского и иврита. – Ты дура! Дура!

– Он меня любит и заберет меня отсюда, такой, как ты, я не буду! – прокричала в ответ Нина на иврите, гордая тем, что уж у нее-то нет никакого акцента. Гордая тем, что она-то ей не чета. Не из «понаехавших» – она местная, для нее здесь все свое. Она понимает правила, которые ее матери в жизни не понять, этой матери, которая боится всего загорелого, загрубелого, колючего, всего израильского. Жары и солнца.

– Надень шапочку, – умоляла она Нину, кидаясь ей вслед. – Сгоришь на солнце!

А ночью, когда на пустыню опускалась прохлада, Ирена подходила к окну, открывала его настежь, задвигала пластиковые жалюзи поглубже в стенные проемы и стояла там, глубоко вбирая в себя воздух, и каждый вдох ласкал душу.

Маленькая Нина лежала в кроватке, смотрела на материнскую спину, на пар, поднимающийся от ее дыхания, порой и на луну, заглядывающую в рамку окна, и представляла себе, как вместе с холодным воздухом к ее матери возвращаются воспоминания о родине.

В отличие от нее, Нина обожала этот горячий, сухой ветер пустыни, обожала арбузы и вьетнамки. И слишком короткие одежки. Она не могла себе представить жизнь в темноте и холоде, когда ты закутан в кучу слоев одежды и тебе нечем дышать.

– Ты выглядишь как шлюха. Моя дочь в таком виде на улицу не выйдет! – сказала Ирена и встала в дверях, преграждая ей путь, пока он нетерпеливо сигналил снизу из своего синего джипа. Он не выносил ждать. Не выносил, когда люди опаздывают. Нина знала, что он на нее обозлится и что делать. Она извинится, а он объяснит ей, что она плохо воспитана, а потом малость ее пришлепнет. «Потому что тебе это нравится, – скажет он. – Плохим девочкам это нравится». Ей это не нравилось, но она – да, считала себя плохой девочкой. И да, любила его. И силу, и власть. Осознание того, что он о ней позаботится и отсюда заберет.

– В таком виде ты отсюда не выйдешь, – тихо сказала Ирена, и Нина громко, нагло расхохоталась в ответ:

– Можно подумать, ты решаешь, что мне делать.

– Если ты сейчас выйдешь с ним из дома, – сказала Ирена, – ты мне больше не дочь. Возвращаться тебе некуда.

– Да кому ты нужна! – закричала Нина, а он снова засигналил снизу, и Амсаллем, всегда любезный сосед, закричал на него: «Тише! У нас головы раскалываются от вашего шума».

Ее сотовый завибрировал и замигал. Она взяла его, пока шла в свою спальню, и сказала: «Уже спускаюсь, моя мамочка меня тут достает», а он заорал: «Да спускайся уже, я тут иссох!» И она бросала в маленький чемоданчик всякие одежки, в том числе трусики, которые купила на центральной автобусной станции, три пары за двадцать шекелей, а также свою косметичку. Мать с выпученными глазами стояла в дверях.

– Нина, – сказала она, – тебе нужно готовиться к экзаменам, ты заканчиваешь среднюю школу, это не шутка, это твой аттестат зрелости. Не разрушай себе жизнь.

– И что мне делать с этим аттестатом? Какая разница в этой дыре, есть у меня аттестат или нет?! Здесь для жизни требуется входной билет, а не отметки за среднюю школу. Нужно уметь ухватить подвернувшийся шанс, – сказала она, понимая, что говорит со стенкой. Такой же стенкой, как та, на которую мама повесила полученное ею несколько лет назад удостоверение об окончании компьютерных курсов Министерства социального обеспечения. Как она гордилась тем, что умеет писать электронные письма! Будто научилась управлять космическим кораблем.

Что ее мама понимает? Она ничего не знает о последних тенденциях в мире знаменитостей, у нее нет страницы в соцсетях, она не смотрит сериалы о богатых людях с их бассейнами, бикини, шампанским, модными магазинами и туфлями на шпильках, она понятия не имеет, что такое Victoria’s Secret. Ее маме не понять ее заветную мечту – стать частью всего этого, всей красоты и изобилия. Нина знает, что ее красота ей поможет, просто нужно, чтобы ей приоткрыли дверь, вот и все. И ее Джонни пообещал, что у него в бизнесе много друзей и он ей поможет. Он показал ей страницу светской хроники, где он на фотографии рядом с одной знаменитостью, и там еще известная певица и еще несколько девушек – все на балконе с видом на море, в элегантном ресторане. Какие к черту экзамены, кого они волнуют? Сейчас это – жизнь.

– Ты не понимаешь, – почти шепотом сказала Ирена. – Ты отказываешься от своего будущего.

Нина закрыла сумку и гордо прошла мимо нее, направляясь к выходу.

