На самом деле то, что он сделал, было довольно бессмысленно. Может, повлияла детская мечта, навеянная каким-то фильмом, но вместо того, чтобы лететь двумя рейсами и нервничать из-за стыковки, один из рейсов он заменил поездкой на машине. Он арендовал красный кабриолет и решил проехать несколько часов до аэропорта, откуда имеется рейс в Израиль. Много мыслей пронеслось в его голове за те часы, что он был наедине с самим собой, и он бы мог продолжать так еще и еще. Итамар должен был взять такую неделю для себя и проехать всю Америку. Как в фильмах, которые он видел в детстве, как в песнях Спрингстина[56]. Бесконечные дороги. Взять машину и исчезнуть. Он проехал километры пустоты, окруженный небом, которое было больше и голубее, чем в городе. А на горизонте – ничего. Он увеличил громкость, Шломо Арци поет в машине, а Америка проносится за окном, бесконечное небо и земля. В Израиле люди борются за километр в ту сторону или в эту, и семьи типа его семьи платят кровью и болью за то, чего здесь навалом и всем до лампочки. Страна «Мальборо». Еще минута, и мимо проскачет всадник на коне. Шломо Арци – это лучше всего для дальних поездок. Он проверяет навигатор Waze и, как всегда, проклинает себя за то, что не додумался до этой идеи раньше них. Вот как это происходит в его до жути коварном мире. Когда все правильно, это выглядит так просто. Но до него это придумал другой израильтянин. Нааме о поездке на машине он не рассказал, сам не знает почему. Может быть, чтобы не волновалась. Последние несколько дней он переполнен любовью к ней. Может быть, былую энергию вернули ей эндорфины, выделяющиеся в результате ее занятий фитнесом. Плюс восторг от недавно подписанного ими контракта на покупку дома. Все, у них будет свой дом. Теперь ей придется заняться ремонтом, тем, что она любит делать больше всего на свете, и она будто возвратилась к нему, возвратилась той, что хочет поглощать этот мир и наслаждаться острыми ощущениями. Теперь, когда израильтянки приняли ее в свой узкий круг, она другой человек. «Каждому человеку нужна среда, к которой он мог бы примкнуть», – прочел он когда-то и подумал, что ему – нет. У него есть Наама. И этого достаточно. Он только хочет, чтобы она чувствовала себя довольной. Не разочарованной, не понукающей, не помощницей и не повелительницей. Просто довольной. И ему неважно, оттого ли это, что она довольна собой. Главное, что теперь она довольна. Даже если все только для того, чтобы ему захотелось остаться. Она довольна домом. Якорем, который они здесь бросили. Стабильностью, она так жаждет стабильности. Он пытается понять, как это произошло, какого черта она хочет остаться в этой дыре, где община рассыпается, где большинство детей ассимилируется, а их родители ведут последнюю, отчаянную битву за немного идишкайта[57] или иврита для своих детей или внуков, которые по секрету тонут в своих мобильных телефонах даже в пятницу вечером в синагоге. А раввин как бы не замечает. Его работа – удерживать их там. Не отталкивать, а приближать. Вот за что ему платят: чтобы он показывал им красоту иудаизма, чтобы они не порвали с ним связи, чтобы это их немного заинтересовало. И с каждым годом это становится все сложнее.

По мере приближения к городу движение замедляется, и на дорогу выезжает все больше и больше машин. Он сигналит, хотя здесь это не принято, только потому, что он нервничает из-за возврата машины в аэропорту. Как-то раз в Париже у него возникли с этим проблемы, он разозлился и обругал французов, и когда Наама попыталась его успокоить, он на нее накричал, а он не из тех, кто кричит, он просто боялся, что они опоздают на рейс. Америку он знает лучше. Парковка в аэропорту Хьюстона и поиск места возврата машины могут быть сложными, но у него больше двух часов до взлета. «Точно успеешь, – говорит он себе. – Не торопись». Он уже несколько последних недель посещает синагогу. Наама объяснила ему, что без общины человек пропал. Раввин на самом деле интересный. Люди чересчур дружелюбные, с этими их фальшивыми улыбками и «хау-ду-ю-ду» приветствиями. Но он кивает и в глаза не смотрит, а потом бежит за Ариэлем, который шалит, пока все американские дети сидят с прямой спиной, и где-то он горд тем, что Ариэль больше израильтянин, и в то же время знает, что это так не останется. Точно так же, как Дана стала бледной копией «Беверли-Хиллз, 90210». Жаль, что она не выбрала что-то поинтереснее, например стать готом или чем-то в этом роде. Но она еще не в том возрасте. Сперва пусть перестанет так сильно его ненавидеть. Не так все должно было быть. Они должны были быть папой с дочкой, водой не разольешь. Так оно когда-то и было. Когда это закончилось? И ему больно. И он думает о том, как бы все было, останься они в Израиле. Может, здесь он ее теряет. “Please don’t speak hebrew near my friends!”[58] – снова и снова повторяет она ему.

Итамар не понимает, как впустил в свою жизнь разговор о том, где им жить. Он проклинает тот момент, когда это сделал. Ему было хорошо в Израиле. Он просто хотел немного расслабиться, почувствовать, каково это в остальном мире, в Америке. А теперь знает. В этом мире он мал и не очень важен, но так жить легко и комфортно. Не быть для них всем. Для своих родителей. Не видеть на их лицах постоянного ожидания, что он, оставшийся ребенок, займет место обоих. Он не может и не хочет.

