Ирена останавливается перед полицейским участком, делает глубокий вдох, собирается с силами и поднимается по ступеням – на этот шаг, как ей всю дорогу казалось, она никогда бы не решилась. Держится за перила, чтобы не упасть. Она весь день прокручивала эту сцену в голове, думала, что сказать, как объяснить, почему она нервничает. Ирена им скажет, что с тех пор, как дочка ушла, прошло десять дней, что ее телефон уже четыре дня как отключен и она знает, что та сообщений не читала, потому что там нет этих синих птичек. Она проверяла каждые несколько минут и сейчас вот тоже проверила, за минуту до того, как войти. Может быть, глупо обращаться в полицию. Наступает седер, и, может, Нина вернется, потому что с кем ей провести седер? С его женой и детьми? Она обязательно вернется домой.

В ее сумке лежит письмо, которое утром ждало в почтовом ящике. Официальное письмо ее Нине с армейским логотипом. Наверняка повестка о призыве в армию. Нине так хотелось знать, куда ее направят. «Только недалеко от меня!» – попросила ее Ирена перед тем, как та отправилась на первое собеседование перед призывом, и Нина обняла ее и сказала: «Я хочу служить по-настоящему. И где бы я ни была, я всегда буду с тобой. Всегда». Ирена знала, что девушки, служащие здесь в армии, носят оружие и дислоцируются на границе, и боялась за свою Нину. А сейчас она вспоминает эти слова, ту связь, которая была между ними, и думает, как же все изменилось за этот год, с тех пор как она повзрослела и начала следить за тем, что ест, и ее щеки больше не походили на два пончика, и вместе с детским жирком исчезло и то восхищение, с которым она всегда смотрела на Ирену.

Теперь это была другая Нина.

Много времени прошло с тех пор, как она в последний раз пришла к ней ночью, чтобы вместе поваляться в большой кровати… да, по сути, она вообще уже почти к ней не прикасалась. Ее новые подруги при виде Ирены замолкали и старались избегать встречаться с ней глазами. И Нина начала спрашивать, почему она не устроилась на какую-то более престижную работу. И вроде пора уже. «Ты прикончила себе спину, ты способна на гораздо большее, тебе нужно подумать о будущем».

«У меня нет образования», – сказала ей Ирена. «Но я вырастила тебя, и скажи, тебе чего-то не хватает? Есть что-то, чего я тебе недодала?» – улыбнувшись, спросила она, стараясь все обратить в шутку, но Нина не рассмеялась. Это ей больше не казалось ни милым, ни забавным, ее тошнило от чувства вины, которое ложилось на ее худенькие плечи, от того, что каждый раз, произнося эти слова, мать всю ответственность возлагала на нее. Нина не просила, чтобы ее родили, не строила планов на то, что из-за нее жизнь матери разрушится, и эта жертва ее душила. Как она сможет за такое расплатиться? Никак. Нина почти не говорила на иврите. Она, мамина дочка, которая изъяснялась только по-русски, что бы ей ни говорили, отказывалась переходить на иврит, и воспитательница детского сада сказала Ирене, что так больше продолжаться не может. Ирена ответила ей, чтобы не волновалась, Ниночка все понимает. Потому что даже когда Нина делала вид, что стесняется, Ирена знала: это из-за преданности ей и бабушке, которая оставалась с ней в те долгие часы, когда мама на работе. Когда бабушка попала в больницу, там все говорили по-русски, что Нине было странно, и Ирена сказала ей, что она, когда говорит, должна быть осторожна, потому что русский здесь понимают все. И она с удовольствием разговаривала по-русски с незнакомыми людьми, а медсестры баловали ее и улыбались, хотя выражение их глаз было суровым. Но бабушка домой так и не вернулась. Нина уже училась в первом классе и не только начала говорить на иврите, но и переводила Ирене, когда продавец овощей и фруктов или какая-то чиновница говорили что-то, чего та не понимала. Когда она стала старше, то помогала матери писать и заполнять бланки. У мамы был такой красивый почерк на русском, а на иврите – как будто кто-то чиркал ножом по стене. Однажды в парке рядом с их домом Нина увидела наклеенное на дерево объявление о вакансии помощницы воспитательницы детского сада. Она отнесла это объявление Ирене, та сказала, что предлагают мало денег, а Нина ответила, что теперь их только двое, на бабушку тратиться не нужно, так что им много и не надо. Ирена грустно улыбнулась, ей было больно, что Нине вообще приходится беспокоиться о деньгах, больно оттого, что она в своем возрасте уже понимает, что такое деньги и насколько они важны. Ей так хотелось подарить дочери беззаботную жизнь, что она вкалывала как могла, лишь бы чуть-чуть отложить. Но время от времени Нина находила очередное объявление о курсах и говорила: «Так ты сможешь продвинуться», потому что со временем Нине стало тяжко смотреть на то, как ее гордая мама, некогда такая высокая и стройная, вся ссутулилась. Ей стало тяжко смотреть на то, как усталость и боли в мыщцах сгибают ее. И потом в какой-то момент это настолько ее взвинтило, что она даже перестала предлагать Ирене массаж, который с малых лет делала ей по вечерам пятницы, и Ирена смеялась, посмотрите, мол, у Ниночки уже есть профессия массажистки, а Нина сердилась: «Я собираюсь стать менеджером». И Ирена отвечала без улыбки, очень серьезно: «И будешь. Наверняка! Ты станешь кем захочешь».

Но с тех пор мысль о работе в детском саду никогда Ирену не покидала. И примерно год назад, скопив небольшую сумму, она начала работать в детском саду в новом районе. Этого не хватало, поэтому еще три раза в неделю она вкалывала после обеда: дважды на Хавиву и один раз на другую семью по соседству. И в эти дни приходила домой совершенно разбитая, ноги ее не держали от усталости. В другие дни она возвращалась домой рано, и они с Ниной были вместе. И это стоило всего. Постепенно она начала работать в садике сверхурочно – и в смены, и в промежутках между праздниками, заменяя всех, кто об этом просил, – и зарплата немного подросла, и, после того как Ирена проверила в банке, все ли в порядке, она даже осмелилась поверить, что недалек тот день, когда вместо того чтобы выбрасывать деньги на ежемесячную аренду, она сможет купить небольшую квартирку. Но в последние несколько месяцев Нина почти не бывала дома. Иногда даже не возвращалась из школы. Заведующая садиком предложила Ирене прослушать курс «ТАМАТ», проводимый Министерством труда. Курс по подготовке специалистов по уходу за детьми. Первый уровень. Два раза в неделю. Восемьсот часов. Жуть, восемьсот! Но зато она сможет сидеть, давая отдых ногам, так что все не так уж и плохо. Единственное, что пугало, – это экзамены, из-за письменной части. Заведующая Шоши сказала: бояться не надо, все будет в порядке, на этих экзаменах писать не нужно, надо просто отмечать правильные ответы. И она позаботится, чтобы с языком ей помогли, и она точно справится. Ирена так растрогалась из-за того, как Шоши о ней заботится, что не спросила ее, что такое специалист по уходу за детьми первого уровня. Планировала вечером спросить Нину, но та снова не явилась домой.

А на следующий день Шоши уже рассказала ей о мужике, с которым Нина встречается. Шмуэли. И когда Ирена вернулась домой, то вместо того, чтобы поговорить с Ниной про курс, она с ней перессорилась из-за этого мужика. Первая ссора, за которой последовали еще и еще. Ссоры, которые закончились тем, из-за чего она сейчас так психует. Так жутко. И очень жаль, что не рассказала, Нина была бы в восторге от того, что она записалась на этот курс. И она сама прочитала в интернете, что название курса – это аббревиатура от ивритского обозначения Министерства труда.