– Он тебя бросит! – крикнула она. – Использует тебя и бросит. Ты просто его подстилка!

Нина застыла. Обе замолкли. Нина повернулась и придвинулась к Ирене почти вплотную, к ее лицу без макияжа, с красными прожилками и почти исчезнувшими бровями.

– То, что папа тебя бросил, – сказала она, глядя ей в глаза, – еще не значит, что бросят и меня!

Или именно так она собиралась закончить эту фразу, но этого не произошло. Прозвенела пощечина.

Лицо матери было холодно, ни одна из них не пошевелилась. Нина только приложила ладонь к своей красной от удара щеке и сдержала слезы.

Мать впервые в жизни подняла на нее руку.

Боль и оскорбление смешались воедино.

Мать первой развернулась и ушла.

Нина поняла, что это все. Здесь ей больше нечего искать. Все кончено. Нет больше дома, нет этой их общности, в которой они всегда были всем друг для друга. Всё. Мать и дочь, которые были и сестрами, и подругами, спали в одной постели. И вот полегоньку их пути разошлись.

И теперь все позади. Сейчас она уйдет и никогда не вернется. Никогда. А ее мать пожалеет о том, что сказала.

Внизу снова раздался гудок, а телефон продолжал вибрировать.

И сосед Амсаллем закричал: «Тихо! Здесь люди живут! Я сейчас вызову полицию!»

«Прямо-таки напугал! – крикнул в ответ Шмуэли. – Передай им привет от Шмуэли!»

Она ответила на звонок и сказала: «Спускаюсь».

Наама откидывается на кресле. Ариэль уже заснул, а Дана болтает по телефону. Дура, конечно, что выдула столько вина, но это же вечер седера, и разок можно перебрать, да и вино было потрясающее, все так сказали, и она чувствует, что даже начинает отличать изысканное вино от обыкновенного. Ей все еще странно праздновать седер здесь, но нужно признать, что Зипи со своей задачей отлично справилась и соблюла все правила. Это было здорово, она даже расчувствовалась. Уж точно лучше, чем скромный и немного жалкий седер, который они несколько лет подряд праздновали с пожилой еврейской парой, всегда их приглашавшей, а в этом году переехавшей в дом престарелых. Итамар по поводу седера никогда особо не волновался и тем более не волновался сейчас, в самом разгаре бесконечного слияния компаний, о котором ей уже осточертело слышать. Но в Еврейском общинном центре на уроках музыки у Ариэля о Песахе рассказывали, да и Дане не помешает знакомство с иудаизмом, и Зипи – так здесь произносится «Циппи» – до того настаивала, чтобы они пришли к ней на седер, что неудобно было ей отказать.

И среди ее хрустальных бокалов, бледной фаршированной рыбы из гастронома и Агады[20] на иврите и английском Наама вдруг открыла для себя, что чуть-чуть скучает по кибуцу и даже по Израилю. Она была рада, что настояла и они вместе с Итамаром пошли на седер. Она заметила, что даже и он слегка расчувствовался.

Уже полдень, но в квартире царит полумрак. Тяжелые ковры покрыты слоем пыли, и Нина решает, что квартиру следует проветрить. Она подходит к большим балконным ставням и открывает их. Темная квартира заливается ослепительным светом. Старушка заслоняет рукой глаза.

– Больно, – говорит она. – Режет глаза.

Нина подходит и гладит ее по плечу.

– Через минутку твои глаза привыкнут, – говорит она ей. – Тебе нужно капельку света. И нужно здесь прибраться. Ведь сегодня праздник.

Вдруг раздается звонок в дверь.

Кармела продолжает очень медленно есть свой огурец, йогурт и кусочки мацы, будто звонок в дверь не имеет к ней никакого отношения. Долька огурца, ложечка йогурта, потом ломтик мацы. Долька огурца, ложечка йогурта. Нина глядит на нее, а в дверь звонят снова и снова.

– Госпожа Кармела! – кричит кто-то за дверью.

Старушка внезапно приходит в себя, словно очнувшись ото сна.

– Кто-то пришел, – говорит она, продолжая сидеть.

«Только бы не полиция», – думает Нина.

– Госпожа Кармела, не бойтесь! – кричит тот, за дверью. – Это сын Хагит из минимаркета. Я принес ваш заказ. – Он стучит в дверь. – Ну же, госпожа Кармела, рано или поздно соседи вызовут полицию. Я не могу каждый раз так кричать.

– Может, скажешь ему, чтобы оставил заказ возле двери? – говорит Нина. – А я потом занесу его в дом.

Старушка ей улыбается и не двигается с места.

Мужик стучит в дверь.

– Давай, – говорит ей Нина. – Просто скажи ему «спасибо» и пусть оставит это возле двери.

Она протягивает старушке руку, помогает ей подняться и идет с ней к двери, но еще до того, как она успевает понять, что к чему, Кармела поворачивает в замке ключ и приоткрывает дверь.