«Ты не можешь постоянно ему уступать», – однажды услышал он слова Ицика во время его ссоры с Кармелой.

«Я буду всегда ему уступать. Мне ничего от него не нужно. Просто чтобы он был, только чтобы жил».

«Делай то, от чего ты счастлив, – сколько раз повторяла она ему. – Обо мне не думай». И вот уже появились указатели аэропорта. И от чего он счастлив, он не знает, и не уверен, что все, чего она хочет, – это чтобы он был счастлив. Итамар задается вопросом, был бы он счастлив, если бы не эта тонна вины перед собственной матерью. Был бы он тогда как Наама, вся семья которой в восторге от того, что открыла собственный филиал в Америке? В какой-то момент и ее родители тоже состарятся и заболеют, но у нее хватает сестер, и все не то же самое, что у него с Кармелой, это не тот удушающий камень, который сидит у него в груди. Или его вина из-за того, что он так далеко. Кармела заслуживает большего, чем год ожидания, чтобы его увидеть. Она заслуживает большего, чем эти американские внуки, которые ее не знают и с ней не разговаривают, кроме как в дурацких коротких видео в честь ее дня рождения, которые она, как ему кажется, никогда и не открывает. Если бы она хоть немного разбиралась в технике. Ей нужен кто-то, кто будет помогать ей на регулярной основе. В этот свой приезд он обязан принять решение: либо она возвращается с ним в Америку, либо они сами вернутся в Израиль. Так продолжаться не может. Это несправедливо. Эта женщина заслуживает внуков, которые будут прыгать на ее диване. Которые будут называть ее бабусей. Она заслуживает того, чтобы ее навещали раз в неделю, а не раз в год. Он включает Рами Фортиса[59] на полную громкость в своей красной машине, в пробке на многополосном шоссе, ведущем в аэропорт Хьюстона, из которого он скоро полетит к своей матери, чтобы отвезти ее на церемонию у могилы ее сына в День памяти павших солдат Армии обороны Израиля.

В квартире звонит телефон, а Кармела как раз принимает душ. Ирена с Ниной замирают. Он звонит и звонит. Они не отвечают. Он перестает звонить.

– Наверное, стоит ответить, – говорит Ирена. – А не то придут проверять, что с ней случилось. Если зазвонит снова, ты ответишь.

– Почему я? Ты и ответь.

– Я?

– Логичнее, если кто-то ответит и скажет, что она сиделка и не говорит на иврите, – говорит Нина. Ей так хочется вернуться к своей прежней роли маленькой девочки. Ладно, пусть уж Ирена берет на себя роль командирши, которая будет ей приказывать, что делать. Отвечать на телефонные звонки. Так странно видеть ее здесь, в чужой ипостаси. Не на месте. Внезапно она понимает, насколько всегда была уверена в Ирене. Бесконечно уверена, никогда не думала, что ее маме может быть больно. Что она может сломаться. Или заболеть. Или просто обессилеть. Иногда она замечала, что люди считают ее маму слабой, и испуганной, и непонимающей. Все-то она понимала, и только когда не хотела вмешиваться или брать на себя ответственность, начинала говорить с сильным акцентом и не смотрела людям в глаза. Это была просто игра. Потому что именно это и нравилось израильтянкам, на которых она работала, – чтобы их уборщица не нахальничала, чтобы знала, кто здесь хозяин.

Снова звонит телефон.

– Алло, – говорит Ирена с сильным акцентом.

– Кто это? – спрашивает голос на другом конце провода.

– Ирена.

– Кто такая Ирена?

– Помощница бабушки.

– А, прекрасно. Замечательно. Давно пора. Как Кармела?

– Хорошо. Хорошо.

– Скажите ей, что это Менаше из такси. Я был сегодня на могиле, убедился, что все чисто и аккуратно. Я принес цветы. Вы меня слышите? Понимаете?

– Цветы, да. Могила. Ой. Грустно.

– Я буду завтра, в полдесятого. Ладно? Ха-ра-шо?

– Ха-ра-шо, – говорит Ирена, и Нина смеется ей в лицо. Ирена делает ей знак, что некрасиво, потому что сама вот-вот лопнет со смеху.

– Вы едете с ней? Итамар приедет?

– Я – да, Итамар – нъет.

– Ладно, – говорит Менаше. И потом бормочет себе под нос, что его дети так с ним не поступят. Позор. Если бы Ицик знал, что их сын так вот оставил ее одну…

– Кто это? – Кармела выходит из душа и обеспокоенно спрашивает, может что-то пропустила.

– Как тебя звать? – спрашивает Ирена, и Нина смеется над искаженным языком.

– Менаше Такси, – говорит он, и она повторяет это Кармеле.

У Кармелы широко открываются глаза, и она спешит к телефону, как будто имя Менаше Такси – это секретный пароль, который откроет пещеру Али-Бабы.

Ее сирена тревоги.

– Почему ты мне не сказала, что это Менаше Такси?

– Менаше сказал, что завтра в полдесятого.

– Завтра, – повторяет за ней Кармела. – В полдесятого. Завтра. В полдесятого. – И затем берет трубку.