Этим утром, когда она увидела письмо, ее глаза налились слезами. «Пришла твоя повестка о призыве, – написала она Нине, сфотографировала ее и отправила. – Можно открыть?» Но не было никаких признаков того, что Нина прочитала это сообщение, так же как никаких признаков того, что она прочитала все другие сообщения, которые Ирена отправила в последние несколько дней. Это обеспокоило ее, но также удивило, насколько ее взволновало то, что ее дочь стала служащей ЦАХАЛа[8]. «И от этого ублюдка это ее отдалит», – подумала она. И внезапно база, что вдали от дома, показалась ей хорошим выходом из положения. Ирене захотелось вскрыть это письмо, но она побоялась, что Нина из-за этого жутко разозлится. «Только Нины рядом нет», – напомнила она себе. Она обязана ее разыскать. Может, с ней что-то случилось. Он мерзавец, этот Шмуэли. Может, вместо полиции стоит пойти к нему и поговорить? Она решает не называть им его имени. Но что ей это даст, если она его не назовет?

«Может, лучше сходить в торговый центр, – думает она, – иногда он сидит там со своими дружками, а если он не там, то парень, который продает лотерейные билеты, обязательно скажет, где он и когда придет». Это лучше, чем идти в полицию. Еще взъестся за то, что она обратилась в полицию. Да и что она им скажет? Что у нее есть дочка, которой плевать на собственную мать? Которая выбрасывает в мусорку все свое будущее прямо перед окончанием средней школы? Что у нее самый красивый почерк в классе, а вот уже сколько месяцев она не брала в руки тетрадь? Как она могла так поступить? По щекам катятся слезы; чего только она ей не дала? Все на свете дала.

Ирена разворачивается. «Пойду к нему», – решает она и спускается на одну ступеньку. Она причешется и накрасится. И наденет красивое короткое платье, которое Нина заставила ее купить на свадьбу Рахели. В таком вот виде она пойдет в торговый центр его искать. И она ему улыбнется. Не слишком широко, потому что ей все еще не поставили новую коронку после того, как временная выпала. Она ждет конца месяца, когда на ее счет поступят деньги, и тогда сходит к стоматологу. Поэтому она слегка улыбнется. Изобразит улыбку, не размыкая губ. Она найдет его и спросит, где ее Нина. И только попросит ей передать, что пришла повестка о призыве в армию. Из ЦАХАЛа. Та, которую она так дожидалась. Но сегодня седер, он, конечно же, у себя дома. Она пойдет на встречу с ним в торговом центре после праздника. Но тут она понимает, что из-за праздника впереди еще как минимум три дня. И она знает, что без весточки от Нины ей этого праздника не пережить. Ирена разворачивается и по ступенькам поднимается обратно, в полицейский участок.

В кармане у нее деньги, полученные от Хавивы за работу, которую она делала для нее на Песах. Они обе вкалывали что есть силы, и завтра уже седер. Может, стоит сперва заскочить домой, посмотреть, не вернулась ли Нина, но это глупо, потому что она уже здесь, возле участка. И хотя ей не хочется, чтобы соседи про нее судачили, она все же звонит Михаль и просит ее пойти взглянуть, дома ли Нина, потому что та не отвечает, может заснула. Михаль говорит, что у нее все на плите подгорает, и кричит своему младшему, Менахему, чтобы сбегал проверил, а тот возвращается и говорит, что и звонил в дверь, и стучал, но там никого.

– А что случилось? – спрашивает Михаль. Ирена избегала ее всю неделю, не хотела рассказывать, что Нина сбежала. Каждый день думала, что Нина вернется. Что ничего страшного. Но вот уже несколько дней, как сердце не на месте.

– Да ничего такого, я просто хотела узнать, купила ли она мацу, как я просила, – говорит Ирена, а Михаль отвечает:

– У меня полно, так что, если надо…

«Просто скажи мне, что с тобой все в порядке», – написала Ирена в первом сообщении, которое отправила ей через два дня после ссоры. Она не подлизывалась, не писала «Ты меня извини» или «Вернись, заинька, домой!» А просто добавила: «Я волнуюсь». Эти сообщения Нина видела. На следующий день Ирена оставила ей голосовое сообщение. «Я твоя мама. Всегда». Но в течение последних четырех дней не было никаких признаков того, что Нина ее сообщения видела.

И сейчас ее сердце сулит нехорошее. Этот тип с самого начала нес беду. Чего он пристал к школьнице? Зачем?

– Ты могла быть его дочерью, – сказала она ей, когда это только начиналось, а Нина ответила:

– Он не мог быть моим отцом. В отличие от тебя, он не рожал детей, когда учился в школе. У него совсем маленькие дочки, а я для него не девочка. Я женщина, и он меня любит.

– У него уже есть жена, – сказала Ирена.

– Он любит меня, понимаешь? Тебе известно, что такое любовь?

Ирена заходит в почти безлюдный полицейский участок.

– Да? – скучающе спрашивает женщина-полицейский из-за стойки.

– У меня дочка пропала, – говорит Ирена.

Женщина протягивает руку и берет бланк. Спрашивает данные Ирены, номер удостоверения личности, адрес, телефон и записывает то, что она говорит.

– Возраст?

– Тридцать семь, – говорит Ирена, делая глубокий вдох, чтобы не выйти из себя.

– Девочки.

– Восемнадцать.

– Давно пропала?

– Больше недели.

– Недели? – спрашивает полицейская, настораживаясь. Это много. Обычно родители приходят через два-три дня. Примерно столько времени у них занимает, чтобы остыть, понять, что ребенок осознал, насколько они злятся, и начать беспокоиться.

– Да, чуть больше недели.

– Вы поссорились? – спрашивает она.

– Да.

– Она ушла со своим парнем? – спрашивает полицейская.

– Да.

– Такое часто бывает, – говорит полицейская, вновь принимая скучающий вид. Теперь яснее. – Она успокоится. Ей не хочется с вами разговаривать. Наверняка где-нибудь с ним развлекается.

Ирена чувствует, как в ней закипает гнев.

Полицейская видит, что женщина очень взвинчена. Возможно, она перегнула палку. Надо поменять тон.

– Послушайте, вы можете заполнить заявление о пропаже, – говорит она мягко и сочувственно, как ее учили на курсах. – Но вы уверены, что это не была обычная ссора? Может, она просто вас избегает?

– Такого в жизни не было, чтобы целых несколько дней от нее никаких вестей, – отвечает Ирена. – А последние четыре дня она вообще не читала моих сообщений.

– Знаете что, давайте ей позвоним, – говорит полицейская, протягивая Ирене руку и представляясь: – Иланит.

– Ирена.

– Какой у нее номер телефона? – спрашивает Иланит и, пока Ирена сообщает, берет лежащий на столе телефон, набирает номер и объясняет: – Обычно, когда они видят незнакомый номер, они тут же отвечают.

– Набранный вами номер недоступен, – доносится через динамик.

– А вдруг у нее разрядилась батарейка? – говорит Иланит. – Кто ее парень? Может, нам стоит позвонить ему? Какой у него номер телефона?

– Я не знаю.

– Как долго они встречаются?

– Полгода.

– И вы не знаете его номера телефона?

Ирена опускает глаза и качает головой.

– Пробовали связаться с ее подругами? – спрашивает Иланит.

Ирене неловко признаться, что об этом она не подумала. Что не знает телефона ни одной подруги Нины. Что она за мать, если не знает друзей своей дочери? Как объяснить, что Нина возвела стену между ними и своей матерью, чьи огрубевшие руки остаются заскорузлыми, сколько крема на них ни мажь?

«Ты думаешь, что их матери лучше? – как-то сказала ей Ирена. – Что за мать у той, с хвостом, что увеличила себе груди и целыми днями трясет ими на глазах у всех? Или толстухина мать, та, что не вылезает из дома, вся в стирках и стряпне для пяти детей и мужа, который разговаривает с ней как с половой тряпкой?»

«Пятерых», – поправила Нина.

«Что “пятерых”?»

«Говорят “пятерых детей”. А не “пяти детей”!»

«Не хами! – возмутилась Ирена. – Это мне за тебя стыдно. Стыдно за дочь, которая стыдится своей матери!»

– Ну что, будете подавать заявление? – спрашивает Иланит, будто у них имеется общий секрет. Будто он их связывает.

И вдруг Ирене кажется: как глупо, что она сюда приперлась! В конце концов, она же знает, что Нина сбежала с Джонни Шмуэли, и они наверняка где-то крутят любовь, и он балует ее девочку и покупает ей шмотки, а она наслаждается и не понимает, насколько это нелепо, насколько фальшиво и как в конце концов это разобьет ее сердце.