– Госпожа Кармела, – произносит молодой голос, – вы меня напугали. Мама рассердилась, что вы вчера вечером не пришли на седер. Вы в порядке? Она волнуется. Говорит, что ночь седера никто не должен проводить в одиночку. Я кое-что вам принес, и она тоже прислала вам что-то из вчерашней еды.

Нина в напряжении стоит рядом с ней. Надеясь, что он не войдет.

Но Кармела вдруг распахивает дверь настежь. При виде Нины он удивлен.

Она вспоминает про пощечину и опускает голову, чтобы волосы прикрыли синяк на щеке и бо́льшую часть лица.

Она глядит на него, избегая встречаться глазами. Невысокий, широкоплечий. Мужиковатый, но лицо детское. И кудрявый. Он входит с коробкой, в которой немного овощей, молочных продуктов, пачка мацы и пластиковые контейнеры с домашней едой.

– Приятно познакомиться, – говорит парень. – Рои из минимаркета, что внизу.

Нина думает, как же представиться, и протягивает руку, но он обеими руками держит коробку, виновато улыбается, так что ее рука повисает в воздухе, и она смущена.

– А у вас, вижу, гостья, – говорит Рои Кармеле. – Гостья, которая не разговаривает.

– Разговариваю, – говорит Нина, пока он ставит коробку на кухонный стол, но она старается держаться от него подальше, чтобы не заметил синяка.

– Госпожа Кармела, помочь вам все разложить по местам, как всегда? – спрашивает он.

– Я сама все разложу, – отвечает Нина, желая, чтобы он поскорее убрался. «Разносчик из минимаркета, какого черта он сует нос в наши дела, – думает она. – И вообще, сегодня праздник, чего он приперся?»

– Отлично, – говорит он, и руки его уже свободны. Он протягивает одну из них ей и снова представляется:

– Рои.

– Очень приятно, – говорит Нина.

– Это моя Дана, – говорит старушка. – Из Америки приехала. Приехала к своей бабушке.

– Ты Дана?! – удивленно спрашивает он. – Вау, как ты выросла! Я тебя помню малышкой!

Нина улыбается. И нервничает. Она все еще старается не смотреть ему в глаза.

– Так я, госпожа Кармела, скажу маме, что вы вчера не были одиноки, – говорит он старушке. – Она будет просто счастлива. Она сводила нас с ума, говорила, что в ночь седера никто не должен оставаться один. Никто. И уж точно не тот, кто так много отдал стране. Мама будет так рада, что Дана здесь!

Нина пытается ускользнуть в комнату.

– У вас дома все в порядке, госпожа Кармела? – слишком громко спрашивает он. Люди часто так разговаривают со стариками. – С телевизором все в порядке? С компьютером? Чем-нибудь вам помочь?

– Спасибо, – говорит Кармела, как-то механически кивая головой.

– Случайно не знаешь, где мышь? – возвращаясь ко входной двери, спрашивает его Нина.

– У нее была беспроводная, наверно, бродила с ней по квартире, – отвечает он, пытаясь поймать ее взгляд. Он в курсе, что у Кармелы есть внучка, но не знал, что она такая взрослая. Примерно год назад старуха показывала ему Данины фотки, но она ведь малость не в себе, эта Кармела. Ему вроде помнится, что мальчишкой он с ней встречался, и она была намного младше него. А впрочем, ерунда, может он и запамятовал, самое главное, что кто-то пришел, чтобы побыть с Кармелой. Он расскажет своей маме, которая всегда о ней беспокоится. Говорит, нехорошо, что ее сын так вот уехал, и как это можно – оставить мать одну, без присмотра.

«Обязательно проверь, все ли у нее в порядке, – говорит она ему каждый раз, как он несет ей заказ. – А если что-то не так, скажи мне».

Рои до сих пор помнит хозяйственный магазин Кармелы и Ицика. Там было все. Веники и нитки, электрические лампочки и утюги, ведра и открывалки для консервных банок. Все, что нужно. И все покупают у этой славной пары. Когда они куда-то выходят, она опирается на него, а он – на свою трость. И магазин всегда открыт. «Кроме тех случаев, когда они уезжали в Америку», – рассмеялась недавно его мать, когда они об этом вспомнили, и он сказал, что ей бы тоже пора взять отпуск. Хагит не взяла передышки даже сейчас, на Песах. Просто накрыла полки с хамецом[21] его старой детской простынкой, на которой написаны детские стишки. И ей по барабану, что люди шарят за простыней и берут макароны или что-то еще некошерное на Песах. «Закон гласит только, что хамец нельзя выставлять напоказ», – сказала она ему.

«Напоказ выставляют только мою старую простыню», – засмеялся он. Две недели назад он предложил ее заменить. Хватит. Он три года горбатился в артиллерийском корпусе, потом несколько месяцев отдыхал, скоро закончится учебный год в университете, так что сейчас самое время помочь ей.