– Завтра в полдесятого.

– Кармела, как дела?

– Шалом, Менаше. Еще год прошел…

– Да.

– Завтра со мной поедет Дана.

– Дана? Дана – твоя сиделка?

– Нет. Моя внучка.

Он чувствует, что-то тут не так. Может, он сегодня ночью позвонит Итамару. Последние несколько месяцев Кармела звонила ему каждые несколько дней, чтобы спросить, не на этой ли неделе. А теперь уже завтра, и она удивлена. Сильно сдает, бедняжка. Конечно, зачем ей вставать по утрам? У нее никого нет. Ни Ицика, ни Ури. Они ушли. Но у нее нет и Итамара, и внуков. Все там. А она здесь с фотографиями. Фотографиями людей, которые ее бросили, и кто знает, вернутся ли назад. Ну хоть могила никуда не делась. «Не суй нос не в свои дела», – говорит он себе. И все же – когда он был в питомнике, и купил горшки с цветами, и пошел на кладбище, и посадил их вокруг могилы, и убрал листья, и вымыл надгробие из шланга, как он и обещал Ицику, хотя кто-то из Министерства обороны или откуда-то еще уже был там накануне, потому что все блестело от чистоты, – он подумал, что так не поступают. Нельзя оставлять старую женщину одну. И когда ее не станет, эта могила будет здесь одна. И он поклялся, что продолжит приходить. Будет приносить цветы и убирать ее раз в год. Синоптик сказал, что завтра будет особенно жарко. Как будто обычной ежегодной жары недостаточно. С Кармелой происходит что-то нехорошее. Слава богу, что он хотя бы нашел ей сиделку. Но что это за бредятина про Дану, про ее внучку?

Он позвонит Итамару. Обязан это сделать.

– Значит, завтра в полдесятого, – говорит он ей.

– Завтра в полдесятого, – повторяет Кармела. – Завтра в полдесятого. Завтра в полдесятого, – и, не попрощавшись, вешает трубку.

– Чай? – спрашивает Ирена Кармелу.

– Дана, приготовь мне чаю, – просит Кармела. Игнорируя Ирену, будто она воздух.

– Хорошо, бабушка, – говорит ей Дана, и Ирена вперяет в нее взгляд, приказывающий замолчать.

– Ха-ра-шо, – говорит ей Нина с акцентом, – я не буду так ее называть.

– Это ложь.

– Почему? Ты тоже называла госпожу Нахмиас бабушкой.

– Это другое. Я у нее работала, и так ее все называли.

– Мама! – Нина вдруг подходит и ее обнимает. – Я так рада, что ты здесь. Так рада. – И сама того не хочет, но слезы катятся по щекам.

– Я здесь, моя девочка, я здесь. И я никогда тебя не оставлю, и ты меня тоже, слышишь?! Слышишь?!

И у Нины по щекам текут непослушные слезы, когда Ирена говорит ей:

– У нас есть только ты да я. Понимаешь? Мужики будут приходить и уходить. А есть только ты да я. И если у тебя будет мальчик или девочка, они будут с нами. Наши. И все. Ты больше в жизни такого не сделаешь.

– Ладно, мама, – говорит она и ощущает, как приятно языку произносить это слово. «Мама. Мама».

– Что он с тобой сделал?

– Оставь. Он дерьмо. Пусть катится к черту. Аминь.

– Аминь. Твою мать! Сволочь! – Она гладит ее. – Моя малышка, что? Скажи мне, что?

– Оставь, мама. Я здесь. Со мной все в порядке. Я была дурой, могло быть и хуже. Круто, что я сбежала. Сейчас ты здесь. Со мной. И мы никогда туда не вернемся.

– Ты видела, что его ищет полиция?

– Не хочу о нем говорить. Он сдох. Сдох.

– Дай-то бог! – говорит Ирена. – Только знай, что он заплатит сполна. Он получит жуткое наказание.

– Почему?

– Потому что Михаль наложила на него проклятие, даже сильнее того проклятия, которое она наложила на ту бабу, глянувшую на ее Ронена. Ты должна знать, что мы обе наложили на него такие проклятия, что ему несдобровать. Он получит жуткое наказание.

Нина смеется, и слезы растроганности смешиваются со слезами смеха. Она смеется над этим сговором Ирены и Михаль, над союзом женщин, способных разрушить жизнь мужиков. Женщин, обладающих силой, которую никто не способен понять. Никакая статистика не способна это измерить, и ни одна из громогласных феминисток не в силах по-настоящему понять: эти женщины пробивают потолок собственной жизни. Они крепче любого мужчины – того, что рядом, что ушел или от которого они сами когда-то сбежали. Женщины, которые в мужчинах не нуждаются. И Михаль живет с Роненом только потому, что она от него без ума. Не потому, что он так уж ей нужен. «Я нужна ему больше, чем он мне», – сказала она, когда та, что «пусть удавится», состроила ему глазки и он весь зарделся, а Михаль потом наложила на нее проклятие. И эта бедняга сильно, сильно заболела. Все волосы выпали. И в конце концов она переехала в Беэр-Шеву. Подальше от всех.

– У меня есть право на телефонный звонок, – в сотый раз говорит Шмуэли. Он не отвечает ни на один вопрос. – У меня есть право на телефонный звонок. У меня есть право на адвоката.