– Пойду домой, – говорит Ирена полицейской, которая теперь кажется ей симпатягой. – На cедер она, конечно же, вернется. А может, уже меня там и дожидается.

– Я уверена, что она вернется. А если нет, я буду тут. Торчу здесь почти все праздничные дни. Облажалась со сменами, – говорит Иланит, скорчив гримасу. Если честно, ей было наплевать на то, что она пропускает все эти приготовления к празднику, парикмахерскую, маникюр, покупку нарядов, но теперь она вдруг по всему этому затосковала, и ей захотелось посидеть с девочками и послушать, как они «Ма ништана…»[9]. – Но зато не нужно помогать маме мыть посуду. С праздником Песах, Ирена. И скажите своей дочке, чтобы не выключала телефон и отвечала, когда ей звонит мама.

И думает, что бы сделала она сама, если бы ее дочка так вот ушла и не отвечала на звонки.

Кармела встает после послеобеденного сна, идет умываться и смотрится в зеркало, в котором снова отражается старуха, не имеющая к ней никакого отношения. Ей хочется разбить это отражение, которое упрямо показывает ей эти годы, эту правду, эти морщины. Самые лучшие ее минуты – это когда она просыпается и ей вдруг кажется, что сон соткал из деталей полотно, собрал обрывки просветленности в успокаивающее одеяло, которое поможет понять, что к чему. Но это не одеяло, оно тонкое, как шелковый шарф, и острое, как иголки, и в следующий момент оно рассыпется и исчезнет. И снова она проведет остаток дня с унизительным ощущением то ли яви, то ли сна, от которого язык отяжелел, а мысли зацепились за что-то, от чего их не оторвать, и она не в силах сказать то, что должна или хочет сказать, и не помнит, как это сделать.

Пытаясь удержать последние мгновения ясности, она достает из кармана халата листочек бумаги и ручку и пишет: «Рассказать Итамару о моем состоянии». Она хочет прикрепить его к углу рамы зеркала и обнаруживает, что там уже есть три такие записки, на которых написано: «Рассказать Итамару о моем состоянии».

И вдруг она вспоминает. Здесь же Дана. Здесь Дана. И пишет записку: «Дана здесь». Слезы счастья текут по ее щекам. Она здесь, ее внучка. И это на самом деле. Она чувствует, что это на самом деле. И она больше не одинока, потому что Итамар прислал ей Дану. А может, она вообще сюда сбежала; может, поссорилась с родителями. Возможно, они последуют сюда за ней. Только бы они это сделали. Она вспоминает, как покинула могилу своей матери за минуту до того, как они с Ициком поднялись на борт корабля, отправлявшегося в страну Израиль, и она знает, что никогда бы не оставила свою мать там вот так, одну, если бы та была жива. «Я уехала в Израиль, – сказала тогда Кармела Итамару, – мы с твоим отцом. И из всех мест мы выбрали это». И внезапно ее как молотком ударяет. Боль такая сильная, что тело согнулось пополам.

Воспоминания. День памяти. Могила Ури. Крики Ицика. И последующее его молчание. А сейчас все, чего она хочет, – это чтобы уже наплыл туман и стер это воспоминание. Могилу. Офицера, который отдает ей честь и вручает знаки отличия ее Ури. А ей они не нужны, ей нужен только Ури. И теперь из обрывков памяти всплывает старая картинка: Ури и Итамар на пляже в Синае, смуглый (Ури в него) Ицик, который кричит: «Эй, смотрите, какая рыбища!» – и дети бегут к нему. Ури летит стрелой и успевает ее разглядеть, но для Итамара вода чересчур холодна, и он оглядывается на нее, на маму, стоящую поодаль с платком на голове, затем поворачивается и идет обратно к ней, и она его обнимает. Он всегда так старался догнать Ури, первым добраться до их отца, достучаться до его сердца. Но Ицик обожал Ури. Старший Ури был его любимчиком, а младший Итамар – ее. Ребенок, родившийся на склоне лет. Даже после того, как Ури не стало, Итамару так и не удалось завоевать сердце Ицика. Дыра в его сердце все росла и росла, пока оно наконец не разбилось.

И, как и каждое утро, этот болезненный миг приходит, напоминает ей обо всем и тускнеет. Ицика нет, и Ури нет, и Итамара нет. И она не знает, из-за кого больнее: из-за того, кого нет, потому что такова его судьба, или из-за того, кто счастлив, потому что он далеко. И еще как далеко! На краю земли. И там все чужие. Чтобы добраться туда, нужны несколько дней и огромные аэропорты, подъемы и спуски, пересадки и стыковки, и Ицик пытался ей помочь, но на самом деле и он не так уж понимал вопросы скучающего клерка, который проверял их паспорта. Паспорта, ради которых Ицик без конца бегал в посольство и обратно, за получением виз. И каждый раз возвращался домой все более усталый.

«Еще годик, и все, – сказал им Итамар. – Останемся там, пока не родится ребенок, чтобы он мог получить американское гражданство. На случай, если этой стране придет конец», – сказал он, и в этой его фразе ей послышались слова Наамы.

«И откуда у тебя силы? У меня их нет», – сказала она Ицику, когда они, измученные, приехали куда-то на другой конец света за день до обрезания их внука. Она во время поездки так волновалась за Ицика, что не сомкнула глаз, но ему удалось собрать все силы, которых у него больше не было, силы, в которые врач уже не верил – не верил, что ему удастся это сделать. «Я должен присутствовать на обрезании своего внука», – твердо сказал Ицик. И хотя дорога оказалась намного длиннее и тяжелее, чем они думали, и в аэропорту они растерялись, как дети, потерявшие мать на рынке, Ицик на церемонии все равно был вне себя от счастья. Он даже смирился с тем фактом, что обрезание проводил врач, а не мохел[10], так как Итамар объяснил, что у него большой опыт, и раввин все улыбался, стараясь произнести для них как можно больше слов на иврите. И Ицик сидел на большом стуле в месте, больше походившем на церковь, чем на синагогу, и держал младенца на подушке, будто он и правда пророк Элиягу. И на тот вечер усталость и боль оставили его, и к нему вернулось немного сил. Она была так рада за него и подумала, что, может быть, это то, что его поддержит, и Итамар тоже так был рад. А всем остальным было до фени.

Никто не растрогался, потому что кто вообще их знает, эту троицу, которая осталась после того, как у них отняли Ури. Они остались тихими и держались поближе друг к другу, потому что иначе слишком больно. И никому, кроме них, не понять, что значило для Ицика то, что у него появился внук. Ариэль Бен-Цион.

После брит милы Итамар рассказал им, что получил предложение, от которого невозможно отказаться. «Пойми меня, мама», – попросил он, и она ответила, что нет, понять она не может. «Ты сказал, только до тех пор, пока не родится ребенок! – закричала она. – Не поступай так со мной!» И он попросил ее не устраивать ему сцен.

«Это не сцена, – сказала Кармела. – Это самое правдивое из того, что я когда-либо говорила. Не поступай так со мной!»

А Ицик положил руку ей на плечо и погладил его, а потом медленно и отчетливо произнес: «Итамар, не поступай так со своей матерью. Вы и так пробыли на год дольше, чем планировали. Этого достаточно».

Перед тем как они улетели обратно, она использовала каждую минуту, чтобы побыть со своей Даночкой, еще немного поучить ее ивриту, посмеяться над ее ошибками. Вместо «скакалка» девчушка говорила «скалка». «Она совсем не знает иврита», – сказала она Итамару и снова попросила, чтобы разговаривал с дочкой на иврите, и он сказал, что он и разговаривает, только что он так редко бывает дома, а Наама старается, нет, правда старается.

– Приезжай, – столько раз с тех пор говорил ей Итамар. – Ну пожалуйста, приезжай!

– Это так далеко. Я не могу. Просто не могу.

– Всего одна пересадка, – сказал он ей, и этого слова было достаточно, чтобы ее отпугнуть. Она знала, что не сможет пересесть на другой самолет, в одиночку справиться в аэропорту.

– Ты сказал, что еще всего один год, – ответила она ему, – а потом вы вернетесь.