– Я тебя придушу, если встанешь на мое место в магазине. Я досыта этого нажралась из-за наследства, которое мне оставил твой дедушка. Разве это наследство? Это рабство. Мечтаю закрыть его навсегда.

– Брось, мам, – рассмеялся он. – Какого черта закрывать? Ты гребешь кучу денег!

– Не увлекайся, детка, – сказала она. – На мне твоя учеба и рента за ремонт крыши. Не зли меня!

И он не сказал: «Может, папа поможет». Уже много лет назад он понял, что папа им не поможет. Возможно, поможет своей новой дочке. Только в последние годы он осознал, какой сильной была его мама, никогда не ныла и не жаловалась ему на отца, плохого слова о нем не сказала. «Он твой отец, – говорила она, – мы относимся к нему с уважением». И все же иногда он ловил ее на том, что она кричит на него по телефону. Но не чаще, чем на него самого или на своих работников. Такова ее суть. Быстро вскипает. Но и крепко любит.

Она все еще чувствовала себя виноватой перед Кармелой, потому что после смерти Ицика она, не прошло и шлошим[22], сломала стену и пристроила помещение магазина Ицика и Кармелы к магазину своего деда – с тех пор это «Минимаркет Хагит». Могла бы подождать хоть месяцок.

Из-за этого она злится и на Итамара. На то, что он в середине шивы явился заключать с ней сделку, потому что в конце шивы ему, видите ли, нужно улетать обратно. Хагит не могла поверить, что его супруга на похороны не приехала, ну если не на похороны, так хотя бы на шиву.

– Это все временно, мама, – рассмеялся Рои. – Пока я не кончу учебу и мы не переедем в пентхаус.

А она обняла своего славного мальчика и сказала:

– И тогда я вернусь к рисованию.

Он решил, что все, он записывает ее на занятия живописью. Это ее мечта, и мама обязана претворить ее в жизнь. В душе она все еще преподаватель живописи, выпускница колледжа «Бейт-Берл», как она любила подчеркивать. И он до сих пор помнит, как однажды, когда он был маленьким, мама принимала участие в выставке и он так ею гордился. Ее отец, который тогда был еще жив, держал продуктовый магазин, и, когда Хагит была занята, они оставляли его там, и он прекрасно проводил время. Дедушка разрешал ему сидеть на кассе, Ицик из хозяйственного магазина давал ему поиграть с разноцветными стеклянными шариками, а Кармела кричала: «Ты с ума сошел, он сунет их в рот и подавится!»

И дедушка с Ициком смеялись над Кармелой: и чего это она так нервничает!

А мама говорила, что Кармеле это дозволено. Ей дозволено нервничать и волноваться за детей. И глаза ее становились грустными.

И сколько раз Рои говорил ей, что она должна вернуться к преподавательской работе. «Можно кого-то нанять для управления продуктовым магазином». Так они называли минимаркет до того, как снесли стену. И она отвечала: «Я пообещала дедушке, что буду управлять им сама. Посторонний человек только бы обокрал и ничего не оставил». А еще он должен помнить, что люди приходят сюда из-за личного внимания. С супермакетами и без того несладко, потому что на них такое давление – поддерживать бизнес очень сложно. Скидки. Каждый покупает только то, что со скидкой. Ничто другое его не волнует. «Я отношусь к людям с пониманием».

Оба они знают, что почти все в этом большом городе – жители временные. Молодежь, которая арендует жилье на год-два, с соседями по комнате и полками из IKEA. И можно бы подумать, что личное понимание им до лампочки, но это не так. Хотя его мама и помешана на работе и иногда даже сама в этом признается, эти молодые парни и девушки и правда любят зайти в магазин, где они могут почувствовать себя как дома. В магазин, который в этом огромном городе их видит.

После того, как его дедушка умер от инфаркта, Ицик, тоже уже усталый, по-прежнему каждое утро открывал магазин и не торопясь выносил на улицу два стула: один для себя, другой для дедушки Рои, который уже не придет. В полдень он дремал на стуле, а Кармела сидела внутри, за кассой. В четыре дня она его будила, чтобы занял ее место, а сама уходила домой отдохнуть и возвращалась в шесть с нарезанными фруктами. И они пили чай. Каждый день. Каждый день.

Только в День памяти магазин был закрыт.

И всегда, когда звучала сирена, он думал об этой паре и приятном парнишке на черно-белой фотографии, что висела за кассой, парнишке, который был их сыном.