– «У меня есть право, у меня есть право», – говорит полицейский. – Нет у тебя прав ни на что. Ни на что. Дрянь вонючая. Но по закону я должен. Можешь сделать один звонок, – говорит он и передает ему трубку, думая: «Парень – кремень». Они провели с ним кучу часов, и из него как из бункера. Слова не вытянешь. Он позволяет ему позвонить, потому что, может быть, это даст какую-то зацепку. И еще потому, что, если он не позволит ему это сделать, у него могут быть проблемы.

– Привет, детка, – говорит он Офре, и она начинает кричать и плакать. – Успокойся. Скажи Моше, чтобы приехал в Абу Кабир[60].

– Зачем, детка, почему? Зачем ты так со мной?

– Не сейчас, детка, ладно? Скажи ему, чтобы он приехал побыстрей. Побыстрей. И пусть захватит с собой ту блондинку, которая на него работает.

– Ты мне обещал, – говорит она.

– Детка, нас здесь записывают, и я звоню не для того, чтобы ты мне дурила мозги. Поверь мне, если здесь кто может потерять голову, так это я. Я ничего не сделал, а они вон пробуют на мне отыграться. Еще неизвестно, что они на меня повесят. Черт бы их побрал!

– Не ругайся, – говорит полицейский. – Давай заканчивай.

– Обнимаю, детка. Скажи Моше, чтобы приехал, и завтра-послезавтра я буду дома.

– Отличный анекдот, – говорит полицейский. – Твое дело закрыто. Все, что нам нужно сделать, – это посадить тебя за решетку и повесить замок. У нас есть все свидетельские показания. Все на месте. Самое легкое дело об убийстве, какое у меня когда-либо было.

– Какое убийство, о чем ты говоришь? Ты спятил? – Шмуэли делает вид, что не понимает. – Да ты что, братан, это всего лишь пара эскортниц. Ну ты даешь!

– Это ты даешь, дружок.

Он знает, что только один человек мог его подставить. Нина. Если она на него настучала, ему конец. А если у нее будет рот на замке, через два-три года он дома. Максимум через пять. Ялла, скорее бы уже приехал Моше с этой своей блондинкой Яфит. Он обязан с ними поговорить. Узнать, она ли настучала. Конец ли ему. Он не знает, что происходит снаружи и где она. Следаки пытаются воспользоваться тем, что ему надо знать, и он в напряге. Поэтому он молчит. Но находиться в тюрьме тяжко. Ни один из тех, кто с ним оттягивался, кто натравил его на Леонида, ни один из этих трусов ради него ее не прикончит. Слишком уж это явно, да и копы повсюду рыщут. Когда-то они бы за него убили, а сегодня все они примадонны. Им бабло подавай. До завтра не дотерпеть. Если она не настучала, так нужно, чтобы блондинка этого Моше ее отыскала и все ей отдала. Всучила ее мамаше тонну бабок и чтобы они сгинули из его жизни. Пусть валят обратно в Россию, она со своей потаскушкой. «Какой же я идиот, – думает он про себя. – Какой идиот! Всю жизнь пашу как лошадь, а под конец какая-то школьница может меня утопить. Загубить мне жизнь».

В канун Дня памяти начинается сирена, и Кармела поднимается, идет к двери и кричит:

– Менаше! Пора идти! Менаше, где же ты? Ой, я не оделась. Ой! – Она стоит посреди гостиной. – Дана! Пора идти, а я не оделась. Дана!

Нина направляется к ней из кухни, но Ирена ее останавливает.

– Позволь мне. Она должна привыкнуть ко мне. – А затем она подходит к Кармеле, которая при виде нее очень пугается.

– Кармела, – говорит ей Ирена, – сейчас вечер. Вам никуда не нужно идти. Все в порядке.

– Кто ты?

– Вы снова забыли меня, Кармела? Я Ирена. Ирена, которая о вас заботится. Помните, да?

Кармела не знает, когда эта женщина здесь появилась, не знает, кто она и что у нее за история, но она знает: это не впервые, что они встречаются здесь, в этом доме, поэтому она говорит:

– Да, я помню.

Ирена улыбается, и Кармела смотрит на нее и признает, что вроде она симпатичная женщина, эта Ирена, которая непонятно как здесь очутилась.

– Дана! – кричит Кармела в пространство, она хочет свою Дану. – Дана! – кричит она, и Нина к ней подходит.

– Она Нина, – говорит ей Ирена.

– Кто? – спрашивает Кармела, вылупив на нее глаза.

– Это не Дана, Кармела. Это Нина. Моя дочь.

Нина бросает на Ирену убийственный взгляд. Зачем она это делает? Теперь Кармела начинает вязнуть. Это происходит, когда она чувствует себя сбитой с толку, чувствует, что не понимает, что ее унижают. Нина отводит Ирену в сторону и шепчет ей:

– Зачем ей это говорить? Чтобы она свихнулась?

– Потому что мы больше не можем лгать. Ей нужно знать правду.

– Зачем? Как правда ей поможет? Сделает ее еще более одинокой? Заставит почувствовать, что ее выбросили, как собаку? Знаешь, какой помойкой была эта квартира, когда я сюда попала? Пожалуйста, раззвони всем, кто я такая, никаких проблем, но ее оставь в покое! Пусть думает, что ее внучка здесь. Хотя бы до завтра. Давай переживем завтрашний день. Чтобы она не развалилась.