Но несколько месяцев спустя он сказал, что в этом году ничего не получится, потому что Ариэль слишком мал, и она предложила, чтобы он приехал только с Даной. Через год Итамар приехал один. На День памяти. Пообещал, что попытается привезти Дану летом, и этого не сделал. А то и не попытался. И у нее в голове все смешалось, и она уже не очень-то и помнит, в каком году он приезжал, а в каком нет, только знает, что Дана так и не приехала. Не приехала ни разу. Она даже не помнит, что должна сердиться. Просто грустно.

В конце шивы по Ицику он снова повторил ей то, что беспрерывно говорил всю неделю, и то, что говорили ее соседи, когда приходили навестить, и поставщики, с которыми они работали в магазине, и все, кто их знал.

– У тебя больше нет отговорок, – сказал Итамар. – Все, с магазином покончено. Это займет еще месяц или два, а потом ты переедешь жить к нам.

– И брошу Ури? – спросила она.

– Ури нет, – ответил он.

«Ури есть», – подумала она, но промолчала. Военное кладбище, Кирьят-Шауль, квартал 8, ряд 7.

И не сказала, что Ури бы в жизни ее не покинул.

Она не знает, сколько времени с тех пор прошло, но на компьютере увидела, как вырос Ариэль, внук, которого она вообще не знала.

– Перебирайся сюда, мама, – сказал он ей. – В этом больше смысла.

– А вы разве не вот-вот возвращаетесь?

– Я все еще не знаю, – тихо ответил он. – Приезжай ненадолго сюда. Вернешься со мной. Я тебя отвезу.

– Когда будешь здесь, поговорим, – сказала она.

Но в тот год он не приехал, потому что возникла какая-то проблема. И на день поминовения Ури он не приехал, и в День памяти она впервые стояла у могилы одна. Подруга Ури привела свою дочь. Кармела не знала, сердиться ей или нет. Отвратительно ли это или приятно. Хагит из минимаркета тоже пришла, появилось и еще несколько друзей, которые его не забыли. Но впервые она стояла так, что не на кого опереться. Ни Ицика, ни Итамара. Одна-одинешенька.

Слава богу, военные приготовили для нее стул. Это был первый раз, когда она воспользовалась стулом и села.

Но вот вам, теперь здесь Дана. И она такая взрослая. Сколько лет они потеряли! Но главное, что она сейчас здесь.

И она позаботится о том, чтобы Дана осталась здесь. Теперь это ее долг – следить за тем, чтобы та не уехала в Америку, туда не вернулась. Чтобы помогала ей в день поминовения Ури.

Нина в ужасе просыпается от автомобильного гудка. Проходит минута, прежде чем она осознает, где находится. Сквозь жалюзи пробивается свет, и затхлая вонь смешивается со сладким ароматом чистых простыней. А снаружи раздраженный водитель все жмет на клаксон и никак не унимается. Кто-то еще присоединился к разборкам, которые разгорелись там, внизу, на узкой улочке, и вот уже и другая машина начинает сигналить, а какая-то женщина кричит из окна: «Здесь люди живут! Хоть каплю такта!» – и Нина не понимает, как люди могут жить в таком шуме. Нужно решать, что делать, но для этого требуется хоть капелька времени. Хоть капелька. Проблема в том, что в конце концов эта чиканутая старушенция захочет узнать, кто она такая, небось сообразит, что это не та Дана, которую она имела в виду. Нине тоже хочется знать, кто такая Дана, понять, что говорить можно, а что нельзя, потому что, если кто-нибудь ее на этом поймает, ей конец. Эта старуха еще может на нее донести, или ее семья заподозрит, что Нина что-то у нее украла. Может, лучше всего просто смыться. Забрать свои вещи и свалить прямо сейчас. Но никаких вещей у нее нет. Ни телефона, ни кошелька. Даже туфель. А трусики, которые на ней надеты, предназначены для двенадцатилетней девчонки. Может, попросить у старушенции немного денег? Не взять, а просто попросить. Но тогда старуха начнет задавать вопросы. Кто она и откуда, а ей сейчас не до допросов, да и ответить нечего.

Снаружи слышатся крики. «У тебя совсем совести нет? Загородила всю дорогу, сука, дрянь! – орет мужик. – Двигайся уже, шалава!» – и это слово вызывает у нее приступ тошноты.

Она слышит шарканье старушенции по квартире. Ее небось тоже разбудили гудки и крики. «Ну, уж так это было тяжело? Сука!» – орет разъяренный водитель перед тем, как тронуться с места и вернуть улице тишину, но Нина знает, что больше ей не заснуть.

Она пытается сообразить, что делать. Вернуться домой она не может, там ее найдет Шмуэли. Он здорово рассвирепел оттого, что она такое ему устроила перед дружками, и он, конечно же, постарается заткнуть ей рот, чтобы не ходила к его жене и дочкам, которых он забирает – одну из детского сада, другую из школы – и ведет в пиццерию в торговом центре, разодетых в пух и прах, в розовых нарядах, туго обтягивающих их пухлые фигурки. А ходят они точно как он – брюхом вперед. И ей снова хочется вымыться в душе. Снова и снова.

Какая же она идиотка. Ей следовало помолчать еще несколько дней, выказать ему любовь, его ублажить. Заставить его снова на нее запасть, потому что он уже остыл. Она ему, в общем-то, приелась. Поматросил и бросил. И черт с ним. Надо было еще немножко поиграть во влюбленность и в ту жуткую ночь уж точно не напрашиваться на встречу с ним и теми мерзавцами, с которыми он хороводится. Лучше бы уж отсиделась взаперти в той квартире, но она была настолько подавлена, настолько потеряла уверенность в себе и была так напугана им, его дружками, тем фактом, что он больше ее не защищает. Она так его ждала, убрала квартиру, чтобы была кошерной на Песах, и он пообещал принести ей мацу. Она все спланировала: как будет очень милой, и, может быть, он отвезет ее в отель или еще куда-нибудь, или даже просто придет один. Но время тянулось. Она искурила все, что осталось, и подумала про маму, которая сидит на седер в одиночестве, и жалость перемешалась с гневом. Так ей и надо, только подумать, как она с ней разговаривала. Как могла сказать, что ей некуда возвращаться. Но она немного по ней скучала и начала злиться на Шмуэли за то, что он так вот ее бросил. Как будто она ноль без палочки. Если бы у нее был телефон, она бы отправила ему эсэмэс, а он, вероятно, ответил бы ей, как обычно, за спиной жены и сказал, как сильно по ней скучает. Но телефона у нее не было. Это наказание разозлило ее, и без телефона было тошно. Часы шли, она пила красное вино, и, может потому что ничего не ела, у нее слегка кружилась голова, и она спросила себя, куда ж подевались все эти рестораны и вечеринки, которые он ей наобещал. Она уже и не знала, сколько дней торчит в этой квартире, и они из нее ни на шаг, только он притаскивает сюда своих отвратных дружков. И вдруг она поняла, что все это абсолютная лажа, за что же это он, черт возьми, ее наказывает? Ребенок она ему, что ли? Нина хотела выйти из этой квартиры и поискать телефон, но побоялась, как бы он вдруг не пришел, ведь он велел на улицу не выходить, только если в доме случится пожар. «Чего тебе здесь не хватает?»

Нина начала плакать. Распсиховалась. Похоже, мама была права, говоря: «За что боролась, на то и напоролась», и она не знает, как ей из этого выпутаться и как посмотреть маме в глаза, ведь та пыталась ее предостеречь, а она не слушала, откуда, мол, ей знать! Нина была уверена, что обязана вернуться к ней победительницей, доказать, что мама неправа и попусту обливала Шмуэли грязью. Перед тем как вернуться домой, она должна ее обыграть, должна прийти с кучей подарков или с чем-то еще, неважно с чем, и она в жизни не скажет своей маме, как все было ужасно, никогда не откроет, что скучала по ней, и никогда не признается, что он позволял своим дружкам ее лапать.

От курева и вина все поплыло, разболелась голова, а время было далеко за полночь. Она задремала и проснулась и толком не знала, который час, знала только, что она одна в квартире в большом городе. Квартира красивая, как из сказки, вся такая белая, с прекрасным видом и с залом. Но ее это уже не волновало. Все, о чем она могла думать, – это мама, как она сидит одна в их квартирке, а из всех остальных домов летят праздничные запахи и песни. Впервые они будут не вместе – не вдвоем, как всегда, с тех пор как умерла бабушка. Вдвоем значит целый мир. Мир, которому больше ничего не нужно. Сейчас они будут врозь, каждая в одиночестве, и от этого у Нины защемило сердце.