Теперь там, где раньше был хозяйственный магазин Ицика и Кармелы, расположен отдел замороженных продуктов минимаркета, и он смеется над ней – видишь ли, чувствует себя виноватой, а сама небось обрадовалась, когда их магазин освободился, иначе им бы пришлось переехать в дорогое новое здание через дорогу. И в этом есть доля правды. Иногда Хагит чувствует себя виноватой, потому что когда-то она целовалась с тем солдатом, что на черно-белой фотографии, и любила его, и злилась на него за то, что он ее бросил.

– Если ты не найдешь мышь в холодильнике или куда там она ее засунула, позвони, и я тебе принесу, у меня есть запасная дома, – говорит Рои. – И вообще, если понадобится помощь, мы тут, рядом, в минимаркете через дорогу, – добавляет он и протягивает ей магнитную карточку. – Номер нашего телефона, если потребуется.

Кармела подходит к ящику стола, достает купюру и протягивает ему. Купюру в сто шекелей. И Дана смотрит на него, а он – на Дану. Он знает, что она думает. Сто шекелей – это гораздо больше, чем старушка ему должна. Рои возвращает деньги Кармеле и говорит:

– Это слишком много, госпожа Кармела, мама меня убьет.

И Кармела улыбается.

– Чепуха, – говорит она, – ты – ее сердце и душа. Забирай. Пригласишь симпатичную девчушку на мороженое.

– Не знаешь, есть какой-то пароль или код? – спрашивает Нина.

– От минимаркета? – спрашивает он с улыбкой.

– От компьютера. От Wi-Fi.

Перекличка улыбками, и она опускает глаза.

– «Кармела один-два-три-четыре». «Кармела» – по-английски, с большой буквы «К».

– Спасибо, – говорит она, когда он поворачивается уходить, и этот миг остается в памяти. Та доля секунды, когда он глубоко заглянул в ее глаза. А она – в его. Ошибка. Ей бы по-прежнему избегать его взгляда.

Потому что никто не должен ее заметить.

Кармела идет в свою спальню, а Нина начинает искать мышь и видит, какая в квартире пылища и грязища. Она находит половую тряпку, ведро и несколько полупустых бутылок с моющим средством и, продолжая искать мышь, начинает готовиться к уборке. Она передвигает мебель и собирает все салфетки и скатерти, которые нужно постирать. Но мышь по-прежнему нигде не попадается.

На кухне она открывает один из принесенных парнем контейнеров. Фаршированный перец. Она так любит фаршированные овощи. Михаль, соседка, готовит их просто классно. «Ты только глянь на свою русскую девчонку, – говорила Михаль Ирене. – Она же убить готова за кусочек марокканской вкуснятины. Бедняжка. Эти ваши пирожки и вся эта жрачка без соли и перца!»

А Ирена, бывало, отвечала, что фаршированные овощи – это вообще венгерское. И обе хохотали.

У Нины урчит в животе. Она открывает микроволновку, чтобы разогреть перец, но микроволновка тоже грязная. Она вытирает ложку своей рубашкой и ест перец холодным, прямо из контейнера. Вкусно. Кухня станет ее отправной точкой. А потом и вся эта запущенная квартира. Но сейчас она устала и идет спать. Все болит.

Кармела просыпается, но глаза не открывает. Пытается продлить еще минутку покой перед тем, как начнет вспоминать. Ури, Итамар, магазин, Ицик. И тогда нет Ури, нет Итамара, нет Даны, нет Ицика, нет магазина. Список что-было-чего-нет хлещет по ней десятки раз в день, день за днем. И тут она вспоминает, что есть Дана. Она здесь. Ее будит резкий кашель. Она чуть не задохнулась, и это ее пугает. Она снова кашляет и садится в постели, а Дана входит и спешит к ней.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Кармела кивает, пытаясь разглядеть ее лицо, но оно расплывается. Она видит худые ноги и тонкие руки, она такая беленькая. Как сама она когда-то. «Моя снежная принцесса», – называл ее Ицик. «Не могу поверить, что ты моя!» – столько раз повторял он ей. Сам он, загрубелый и загорелый после строительных работ, приехал в большой город, когда ему было шестнадцать. Один. Оказавшись вдали от остатков большой семьи, которая во время войны вместе с другими семьями бежала в деревню. Им сказали, что там лучше. Здесь опасно. И они уехали. Взяли то, что смогли унести, и куда-то пристроились. И оставались там даже после того, как война уже кончилась. Потому что возвращаться было некуда.

«Сельское хозяйство? Где мы и где сельское хозяйство?» – говорили эти городские мужчины в галстуках и белых рубашках. Но постепенно они научились, потому что не было выбора. И довольно скоро белые рубашки перестали быть белыми, а нежные руки покрылись мозолями.

Ицик и его мать жили с дядей. Мать была больной и усталой. Годы ее жизни пролетали, и это ударило по ней, как раз когда кончилась война. До той поры она держалась. Глаз с него не спускала. Так трепетно о нем заботилась. Вдова с единственным балованным сынком. «Ты чересчур его балуешь», – говорил дядя, и она отвечала: «Он – все, что у меня есть в этом мире».