А Кармела все время кричит:

– Дана! Дана! – и начинает махать руками, потом бить ими по ногам, а Ирена держит Нину и не отпускает ее, но Нина отталкивает ее, бежит к Кармеле и говорит ей:

– Да, бабушка, я здесь. Я здесь, – и садится рядом с ней, берет ее за руки и гладит их.

– Кто это? Скажи ей, пусть уходит. Скажи ей, – говорит Кармела, обнимая Нину и указывая на коридор. – Не хочу ее видеть в своем доме.

– С ней все в порядке. Она хорошая женщина, – говорит Нина, успокаивая Кармелу. – Помнишь, вчера она тебе о себе рассказывала? И она приготовила нам такую вкусную еду, помнишь? Вкусный суп и картошку с майонезом?

И Кармела постепенно успокаивается. И вспоминает.

– Это было вкусно.

– Вкусней, чем то, что я тебе варила. – Нина смеется. – Не волнуйся. Она хорошая женщина, немного строгая, но мы ее приструним.

Нина держит руки Кармелы и дышит медленно, глубоко, так, что слышно. И Кармела начинает делать то же самое. Постепенно ее тело расслабляется и успокаивается. Ирена смотрит на них и думает, как многому Нина научилась за то время, что была здесь одна со старушкой, и как она возмужала.

– Почему ты такая нарядная? Ты уходишь? – спрашивает Кармела Нину.

– Да, я ненадолго выйду. Ладно?

– Она ведь тебя не выгоняет, правда? – говорит Кармела. – Не позволяй ей выгнать тебя отсюда. Это твой дом. Это твой дом. Когда я уйду, это будет твой дом, моя Данушка.

Нина крепко ее обнимает.

Она выглядывает в окно и видит Рои, который ждет ее на скамейке. Когда она уходит, Ирена подходит к окну, чтобы за ними пошпионить.

Нина подходит к скамейке, и Рои встает, но не может решить, остаться ли на месте или пойти ей навстречу.

– Минутку, – сказал он Хагит перед тем, как они с эритрейцем собирались закрыть ту тяжелую решетку на окне магазина, которую они закрывают только дважды в году, в канун Дня памяти павших и в канун Йом Кипура. Из ведра, что перед минимаркетом, он вынул букет цветов.

– Сегодня День памяти павших, – сказала ему Хагит.

– У некоторых людей сегодня день рождения, – ответил он.

– У нее день рождения?

– Может быть.

– Околдовала она его, околдовала, – сказала Хагит Сиси, молчаливому эритрейцу, который запер решетку. – Брось, Роинька, сегодня по улицам с букетом не ходят. Принеси ей шоколадку. Это всегда хорошо.

И Рои знал, что она права.

Нина приближается к нему, а он к ней, и они обнимаются. Он протягивает ей шоколадку, и она смеется.

От растроганности глаза Ирены покрываются тонкой поволокой слез. Внезапно Нина смотрит на окно.

Ирена на шаг отступает, но понимает, что Нина ее увидела, и, как ни странно, вместо того, чтобы строить рассерженную гримасу, она ей улыбается. Ирена машет ей рукой, но Нина уже развернулась, и они начинают удаляться. Молодая пара. Рука Нины на его пояснице. Его рука обнимает ее плечо. Ирена садится. И вдруг ощущает, как ее мягко окутала тишина. После такой долгой борьбы с Ниной и этим страшным человеком, после стольких дней возмущения и ссор, а потом безумного, удушающего, ранящего беспокойства, после стольких недель без отдыха, после одиночества в седер, в праздник, после страха, что она навсегда потеряла свою дочь, – вдруг все в порядке. И тишина. Именно здесь, в этой странной квартире, которая, как ни удивительно, больше всего напоминает ей дом ее детства с его слишком толстыми коврами, и слишком темными картинами, и расписной фарфоровой посудой. Будто время здесь остановилось. И единственное новое – это свет, который они включают ночью. Светодиоды, которые чересчур уж ярки.

– Даночка, – внезапно кричит Кармела, – Даночка, какой сегодня день? Какой день? Дана!

Ирена к ней подходит, и Кармела в ужасе на нее смотрит.

– Ты кто?

– Я Ирена. Ваша сиделка.

– А где Дана?

– Дана вышла, но она вернется.

– Ты кто?

– Я Ирена, – говорит Ирена, чувствуя, как усиливается страх Кармелы. Она вспоминает последнюю неделю бабушки, когда та тоже несла всякую ерунду. И она подходит к Кармеле, протягивает руки, берет в них ее ладонь, как это делала Нина, и мягко говорит:

– Кармела, я Ирена, ваша сиделка. Я здесь, чтобы вам помочь. Все хорошо. Иногда вы немножко путаетесь.

– А где Дана?

– Она пошла встретиться с приятелем.

От этих слов глаза Кармелы внезапно загораются.

– Минимаркет?

– Нет, приятель.

– Мальчик из минимаркета. Хороший мальчик. Так в нее влюблен… – говорит Кармела и смеется.

Ирена смеется вместе с ней.