В комнате той самой Даны, которая бог знает когда вернется, Нина кутается в розовое одеяло и думает, что, как бы все ни было плохо, она бы еще и выкрутилась, если бы не ее упертость, не желание куда-то с ними пойти в ту идиотскую ночь. Вот тогда этот шанс и отпал. Потому что теперь это облом. Они отправились в клуб, «решить кое-какие рабочие проблемы», как сказал Шмуэли, и после того, что она там увидела, всему конец. Открой она рот, и Шмуэли ее убьет.

«Почему ты меня боишься? – спросил он ее несколько дней назад. – Разве я к тебе не добр? Разве не вытащил тебя из дома? Разве не покупал тебе подарки? Разве не показал тебе, что такое хорошее вино? Дешевая водка – вот все, что ты умела пить. Я сделал из тебя леди. И разве я не сводил тебя к лучшему фотографу? Разве не открыл перед тобой двери?»

Она лежала в кровати со слезами на глазах, вспоминая, как всего несколько дней назад он водил ее к фотографу. Тогда она будто парила в облаках – с чудесной визажисткой, что болтала с ней, как с подругой, и с парикмахером, уверявшим, что она восхитительна, что ее красота уникальна. А фотографии… как он вздувал ей волосы! Никогда в жизни она не была так красива. Никогда.

И визажистка сказала ей, что она может преуспеть. Что у нее есть шанс.

Это был потрясающий день, и ей хотелось обнять весь мир. Зря она злилась на него, на своего Джонни. Вот пожалуйста: он выполняет все, что пообещал. Делает ее звездой. Один раз он вышел, чтобы позвонить. И когда вернулся, она кинулась к нему сказать, чтобы пришел посмотреть, какие крутые снимки. И попросила у него свой телефон, чтобы самой сделать несколько кадров. Он достал его из кармана, и она сфоткалась, и тогда он улыбнулся и телефон снова отобрал. И ей было неловко на глазах у всех поднимать из-за этого шум. Ей так хотелось узнать, что происходит дома. И у подружек. И что они делают сейчас, в пасхальные каникулы.

Визажистка сказала «бай» и ушла. Парикмахер ушел давно, оставив ее наедине с ними двоими, со Шмуэли и фотографом. Они малость выпили. И фотограф позволил ей посмотреть фотографии на своем компе. А потом сказал: «Давай сделаем еще несколько снимков. И покажи мне плечико». Она была в восторге от этого дня, когда сбылась ее мечта. Этот макияж, и каблучки, и прелестный наряд, который визажистка, уходя, забрала с собой, а на ней снова это слишком короткое платье, которое он ей купил. Фотограф сказал, что нужно показать больше. «И чего ты смущаешься? Еще чуть-чуть». А потом он подошел вплотную и прошептал: «А сейчас мы снимем фильм, потому что снимков у нас достаточно». И он начал снимать и задавать ей вопросы о том, что ей нравится в своем теле и что она вообще любит с парнями, а она смущенно хихикала и стала звать Джонни, а он крикнул снаружи: «Минутку!» – и фотограф попросил ее спустить бретельки платья, и Шмуэли, который только что вошел, улыбнулся ей и сказал: «Конечно, детка, делай то, что он тебе говорит. Он свое дело знает». И фотограф сказал: «Покажи еще немного», и ей хотелось, чтобы Шмуэли сказал ему «нет», что она только его малышка, его куколка и ему одному позволено ее видеть. Но ее Джонни промолчал и вышел, потому что у него снова зазвонил телефон. Фотограф дал ей одеяло и сказал: «Сними платье, оно для снимков не подходит, завернись в это». Она лежала на кушетке, а Шмуэли вернулся, посмотрел, улыбнулся и сказал фотографу: «Ну, я был прав?» – и фотограф подошел и принялся стягивать с нее одеяло. Она пыталась натянуть его обратно, прикрыть себя, а он стал ее трогать, и Шмуэли промолчал. Она смотрела на него сквозь слезы, понимая, что у всего есть цена. И сейчас вот она ее платит. До сих пор все было идеально, и она на минуту забыла, что ничего идеального в жизни не бывает.

«Улыбнись, золотко, – сказал ей фотограф. – К чему строить такое кислое лицо?»

«Улыбнись, – сказал Шмуэли. – Ты ведь хотела стать моделью».

Фотограф сказал ей, что так оно в жизни: если хочешь добиться успеха, нужно показать людям, как ты выглядишь на самом деле, с моделью-стесняшкой никто работать не станет. Шмуэли сказал ему: «Эти фотки только для нас, верно ведь?» – и фотограф ответил: «Ну естественно». «Больше никто не увидит мою куколку», – добавил Шмуэли, и оба расхохотались.

Шмуэли подошел к Нине, она была измотана, проголодалась и подумала: «Вот сейчас он меня накроет, обнимет и наконец-то отсюда заберет».

Но Шмуэли сфотографировал ее на телефон и улыбнулся. «Чтобы было что показать твоей маме».

Ирена возвращается из полицейского участка домой, снимает обувь и валится на диван в гостиной. Снаружи уже доносятся голоса семей, отправляющихся к друзьям или родственникам на седер. «Ну же, хватит!» – кричат разбаловавшимся деткам мамаши, пошатывающиеся на высоких каблуках. «Ялла[11], пошевеливайтесь!» – понукают они мужей; а из других домов уже слышатся приветствия «Добро пожаловать!», встречающие прибывших на седер гостей, и радостные возгласы, и звуки шумных поцелуев. Были бы у нее силы, встала бы и закрыла окно, просто чтобы не слышать праздничной суеты, которая ее душит. Суеты, которую она так любила, когда они праздновали втроем. Бабушка, Нина и она. Они скучали по бабушке на праздниках, которые наступали после ее ухода, но они всегда были вдвоем, и вместе им было хорошо. Однажды к ним присоединилась тетя, которая приехала погостить и застряла на праздники, и Нина расчувствовалась, что у них гостья, помогла Ирене убирать и готовить и украшать дом, а в ночь седера она в белом платье и красных лакированных туфельках встала на стул и пропела «Четыре вопроса»[12], и мама смотрела на нее с гордостью, словно это премьера в театре. А еще она поставила стул для пророка Элиягу.

И теперь Нинин стул пустует.

Не может быть, что она ей не позвонит. Это невозможно. Она прижимает к себе телефон. В конце концов, она, ее Нина, тоже ведь одна. И тут она начинает думать, что на самом деле это странно. Она наверняка не празднует вместе с ним, он же со своей семьей, со своей женой, небось, сидит за столом и пальцем не пошевелит – король! Бросив ее где-то одну, как половую тряпку. Но где оно, это «где-то»? Они обе всегда были одиночками, но вместе. Никогда Ирена не думала, что чему-то дано их разлучить. Лишь изредка наплывала грусть из-за того, что нет у них более многочисленной семьи, и то после смерти бабушки. «Друзья – это тоже почти как семья», – сказала ей как-то соседка Михаль, и Ирена улыбнулась, потому что не хотела ее обидеть. Долгие годы она была ее единственной подругой, но и ей Ирена особо душу не раскрывала. Сейчас в детском саду она слегка подпустила к себе людей; потребовались месяцы, чтобы немного перед ними раскрыться. Расслабиться. И именно тогда пошли перешептывания. Сперва она не понимала, что происходит. Никто никогда не говорил о ней за ее спиной, она никогда не была предметом сплетен. Она искусно научилась оставаться незаметной в офисах и домах, которые мыла и убирала. Невидимкой. Научилась не встречаться глазами, кивнуть в ответ на вопрос «Как дела?» или на приветствие. Просто пробормотать с сильным акцентом «спасибо», «благодарю вас», а отношений избегать. Она в них просто не нуждалась и понимала, что на самом-то деле никто и не желает ее узнать поближе. Человеку неуютно рядом с кем-то, кто видит его грязное белье и знает про его жизнь больше, чем он готов показать. Особенно когда этот человек явно рад отсутствию твоего интереса. Он предпочитает, чтобы ты остался для него незнакомцем.