Но в него уже проник вирус азарта и движения. «Ты слишком молод», – говорил дядя. Но после того, что случилось с их семьями, Ицик отвечал: «Я должен сам о себе позаботиться. Никто о нас не позаботится, мама, никто, понимаешь?» Люди начали поговаривать об Америке и Палестине, но матери этой поездки было бы не выдержать, а оставлять ее и уезжать в далекую страну он не хотел. И потому решил просто перебраться в большой город. В Софию.

И он ее бросил. Оставил в деревне. «Я буду посылать тебе деньги», – пообещал он. И она сказала: «Сынок, все, чего я хочу, – это внуки. Только внуки. Поезжай и вернись с внучком. Чтобы я могла спокойно умереть».

«Сперва невеста», – сказал он ей.

И она сказала: «Ну кто ж может отказать моему Ицику?»

Он обнял ее, сгорая от нетерпения поскорее оказаться в большом городе, в большом мире, вырваться из удушливого, порочного круга проблем, нищеты и людей, покалеченных шрамами этой войны, преследуемых воспоминаниями о тех, кого она у них отняла. Все больше и больше вдов в черном.

«Он локо кайта сайн»[23], – смеялась его мать и заходилась кашлем. Тем кашлем, который постепенно ее доконал.

И Ицхо, его двоюродный брат, тоже решил ехать с ним. Ицик и Ицхо. Два Ицхака. Кузены. Безбашенные люди. И вот они в Софии, большом городе, работают на стройке, Ицхо, большой и сильный, и Ицик, маленький и сильный. «И есть тут синагога, – говорит им один раввин, – для вас открыта. Приходите. Тут праздники Тишрей»[24]. И Ицик сидел в синагоге и вспоминал, как мама готовилась к праздникам, когда у нее еще оставались силы. С такой торжественностью, будто она занята святым делом, а не фаршировкой овощей.

– Ты в порядке? – спрашивает Нина, пытаясь вернуть Кармелу оттуда, куда ее унесло.

– Принеси мне воды, Даночка, – просит она.

Нина уходит, и Кармела внезапно теряет силы. Она вдруг осознает, до чего боится одиночества. Одиночества и путаницы в голове. И как сильно она не позволяет себе расслабиться. И где та помощница, которая раньше приходила? Она уже кучу времени тут не была. Или так, по крайней мере, ей кажется. И как же хорошо, что здесь Дана.

«Мама, – сказал ей Итамар после смерти Ицика, – давай я найму тебе сиделку».

«Я в порядке, – сказала она ему. – Вполне справляюсь».

Но постепенно она потеряла уверенность в себе и начала бояться, начала ходить осторожно, очень осторожно. Только бы не упасть. Только бы чего не сломать.

Кто придет, если она упадет? Никто. Никто не постучится в дверь. Она умрет, и никто не узнает.

Когда прошел еще год, Итамар сказал ей: «Мама, опасно, что ты одна».

Они возвращались к этому разговору снова и снова. И в какой-то момент ей захотелось сказать ему, что да, ей нужна помощь. Что ей тяжело быть одной. Что ее тяготит страх. Страх остаться одной, если с ней что-то случится.

«Приезжай, и мы поговорим», – сказала она ему в тот раз. Кармела уже чувствовала, как туман забывчивости вползает в нее, обволакивает, и начала писать записки. «Это пройдет», – успокоила она себя после того, как врач задал ей несколько вопросов и посоветовал пронаблюдать и вернуться на повторное обследование, потому что без данных он не может поставить диагноз. Она не вернулась. Сходит с Итамаром, когда он приедет. Там была даже записка для Итамара, в которой указано имя врача и написано: «Передать Итамару!» Но Итамар не приехал. И уборщица тоже перестала приходить и объяснила причину, да Кармела ее не запомнила. Может, та взяла отпуск, но это было давно. Как давно, она не знает.

И вот вам, ее Даночка приносит ей воду. И какое это счастье, что внучка здесь. Что она больше не одинока. И ей так приятно. Наверно, Итамар был прав насчет сиделки. Но Дана – лучше.

– Не ходи босиком, – говорит Кармела Дане, – простудишься. – И указывает на обувной шкаф. – Возьми себе там что-нибудь. А Нина улыбается и говорит:

– Хорошо, бабушка, хорошо.

Она достает пару голубых бархатных слипонов с вышивкой, всовывает в них ноги, и, хотя они чуть-чуть маловаты, ей в них уютно.

Нина нервничает, она обеспокоена тем, что увидела в новостях, и ей уже до смерти хочется включить компьютер и посмотреть, что об этом пишут в интернете. Нина знает, что Шмуэли будет ее искать, и думает, хорошо, что она здесь, здесь никто не знает, кто она такая. Еще два-три дня она здесь попрячется, а потом решит, что делать дальше. Только бы ее не отыскали. Нужно держать ухо востро.