– Его мама – менеджер, – говорит Кармела. – Хозяйка. У нее был отец, потом умер. Оставил все ей. Умер задолго до Ицика.

– Она заслужила хорошего парня, – говорит Ирена.

Вчера вечером они много о чем говорили, но Нина не стала рассказывать ей подробности о том, что произошло в эти недели, о Шмуэли, о той ночи, когда она сбежала. О том, почему она его боится и почему он ее разыскивает. Сейчас его разыскивает полиция.

– Оставь, – сказала она. – Я в порядке. Я сильная.

Ирена пыталась из нее это выудить, но Нина сказала, что не стоит, что она не хочет к этому возвращаться. Чтобы она оставила ее в покое.

– Какой сегодня день? – спрашивает Кармела.

– Сегодня воскресенье. Канун Дня памяти. Я не знаю, куда они пошли. Ведь все закрыто.

– Сегодня День памяти! – восклицает Кармела и вскакивает.

– Нет, завтра. Завтра.

– Завтра? Менаше звонил?

– Да. Менаше звонил, и он приедет завтра. Я вас разбужу. И с вами поеду.

– Ты разбудишь меня?

– Да. И с вами поеду.

– И Дана тоже. Пожалуйста, Дана тоже. Я хочу, чтобы она познакомилась с моим Ури. Пожалуйста, позаботься, чтобы я встала пораньше.

Ирена гладит плечо Кармелы. Она сперва испуганно от нее шарахается, но потом Ирена начинает чувствовать, что той это нравится. Больше, чем слова.

– Итамар приедет? – спрашивает Кармела.

– Я не знаю, – отвечает Ирена. – Я не знаю.

Ирена в панике из-за этого человека, который может появиться в любую минуту, и, хотя молиться ей непривычно, она все время просит в душе: «Только бы он не явился». Только бы им с Ниной не пришлось давать ответов. Она велела Нине поговорить сегодня с Рои, объяснила ей, что все это взорвется как бомба. Она не способна спать. Никто не может сказать, появится он или нет. Сегодня она с самого рассвета места себе не находит и чуть не пошла в минимаркет поговорить с его мамашей. Она все время проверяет, заперта ли дверь, миллион раз репетировала с Ниной, что они скажут, если он внезапно возникнет. Нина смеялась, хотя это отнюдь не смешно. Они решили сказать ему, что Ирена явилась в поисках работы после того, как ушла предыдущая уборщица, и что потом, после того, как она попросила у Кармелы разрешения и та согласилась, она привела Нину, чтобы пожила вместе с ней. Нина даже записала несколько фрагментов разговора с Кармелой, на всякий случай, чтобы они могли использовать их в качестве доказательств в свою пользу, если дело дойдет до суда. Правда, в разговорах Кармела называла ее Даной, но Нина все смонтировала, и у них было несколько роликов, которые они могли представить любому судье.

– Он в любую секунду может появиться, войти в эту дверь, этот самый Итамар, – сказала ей Ирена. – И он вызовет полицию, вот увидишь.

– Чего ты хочешь? Чтобы мы ее бросили? Она умрет.

– Жила же она без тебя.

– Ее состояние сильно ухудшилось. И мы обязаны отвезти ее к врачу. Обязаны. Если она еще раз выйдет одна из дома, то вряд ли выживет.

Нина даже записала ее к врачу на послезавтра. После Дня памяти и Дня независимости.

Итамар просыпается. «Пожалуйста, пристегните ремни. Мы приземляемся». Он пытается пошевелиться, но все болит. Долгая поездка и еще более долгий перелет измотали его тело. Сейчас ему больше всего хочется прямиком отправиться на море и улечься на теплый песок. На обжигающий песок. Дать ему прогнать, расплавить, растворить эту скованность. Начинаются приготовления к посадке, бортпроводники и бортпроводницы шумят, хлопают ящиками. «Мадам, пожалуйста, сядьте». «Сэр, выпрямите спинку вашего сиденья». «Пожалуйста, пристегните ремни. Сложите подносы».

– Спинка вашего сиденья не выпрямлена, сэр, – упрекает его одна из бортпроводниц.

Можно подумать, что, если они разобьются, два градуса что-то изменят. На рейсах «Эль Аль» при посадке раньше играли песню «Лечу к себе до-мо-ой я». Больше нет. Кто-то выбрал другую песню, которую он не помнит, хотя уже много лет приземляется под ее звуки. Он смотрит на свои часы, которые все еще показывают американское время, и снова, в миллионный раз, подсчитывает, когда посадка, и снова это слишком впритык к началу церемонии. Блин! Он был так зол на задержку, что пошел к менеджеру терминала авиакомпании, чтобы объяснить, что он летит в Израиль только ради Дня памяти, только ради церемонии, а теперь он опоздает, и его мама будет одна. «Извините, сэр, – сказал менеджер, – такое бывает. Так оно и есть. Мы не взлетаем, если с самолетом проблемы. Мы должны это проверить. Я уверен, вы не ожидаете, что мы поступим по-другому. Судя по всему, все будет нормально, но рисковать мы не можем». «Никто из экипажа не хочет здесь застрять», – думает менеджер. Все бортпроводники хотят в День независимости быть дома, отпраздновать, а тут вот парень торопится домой на церемонию на кладбище. У менеджера сжимается сердце. Он думает о родителях Гади, погибшего в результате несчастного случая на учениях, и о том, как быстро пролетели годы и его товарищи по взводу перестали ходить на встречи, когда увидели, что с каждым годом им все меньше есть о чем друг с другом поговорить и у них не так много общего, кроме не очень героических воспоминаний. Они сидели там и смотрели на друзей Гади из их квартала, где все друг друга знают, и чувствовали себя чужаками. Болезненное напоминание о том, что Гади просто случайно попал в их взвод, это не было знаменитым случаем с товарищами по оружию. Отнюдь нет. Он задается вопросом, что бы произошло, если бы Гади не погиб в результате несчастного случая на учениях и их бы не допрашивали, и они не остались бы с бременем недоказанной вины, которую они чувствовали, хотя и не были виновны. Никто из них не был виновен, скорее это была одна вина на всех из-за жестокого стечения обстоятельств, Гади споткнулся в роковую минуту. Распалась целая семья. Он решил, что в следующем году он ни за что не возьмет дежурство в День памяти, чтобы быть в Израиле и сходить к ним после панихиды. Даже если он будет единственным из всего взвода. Он поедет. Это его долг. И он подошел к разгневанному пассажиру и сказал ему:

– Послушайте, я просто хочу сказать, что знаю, как важно для вас приехать вовремя, и я сожалею о вашей потере. И приношу извинения за задержку, но у нас правда не было выбора. Мне жаль, – и протянул ему руку.

Итамар ее пожал. У него озноб. Так хорошо и так по-израильски. Объединяюще. Так легко отстраниться и вспомнить колючки и шипы израильтян, и вот вам напоминание о единении и солидарности. «Но почему это всегда только во время потерь?» – думает он, и мгновение спустя он говорит себе, что это неправда, израильское братство существует и в хорошие минуты. Друзья, которых нет больше нигде, праздники, центральное место семьи. Море. Язык. Даже в Америке израильтяне держатся вместе, потому что никто так их не поймет, как они понимают друг друга. И он с этим боролся, старался не присоединяться к этим группам израильтян. К «парламентам», как они себя величают. Он считал, что уж если ты в Америке, так будь американцем, и в течение нескольких лет ему удавалось избегать этой «общности», пока Наама не принесла ее в их дом. Она сказала, что это поможет детям, настроит их на изучение иврита, и она, должно быть, была права, потому что другие израильские дети здесь на самом деле знают иврит и ездят на встречи израильских скаутов и даже в синагогу по пятницам вечером, приезжают на машинах, что кажется ему глупым, но сегодня лучше уж это, чем ничего. Наверное, с Даной они опоздали. Она уже американка, и ее не тянет к шумным израильтянам, которых он считает классными, а она считает тупыми, грубыми и неуклюжими. Она и во всем такая анти. Он скучает по той своей маленькой Дане, которая смотрела на него большими изумленными глазами, и ее маленькая ручка хватала его лицо. И как она за него цеплялась и ни за что не хотела слезать с рук. «Такие они в этом возрасте, – сказала ему Наама. – Особенно девочки». А он ничего не смыслит в девочках и в том, как они себя ведут. Он только знает, что у него есть американская дочь, до которой ему не добраться. И он должен настаивать на поездках в Израиль, даже если Дана говорит, что не желает ехать, потому что хочет поехать в лагерь со своими подругами, и он не попытается ее заставить, потому что коль не хочет, так не хочет.

Самолет приземляется. Никто не поет, только бортпроводник говорит, что сегодня День памяти, и желает им на завтра счастливого Дня независимости. Он смотрит на часы: 9:43. Хорошо, что у него только чемодан на колесиках. Он поедет прямо на кладбище. Как это получилось, что он опаздывает на церемонию? Как?! Черт-те что!

Менаше звонит снизу.

– Мы спускаемся, – говорит Кармела.

Нина одета в черное. Ирена нашла белую блузку. Она не спорит с Ниной. Пусть одевается в черное. Хагит ждет внизу. Она держит белые цветы. Кармела идет с прямой спиной. Она проплакала всю ночь, и теперь глаза за темными очками. И мальчик из минимаркета тоже к ним спешит. Страж странствующей коро-левы.

– Я приеду на электровелосипеде, – говорит он Нине, пока его мамаша садится в такси. И Нина надеется, что мамаша уступит место ему. Но нет. Они молча едут на кладбище.

Кармела хочет сказать этой бабе из продуктовой лавки, что, может, та уступит место, и тогда этот славный паренек поедет вместе с ними, но ей не хочется ее оскорблять. Все эти годы она приходит. Как будто это ее, весь этот траур. И никак не отступится. С другой стороны, мало кто продолжает приходить. Иногда кто-то внезапно появится, по своим собственным причинам. Приятель из квартала, чей сын ушел в армию, и вот пришел ему рассказать. Кто-то из школы, который написал о нем работу. Некоторые из людей, которые были с ним дружны, еще несколько лет продолжали приходить, но потом жизнь, и время, и дети…

– Шалом, Кармела, – говорит Менаше, когда она садится рядом с ним, а все женщины – сзади. Его тянет сказать «тьфу» Итамару за то, что не прилетел. Это не по-людски. Позор. У него прямо кровь кипит. Просто кипит. Так вот оставить старушку. – Приятно познакомиться, – говорит он новым женщинам в машине.