Пока в детсаду не начали шептаться.

И тогда состоялся тот разговор с Шоши, который, казалось, был запланирован заранее. Шоши вошла сварить кофе как раз в тот момент, когда Ирена стояла на кухоньке, и начала расспрашивать ее о жизни, и замужем ли она или есть ли какой приятель, и что с ее дочкой, и в какую школу она ходит, как будто она не знает, в какой школе та учится, и Ирена ответила: «Слава богу, все в порядке» – все, что она научилась говорить, чтобы на самом деле не говорить ничего. И тут Шоши закрыла кухонную дверь, взяла Ирену за руку, извинилась за то, что сует нос не в свои дела, и сказала, что, по ее мнению, водиться с таким человеком по-настоящему вредно для Нины, может даже опасно, что он, в общем-то, ну, скажем, плохой. И покачала головой. Плохой. И к тому же женат.

Ирене захотелось умереть, а минуту спустя – завопить. Как унизительно! Стояла бы Нина рядом, она не знает, что бы с ней сделала.

– Да, я знаю, – улыбаясь, сказала она Шоши. – Просто не знала, что он такой. Думала, приличный человек. – Скрыла, что ничего на самом деле она не знала и что Нина все это от нее утаила. Что Нина ей лгала. И так вот она вернулась домой, напуганная, с колотящимся в висках пульсом. И снова Нины не было дома. На сей раз она ее ждала. Ждала на диване, на котором сейчас лежит.

И в два ночи Нина тихонько прокралась в квартиру. Босиком, неся в руке туфли на каблуках.

– Тебе не обязательно тайком пробираться в собственный дом, – проговорила в темноте Ирена, и Нину чуть не затрясло от страха.

– Я не хотела тебя будить.

– Говорят, он плохой человек, Нина.

– Мама!

– Нина!

– Кто говорит? Может, обсудим утром?

– Прошу тебя от него уйти.

– Он мой парень.

– Он женат.

– Я его люблю.

– Что за чушь! – сказала Ирена.

– Думай что хочешь, мне плевать, спокойной ночи.

И с этой минуты все на свете переменилось.

«Чем эта ночь отличается от всех остальных?» – поют праздничную песню соседи напротив, когда Ирена просыпается. «Всем», – думает она.

И она бы все отдала, лишь бы сейчас вошла Нина. Потому что с нее довольно. Этот безумный кошмар уже перешел всякие границы.

Нине нужно в туалет. И чего-то попить. У нее нет выбора, она не может навечно застрять в этой милой розовой комнатушке для Барби. «Ну, пан или пропал!» – кричали они во время ежегодной школьной экскурсии, когда решили доказать мальчишкам, что не боятся спрыгнуть с высокого обрыва в маленькое озеро. В конце концов она струсила и не прыгнула. И даже когда все стали ее высмеивать, ей было до лампочки. Потому что все уже не как раньше. Раньше, когда кто-то над ней смеялся, она сгорала от унижения. Сегодня она королева. Это произошло не сразу, а потихоньку да помаленьку. Ее детская пухловатость исчезла, она начала стройнеть, хорошо одеваться, распускать волосы, она стала заметной, и, когда проходила мимо, мальчишки замолкали, а девчонки к ней тянулись, и от нее веяло чем-то пьянящим. Вот тут-то и возник Шмуэли. Он начал заезжать за ней на своей машине, и все перешептывались. «Ну и что, – сказала она подружкам, – зато есть кому подкинуть домой!», а Миталь спросила: «Неужели не боишься?» – «Чего?» – удивилась Нина. «Да его, – сказала Миталь и, покраснев, добавила: – Он же хочет…» И Нина рассмеялась и сказала: «А если и хочет, какая разница, он такой же, как все пацаны в нашем классе, они тоже хотят, но он еще и умеет делать подарки». И она погладила свой новый телефон, последнюю модель, от которой у подружек помутилось в глазах.

«Ну, пан или пропал!» – говорит себе Нина и медленно, нерешительно встает с постели, потому что все болит, осторожно открывает дверь комнаты и прошмыгивает в ванную. Она садится на унитаз, видит большой черно-синий кровоподтек у себя на бедре, смывает воду и, глядя в зеркало, моет руки. Над левым глазом – ссадина, а на щеке синячище, но, кроме этого, с лицом все в порядке. Все, что требуется, – это немного макияжа.

Она открывает аптечку, в которой в беспорядке валяются туалетные принадлежности и лекарства, и начинает искать зубную щетку. Открывает еще один шкафчик, а потом и выдвижной ящик, что под раковиной, и находит там все необходимое. Шампунь, зубную пасту и даже шапочку для душа. Как в том отеле, куда привез ее Шмуэли и где он не мог от нее оторваться. Там на большой вывеске было написано: «ПОЧАСОВЫЕ НОМЕРА», но она не чувствовала себя дешевкой, ей хотелось быть с ним, его ублажать, кружилась голова от ощущения, что он в ее власти, пьян от ее аромата. Вначале, когда они только познакомились, ему хватало и того, что Нина, обнаженная, лежит рядом, ничего другого и не надо. Просто чтобы слегка к нему прикасалась, не больше. Он верен Офре, своей жене, – так он сказал, не может ее предать. Но ее, свою Нинулю, он жаждет. Жаждет, чтобы сидела перед ним на стуле, чтобы он мог ею любоваться, слегка, чуть-чуть к ней прикасаться. Нюхать ее. Он смеялся над тем, что она говорила, и объяснял то, чего она не понимала. Но когда Нина взяла у него сигарету, он у нее ее выхватил и заорал. «Не губи аромат! Оставайся такой, какая ты есть, моей девочкой. Моей любовью. Я тебя жажду. Жажду!»

Он пытался избавиться от этой зависимости, пытался с ней порвать, но через пару дней ломался. Однажды он продержался целую неделю. В ту неделю она была по-настоящему счастлива, с нее уже хватило. Все это становилось слишком странным. Слишком навязчивым. И слегка противным. Это больше не было приятным. И куда бы он ее ни повел, люди на них посматривали. Она чувствовала, что взгляды грязные, прячущие извращенные мысли, которые пачкают ее, их и их отношения. Они не понимали, что она нужна ему. Что она живет в его сердце, и что это почти духовно – они созданы друг для друга, только время и место неподходящие.

Несмотря на то, что Нина испытала некоторое облегчение от того, что они несколько дней не виделись, она призналась себе, что сбита с толку, как это – ее Джонни не звонит и не пишет по ночам, и ей нелегко справиться с ощущением, что она уже не все, чего он хочет, в чем нуждается и что обязан иметь. И тогда Михаил, один из учеников двенадцатого класса, пригласил ее выйти с ним в курительный уголок. Там он предложил ей сигарету, но Нина отказалась, сказав с улыбкой:

– Затянусь разок от твоей сигареты, но, в общем-то, я курить не хочу.

Михаил не спрашивал, почему она с ним пошла. Он знал. Она уже два года на него посматривает, а он делает вид, что не замечает. Он с Ной, они королевская чета. А Нина смотрела на него, на них издалека. Маленькая девчонка с восхищенным взглядом, ему к такому не привыкать. Они всегда существовали, те, что на него засматривались, а он… он видел одну Ной. Ему этого было достаточно. А теперь Ной его не хочет. «Обрыдло», – сказала она, и он знал, что ей нужен кто-то с машиной. Ее бесит, что они сиднем сидят и никуда им не выбраться, хотя Элиран всегда рад их подвезти, даже зная, что они с ним ездят только из-за его машины. Ной сказала, что Элиран – липучка и она при нем рта не откроет, потому что нет к нему доверия, а Михаил сказал ей, что Элиран «правую руку готов за него отдать», но ей осточертело: вечно он как банный лист, и хватит, пора Михаилу получить права. Но Михаил отнюдь не уверен, что сможет брать машину своего отца, потому что страховка для нового водителя стоит тысячи шекелей. Он снова приехал за ней на электровелике, купленном на деньги, которые он заработал, все лето вкалывая помощником спасателя в детском бассейне. Он не знал, как ей сказать, что из-за стресса провалил свой второй тест, про который даже не рассказал. Ной спрашивала и спрашивала. И в конце концов позвонила его учителю вождения. И как разозлилась, когда узнала, что случилось!