Ирена пытается придумать, как ей разыскать Нининых подруг. Расспросить о ней, как посоветовала полицейская. Днем она собиралась поехать в центр города – вдруг там окажется кто-то из Нининых подруг, а может, и он сам попадется ей на глаза. Она не раз видела его там, у киоска, где продают лотерейные билеты. Но центр города пуст. Сегодня второй день Песаха, и все еще сидят по домам со своими семьями. Этот праздник тянется, как жвачка. Все закрыто. Пиццерия закрыта, потому что сегодня Песах. Она вспоминает, что Хезина лавчонка тоже закрыта. «Нет у меня сил надраивать все полки, – прошептала ей по-русски Амалия несколько дней назад. – Чтобы потом какая-то соседка сверху сказала, что это недостаточно кошерно. В прошлом году ко мне притащили раввина из-за виски, который я поставила на нижнюю полку, и мы с Хези так переругались! Он сказал, я не понимаю, что значит быть еврейской женщиной, а я так на него разоралась, что в конце мы чуть не пошли к тому раввину разводиться. Кто знал, что виски – это хлеб? Я сказала Хези, что в этом году уезжаю. Эй, раввины, я в отпуске. Глянь, Ирена. – Она жестом подозвала ее подойти поближе, и Ирена посмотрела на ее длиннющие крашеные ногти. Амалия никогда не отказывает себе в модных искусственных ногтях, хотя из-за них трудно работать с кассовым аппаратом, – она любит звук постукивания пластика по кнопкам. – Здесь все равно пусто. В кассе выручки – ноль. Никакая баба не позволит своему мужику в Песах играть в “Тото”. Так что привет. Разок в жизни можно. Мы с Хези летим в Бургас. Там так дешево, не поверишь».

«Но там холодно в это время», – сказала Ирена.

«Да какая разница, главное – это смыться отсюда. Хези уже бредит по казино. Все ему рассказывают, как там клево, и он умирает от зависти. Мечтает подержать в руках несколько фишек, и тогда ему по фигу, что я шляюсь по бутикам. Там, говорят, потрясные торговые центры».

«И ты не боишься, что он проиграет?» – Ирена слышала немало историй про мужчин, которые все спустили, проиграв в карты.

Амалия рассмеялась: «Этот скряга вытаскивает сотню евро и думает, что он арабский шейх».

Ирена обязана найти одну из Нининых подружек. И она вдруг вспоминает, что та, чья мама сделала себе новую грудь, работает в торговом центре в «Кастро». Но он откроется только завтра, а она не может ждать. На сердце ураган. Что-то не так. Уже почти две недели от Нины ни слуху ни духу, и больше недели никаких признаков того, что та читала ее сообщения.

Начинает смеркаться, и она решает вернуться в полицейский участок и заявить о пропаже Нины.

Внутри Ирена успокаивается, когда видит уже знакомую полицейскую и та ее узнает.

– Все еще не вернулась? – удивленно спрашивает полицейская Иланит, смущенная тем, что не помнит ни имени этой женщины, ни имени ее дочери. Тоска этой матери ее трогает. Она думает про ее одиночество в этот праздничный день; небось сидела и все время ждала свою дочку. Сама-то она всю жизнь мечтала хоть капельку побыть в одиночестве. Отдохнуть от двух сестер, которые вечно грызутся, и двух братьев, которые все лезут в драку. Никогда у нее не было своего угла.

Может, это просто очередная блажь вздорной девчонки – перецапалась с мамашей и сбежала из дому… но у Иланит ощущение, что тут что-то не так.

– Давайте-ка проверим, не слышал ли кто чего. Не было ли каких сообщений.

– То есть?

– Проверим, не случилось ли чего. Подождите минутку. Давайте начнем сначала, – говорит Иланит, открывает на компьютере документ и начинает вводить данные, которые дала ей Ирена.

– Проверю на компьютере.

– Что именно?

– Не сообщил ли чего-то какой полицейский.

– Про что, например? – недоумевает Ирена, не понимая, что та имеет в виду, и, вдруг пугаясь, спрашивает: – Про больницу?!

– И это тоже, – говорит Иланит и, когда видит, что Ирена в панике, спрашивает:

– Ее парень здешний?

– Да, – говорит Ирена.

– Знаете, как его зовут?

– Да, – говорит Ирена.

– Одноклассник?

– Он человек в возрасте.

– «В возрасте» – это сколько? – спрашивает Иланит.

– Отец. С детьми. Мужчина.

– Ме-ерз… – начинает цедить Иланит, потом вспоминает про свою униформу. – Вы с ним говорили?

– У меня нет его номера.

– А имя?

– Зачем вам?

– Я ему позвоню. Хотите, чтобы я ему позвонила?