Михаил сказал, что думал, она его любит, и спросил, почему так уж важна для нее машина. И тут что-то внутри него оборвалось. Любовь улетучилась, как улетучивается воздух из надувного матраса перед тем, как его уносят с пляжа домой.

Нина медленно идет по коридору и заглядывает в гостиную. Там сидит Кармела, и Нина делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, как ни в чем не бывало говорит: «Шалом!» – и подходит. Но тут что-то начинается по телевизору, и Кармела бормочет:

– Новости. Минутку. Новости, – с бесконечной серьезностью, будто пропусти она эту передачу, и случится нечто непоправимое. Дикторша молодая, Нине незнакомая, и на экране сюжеты о подготовке к празднику и о дорожных пробках, а потом та что-то бурчит по поводу цен, и Нина думает, вот бы стать кем-то типа нее, этакой тележурналисткой. Текущие события ее интересуют, и по сравнению с подружками она неплохо подкована. В анкете при приеме на военную службу она даже написала, что хотела бы сдать тест на военного журналиста, потому что она правда хорошо пишет, но экзамен оказался слишком сложным. В разделе, относящемся к общим знаниям, было много всякого из прошлого, о чем она не знала и не слышала, типа Моше Шарета[13], и «Вальса с Баширом»[14], и странных вещей, таких как «МАЛЯЛь»[15], но она знала, как Меган Маркл и принц назвали своего сына, знала многое об Институте национального страхования и государственных клиниках, знала и русский язык, но про это они не спрашивали. А сейчас она думает, что было бы, если бы она стала похожей на ту ведущую новостей, Йонит Леви[16], и вдруг кто-то появился бы с ее фотками, сделанными тем жутким фотографом. И ее тошнит от самой себя и от того, какой она была идиоткой.

Нина смотрит на расклеенные повсюду записки, в которых упоминаются Итамар, Дана, Ицик, и размышляет, что не так с этой старушенцией, считающей ее своей внучкой. Может, это болезнь Альцгеймера. Она видела передачу об этом по телевизору, но не помнит, как это лечат. Когда у нее будет телефон, она проверит в интернете, хотя сейчас ей довольно удобно, что старушка в таком тумане. Нина напоминает себе, что слишком расслабляться не стоит. В ближайшие день-два она обязана отсюда выбраться, прежде чем откроется, что к чему, ведь тогда ей хана.

И вдруг краем глаза она видит по телевизору в новостях его лицо. Не может быть! Нет!

Нина подбегает к Кармеле и забирает у нее пульт. Руки дрожат, а сердце вот-вот выскочит из груди. К счастью, телевизор последней модели и она может вернуться к началу записи. «Труп, – говорят они. – Центральная автобусная станция», и на экране появляется фотография человека, который выглядит точь-в-точь как испуганный парень из той ночи. «Леонид», – говорит репортерша, на экране возникает та улица, и ошибки быть не может: это дверь, из которой выбежала женщина с криком: «Леонид!» Репортерша переключается на прогноз погоды, а Нина сидит как парализованная. Пытаясь понять, что это значит.

Кармела ни о чем не спрашивает, она продолжает смотреть в экран.

Звонит телефон. Нина испуганно вскакивает, и Кармела напрягается, пытается быстро подняться и на миг чуть не теряет равновесие. Нина сопровождает ее, решая про себя, что нужно ей купить мобильный телефон. Необходимо. Если, не дай бог, упадет, это конец. От мамы она знает, что именно это – самый большой страх для стариков. Упасть.

– Итамар! – говорит Кармела, и лицо сияет. – Итуш. Как ты? Да, я в порядке. Нет, не волнуйся. Чего ты волнуешься? Когда ты приедешь? Ладно, до Дня памяти есть время. Да. Но ты ведь приедешь, верно? Постарайся, постарайся. Я знаю, что ты занят, но постарайся. Хорошо, родной. Да, верно, я не спросила, я немного устала.

Она берет тетрадку, лежащую возле телефона, и читает то, что написано в ней крупными буквами:

– Как поживает Наама?

И ждет ответа.

Пальцем, на котором давно пора подстричь ноготь, она проводит по следующей строчке и спрашивает:

– Как малышок Ариэль? – и после его ответа задает еще какой-то вопрос.

И после каждого его ответа она говорит: «Чудесно. Чудесно».

Он что-то спрашивает, и ее палец дотрагивается до строки, где написано: «Дана». Кармела смотрит на Нину и переходит к следующей строке:

– А как дела на работе?

И он рассказывает.

– Это чудесно, – говорит она. – Чудесно. Чудесно.

Потом еще один его вопрос, и она отвечает:

– Да, с Даной все в порядке. Я знаю. Она уже большая.

На другом конце провода замолкают. Он начинает говорить, и Нина его слов не слышит, но на сей раз Кармела не произносит: «Чудесно. Чудесно». Она просто говорит:

– Попытайся. Пожалуйста. А если нет, так, по крайней мере, со мной будет Дана. Она останется здесь. Ладно, пока, милый.

Сердце Нины бешено колотится. Она продолжает прокручивать в голове то, что увидела в новостях. Не может быть. Это происходит не с ней. Она поняла, что этой ночью произошло что-то жуткое, но ей и в голову не могло прийти, что об этом скажут в новостях.

В ту ночь Джонни вернулся в квартиру поздно и вновь не один. Вместе с ним явились эти его дружки, некоторые, что ей уже знакомы, и двое новых. Нина так разозлилась, что чуть не расплакалась. «Что такое кислое лицо?» – спросил он, она ответила: «Я ждала тебя», и это его рассмешило, а она снова повторила, сердито: «Я ждала тебя», и чем больше она злилась, тем громче он хохотал. И дружки хохотали вместе с ним.

«Ой, девочка сердится на то, что я опоздал! – сказал Джонни, глядя на них с широкой улыбкой. – Соскучилась по моей игрушке? Захотелось, да? Нужна тебе?» Он обнял ее и потянул ее руку вниз, чтобы она до него дотронулась, а Нина прошептала, что ей так одиноко и она беспокоилась о нем, он ведь пообещал, что они сходят в город. Шмуэли засунул руку ей под платье и спросил: «Чего тебе беспокоиться? Не твоя это работа – беспокоиться. Я сам побеспокоюсь о тебе. Пошли». Нина попыталась оттолкнуть его руку, но он крепко ее обхватил, так крепко, что ей стало больно, и повел в спальню. Когда они вышли в коридор, его улыбка исчезла. Он уже был далеко не любезен. «Хватит. Хватит. У меня была тяжелая ночь, супружница закатила истерику, чтобы я остался дома, и я сделал все, чтобы прийти сюда, к тебе, а ты тут разводишь кислятину. Я не для этого здесь тебя держу!»

Нина попыталась сказать ему, что она здесь задыхается, но он быстро, слишком быстро снял с нее трусы. И когда она попыталась сказать: «Не сейчас», он прошептал ей на ухо:

– У меня есть твои фотки, которые ты бы не хотела показывать дома, верно? Так что ты меня не зли!

– Извини меня, – сказала она. – Прости. Прости. – Извинилась она не из-за фоток, а потому что он ее напугал.

Она не знала, что в этом его сила. Именно это позволяло ему управлять людьми. Он умел распознавать их страх. Он чуял страх издалека и знал, как на нем играть. Это было его оружие. Его всегда удивляло, как люди не понимают, насколько ощутим их страх. Как он воняет. Он ненавидел трусов. И вот теперь она, эта девчонка, которая, как показалось ему при первом знакомстве, ничего не боится, потому что не ведает, что значит терять, она тоже вдруг струсила. И он знал, почему она струсила – да потому что почувствовала: уже нет у нее над ним власти, обрыдла она ему.

– Чего ты испугалась? – спросил он. – Я страшный?

Его дружок зашел из гостиной и, будто она не лежала полуголая, протянул Шмуэли телефон и сказал:

– Это срочно. Там полный дурдом.