– Она разозлится. Он разозлится. Нет. – Ирена боится и его, и Нины, они ее убьют. Но она уже не дышит. Она сходит с ума от беспокойства.

– Вы хотите ее разыскать или нет? – Иланит начинает терять терпение.

– Просто проверьте, пожалуйста, хорошо? – просит Ирена, глядя на нее грустными, усталыми глазами. – В больницах. Я страшно боюсь.

Иланит поднимает взгляд от монитора. Что-то здесь не так, эта женщина чего-то недоговаривает.

Ирена молчит и оглядывается на полицейского, который курит на улице. На другого полицейского, который играет на своем компьютере.

Иланит замечает ее взгляды и внезапно до нее доходит.

– Вы боитесь?

Ирена кивает.

– Он страшный человек. С ним всегда какие-то люди.

– Ну-ка, шепните мне на ухо, кто это, – говорит Иланит, перегибаясь к ней через стойку.

– Шмуэли, – шепчет Ирена, и Иланит делает глубокий вдох. Этого она точно не ожидала.

– Джонни Шмуэли? – уточняет Иланит.

Ирена кивает.

– Ладно, – говорит Иланит. – Дайте чуток подумать. Дайте мне подумать.

Она знает, что обязана испросить разрешения у Ашкенази. Наконец-то отношения между полицией и Шмуэли несколько устаканились, достигнуто негласное соглашение, что полиция не вмешивается в его мелкие проделки, а за это Джонни Шмуэли и его банда снижают градус напряжения. Ашкенази не захочет, чтобы какая-то там полицейская все порушила. Нужно поступить с умом.

– Значит, звонить ему не стоит? – спрашивает Ирена.

– Я обязана переговорить с начальником участка, – говорит Иланит, глядя в изможденное лицо Ирены. Ее сердце разрывается от сочувствия к этой женщине, пришедшей в столь беспомощном состоянии. Сволочь Джонни еще и до такого докатился? До того, чтобы разрушать жизнь молодым девчонкам, матери которых и так с трудом бьются за существование?! У которых дорожка отнюдь не усыпана алмазами?

– Вы назовете начальнику его имя? – спрашивает Ирена.

– Послушайте, это человек, которого мы все знаем.

– Я не хочу. Не хочу. А вы не можете спросить как бы невзначай?

– Дайте подумать и чуток разведать, что к чему.

– Чуток что?

– Порыть, разузнать. Позвольте мне. Я попробую втихаря проверить, дома ли он и что там за история.

– Но не упоминая меня.

– Если вы этого просите. – Иланит ее понимает. Понимает ее страх.

– Прошу. Не надо. Я просто хочу, чтобы вы проверили больницы и все такое.

– Давайте посмотрим в компьютере, что о ней известно. – Иланит стучит по клавишам, и Ирене кажется, что прошла вечность, пока та не говорит:

– В больницах – ноль.

И потом, после долгих выстукиваний, добавляет:

– И в других полицейских участках – то же самое. Ни жалоб, ни сообщений. И ничего про неопознанную девушку ее возраста. Пусто. – Иланит вроде довольна.

– Хороший знак, верно?

– Да. Да. Это хорошо. Это означает, что, скорее всего, ваша дочь где-то отжигает, в каком-нибудь отеле или типа того. А телефон, может, упал в бассейн. Я немножко о нем разнюхаю. Втихаря. Обещаю. И когда мой босс придет завтра утром, я с ним поговорю. А если она до завтра не вернется, мы ему позвоним. Договорились?

– Вы уверены? Я не знаю.

– Я вам позвоню, прежде чем звонить ему. Хорошо?

– Большое вам спасибо, – говорит Ирена. Ей чуточку спокойнее оттого, что Нина не в какой-то тюрьме или больнице.

Иланит смотрит на Ирену, как та покидает участок, держась за перила, спускается по ступенькам и направляется к очередной одинокой ночи. Она выходит из-за стойки и идет за ней.

– Я попрошу босса отследить ее телефон. Ладно?

– Что это значит?

– Так можно проверить, где находится телефон. По крайней мере, где он был в последний раз перед тем, как упал в бассейн, – говорит она, пытаясь пошутить, но Ирена не улыбается, а только говорит:

– Это хорошо. Спасибо. Попробуйте завтра. У вас ведь есть и мой номер телефона, верно?

По дороге домой ее волнения нарастают с каждым шагом. Как и вопросы. Ирена начинает понимать, что даже полицейские боятся трогать этого Шмуэли. Сейчас она не только волнуется, но и злится. Чувствует, как в ней вскипает ярость. Еще одну ночь она подождет, и все. Довольно. Завтра она вернется в полицию и попросит найти Нинин телефон и – да, позвонить ему. Пусть его допросят. Чего ей бояться? Она не сделала ничего плохого. Она просто ищет свою дочь, которую он забрал. Пусть возвращает!