Шмуэли наклонился и прошептал ей:

– Не зря меня боишься, правильно делаешь!

Он поднялся и застегнул молнию на брюках, взял телефон и заорал на того, что на другом конце провода:

– Что ты устраиваешь мне дурдом прямо перед праздником? – И, услыша в трубке ответ, он швырнул в Нину ее трусами и сказал: – Если тебе так уж хочется выйти, так давай. Наряжайся. Возьмем тебя куда-нибудь отдохнуть.

И они отправились на эту чертову тусовку, которая, как она теперь понимает, навлекла на нее больше бед, чем может присниться. Если бы только она с ними не пошла!

Итамар ложится в кровать. Ариэль спит там рядом с Наамой, как и каждую ночь в последнее время. Он тихо ложится к ним.

– Похоже, с мамой что-то не так. Странная она какая-то, – шепчет он. Он думает о вопросах, которые она ему задает, всегда одних и тех же вопросах при каждом телефонном разговоре. Когда-то это его забавляло, но сегодня вечером он сказал ей: «Мама, ты иногда меняй пластинку, а не то я больше не отвечу ни на один старый вопрос». И она промолчала.

– Старая она, – бормочет Наама. – Давай поговорим утром. Я совершенно измотана.

– Она слишком часто сидит одна.

– Твоя мамаша всегда была необщительной. На самом деле она не любительница контачить с людьми.

– С тех пор как умер папа… – начинает Итамар, и Наама натягивает одеяло на голову, потом скидывает его и сердито говорит:

– Она может приехать сюда в гости. Как мои родители и сестры. Тебе обязательно притаскивать всю эту вину мне в постель?

– Она гораздо старше. И не такая уж самостоятельная. Она потеряется.

– До утра это подождать не может? Мне только не хватает, чтобы он сейчас проснулся.

Наама не спала почти неделю. У Ариэля начался период страхов, он ни на шаг от нее не отходил и засыпал только в их постели. Итамар возвращался домой поздно вечером, ему едва удавалось увидеть сына, и он уж точно ей не помощник. Сегодня она еще поссорилась с Даной, которая занята своей мурой и абсолютно не помогает. Ведет себя как младенец, а не как девочка, которая так просила братика. «Я просила сестренку», – поправила ее Дана с раздражающей мрачностью, которая не оставляет ее примерно с тех пор, как он появился на свет. «Это называется ревностью», – как-то сказала подруга, когда та с ней об этом поговорила, но у Наамы сейчас нет терпения на психологию, и ей надоело, что Дана не думает о том, что у нее есть какие-то обязанности по дому.

Нааме потребовалось время, чтобы привыкнуть к Америке. Она, которая, где ни находись, чувствовала себя хозяйкой положения, здесь вдруг растерялась – все такое огромное и английский такой быстрый и размытый, что не угнаться. Но постепенно она поняла, насколько это комфортно. Комфортно жить в просторном доме с большим садом, где Дана свободно может играть. Комфортно из-за тишины. Комфортно из-за того, что не должна каждому объяснять, что она делает или чего не делает и почему она еще не покорила мир при том, что такая во всем успешная. Хотя и неясно, в чем именно успешная. А здесь, в Америке, все такие обходительные, с этими своими пожеланиями доброго дня и белоснежными улыбками от уха до уха. И хотя поначалу ее смешила эта очевидная фальшь, теперь она ей нравилась. Это приятнее, чем в кибуце, где каждый говорит тебе прямо в лицо, что он думает о тебе и твоей семье, о том, как твой отец управляет фабрикой, и почему ему-то приватизация пользу принесла, а другим – нет. Все ковыряются в жизни и банковских счетах другого человека. Наама любила рисовать, любила музеи и всегда приставала ко всем, кто ехал в город, чтобы взяли ее в музей, и там могла блуждать часами. Разговаривать с незнакомцами. Наслаждаться тем, что выглядит какой-то другой. Изобретать себя. Не быть той Наамой, которую все знают. Быть немного загадочной. Еще ребенком она знала, что в кибуце не останется. А здесь, в миллионе миль от кибуца, она наконец-то обрела покой.

Все, чего она хочет, – это Итамар и дети. И пару приятельниц, с которыми можно перекинуться словом. Ей ничего больше не нужно. У нее нет сил.

Она помнит, как во время учебы все вкалывали дотемна, до рассвета, а потом рано вставали, чтобы поработать над проектом, и она засыпала.

«Я здесь не вижу никакого труда, – сказал ей преподаватель, которым она восхищалась на первом курсе. – Искусство – это то, на что ты кладешь свою жизнь». Он рассказал об абсенте, который прикончил Тулуз-Лотрека. О мочке уха, которую отрезал Ван Гог. А она попыталась объяснить ему, что есть еще и Джефф Кунс[17], который женился на Чиччолине[18]. «Искусство или смерть» – вещь вовсе не обязательная. Она хотела сказать ему, что вообще-то это отделение компьютерного графического дизайна, а не Академия искусств и дизайна «Бецалель» и что можно просто использовать красивые цвета и создавать приятные для души работы. Не все должно быть на грани миров. Но она промолчала, не хотела, чтобы он еще больше снизил ей оценку, а он продолжал орать: «Если вы просто хотите поиграть на компьютере, так можете пойти на курсы в местном общественном центре».

И именно это и привлекло Итамара. Что у нее все без надрыва. Он говорил, что она принцесса, которая попала сюда по ошибке, а она смеялась и говорила: «В кибуце принцесс не бывает». А теперь, когда они ссорились, он обвинял ее в равнодушии, злился на ее безразличие – то самое безразличие, которое когда-то так ему в ней понравилось. Если бы он знал, сколько ее ругали за отсутствие энергии! Которой у нее никогда в помине не было. Будто кто-то отнял ее, еще когда была ребенком. И каждые роды, казалось, отнимали у нее еще частицу жизненных сил. Еще струйку из мелководного источника ее энергии. Вот почему ей здесь так хорошо. Потому что никто не знает, чего и сколько она не сделала. Кроме Итамара. Только он знает, что на большее она не способна. Это часть их брачного соглашения. Сам он привык вкалывать. Ему нужно больше, он должен себя проявлять до скрежета в зубах, даже если речь идет о соблюдении массы тела, а вот Наама никогда не напрягается. Что есть, то и здорово. А чего нет – ну и нормально.

Итамар осторожно поднимает Ариэля и относит его в кроватку, вспоминая, как Наама сказала когда-то: «Это ведь удача – родить американского ребенка». Он подумал обо всех преимуществах и о том, что так это и воспринимают некоторые израильтяне – как входной билет в какой-нибудь эксклюзивный клуб. Разрешение на работу. Разрешение родителей на пребывание. Ребенок – американец. «Пробудем здесь еще немного после родов, может полгода, а потом вернемся с транспортным контейнером», – сказала она как-то раз, вроде давным-давно. Вечность назад. Когда у него впервые случился кризис.

И они остались. И он оформил подписку на спутниковое израильское телевидение и смотрел, как дела у его любимой футбольной команды «Бней Иегуда»[19]. С тех пор много воды утекло. И транспортный контейнер они уже давным-давно могли бы отправить. И спорят они уже не о возвращении, а лишь о том, стоит или не стоит в конце квартала покупать дом, который, как все говорят, по цене просто находка. Он обязан это решить в ближайшие дни.

Возвращаясь в спальню, он выключает свет на кухне и в большой гостиной, поправляет на диване подушечки, гармонирующие с кремовыми стенами, шум его шагов тонет в толстом ковре, что от стены до стены, и на мгновение его ступням хочется ощутить холодную плитку пола.

Он возвращается в постель, укладывается рядом с Наамой и лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к ее дыханию. Мама стареет, и может, это просто старческая путаница в голове, но он точно знает, что что-то внутри нее изменилось. И еще в ней ощутилась какая-то уклончивость, на этот раз она сама закруглила разговор.

Итамар обнимает Нааму, и она не сопротивляется. Давненько они так вот не прижимались друг к другу.

– Меня убивают эти разговоры с ней. Рвут меня на куски, – говорит он за мгновение до того, как заснуть.

– Ты хороший сын, – говорит Наама. Что ему вовсе не помогает.

Потому что он чувствует себя худшим сыном на свете.