Ирена представляется, Нина молчит. Она понимает, что мамаша Рои не верит в их сказку. Знает, что никакая она не Дана. И знает, что сейчас не время. Все они знают. Просто нужно прожить этот день. Потом им придется найти решение.

«И вот этот день настал», – думает Кармела, гордясь тем, что его не профукала. Она так много раз просыпалась в ужасе от того, что опоздала, что все уже закончилось. Она думает, что, может быть, ей стоило прийти накануне, одной. По-тихому. С Менаше, который приходит расставлять растения. И вот она здесь, и снова какой-то министр произнесет речь, и снова упадет в обморок какой-то новоиспеченный родитель. Она понимает, что все, Итамар не придет. И впервые в жизни на него злится. По-настоящему. Она больше не принимает его оправданий. Этот гнев как острая боль от ножа, и сейчас ей как раз хочется, чтобы пришел этот тяжелый туман. Чтобы окутал ее и унял боль. Почему именно сегодня все так остро и его отсутствие так ранит? Отсутствие их обоих. И нет, она из Израиля не уедет, не поедет жить в дом с садом в Америку. Она Ури не бросит. Этого не случится. И она думает о том, что будет после того, как ее здесь не станет. Она в ужасе от мысли, что в День памяти на церемонии ее не будет. А этот день не так уж далек. Не будет никого. Никто не придет. Все остальные семьи будут там, и только ее Ури будет один. И только рядом с ним никого не будет. Она смотрит на Ирену и на Дану, что на заднем сиденье. И ее сердце словно получает удар, потому что ясная правда бьет в него.

– Вернись, милый туман, – тихо умоляет она. – Вернись и позволь мне не испытывать такой боли. Боли от того, что Ури здесь нет. От того, что Итамара здесь нет. И от того, что вовсе не Дана ко мне пришла.

Она не хочет вспоминать, что эта девочка – не Дана. С ней так хорошо. Ей так хочется, чтобы с ней была такая внучка, так ее обнимала, так ласкала. Чтобы ее дом не был пуст. И эта Ирена тоже в порядке. Нужно быть с ней помягче. Непонятно, кто ее послал, да и неважно, главное, что она здесь. Вчера она починила упавшую лейку душа и поменяла две перегоревшие лампочки.

– Это мать, потерявшая сына, – говорит Менаше охраннику у барьера. – Ей трудно идти. Я ее выпущу и отъеду.

– Но сразу же, ладно?

– Ладно.

Менаше уже знает, как высадить Кармелу прямо возле могилы. Он останавливается. Хагит выходит первой и подходит к Кармеле. Кармела смотрит на нее и вспоминает.

– Хагит, – говорит она.

– Да, госпожа Кармела, – говорит Хагит и предлагает ей опереться на руку.

– Дана, – говорит Кармела, – Даночка. – И Нина подходит, и Кармела опирается на нее. Хагит с Иреной идут позади Кармелы и Нины.

Рои привязывает свой электровелосипед к забору и бежит к ним. Нина улыбается ему, а Хагит смотрит на эту улыбку, и ей хочется закричать. Эта жуткая ложь. Жуткая. Как можно лгать на кладбище? Но она видит и их любовь. И знает, что никакие ее слова не помогут. Он сейчас слеп. По уши влюблен.

Она слышала их вчера, когда они пришли с площади, эта девчонка впервые побывала в их доме, и она боролась с собой, стараясь не подслушивать, и продолжала смотреть эти фильмы, что показывают в канун Дня памяти, и плакать. Думать об Ури и их отношениях и проклинать его за то, что разбил ей сердце. А потом молча просить у него прощения. И думать об Итамаре и улыбаться. Вспоминать тот момент, когда у них почти случилась близость. После одной из поминальных служб. Он только что демобилизовался из армии, она пережила разрыв и уже была матерью ребенка. Они спустились к морю. И они так много поняли и узнали друг о друге. Те объятия были такими утешительными для обоих. И несколько дней спустя он сказал: «Я не хочу, чтобы кто-то был со мной, потому что я то, что осталось», и она объяснила ему, что это не так. Потому что уже тогда она поняла, что это не так. Что это круче. Она сказала ему, что Ури был как шторм, а он как домашний очаг. И он обнял ее и рассмеялся. «Как домашние тапочки. Я как удобная пара тапочек. А ты принцесса. Тебе нужны высокие каблуки, но, значит, ты будешь выше меня». И потом добавил: «На самом деле тебе нужны кроссовки, чтобы отсюда сбежать. Не стоит тебе здесь оставаться».

«Сюда приезжают люди со всего мира, – сказала она. – Куда мне бежать? Где есть место лучше Тель-Авива?»

И он сказал: «Лучше Тель-Авива места нет».

Они подходят к до блеска начищенной могиле, окруженной анютиными глазками в горшках. «Молодец, Менаше», – думает Кармела и садится на пластиковый стул, который ее ждет вместе с молодым солдатом из полка, которому поручили там стоять. И она здоровается с двумя друзьями Ури из района, которые приходят почти каждый год, и с красавицей Ронит, чьи светлые волосы уже полны седины, и она думает, как это мило с их стороны, что пришли. Рои спрашивает у солдата его имя и представляет его всем, и друзья Ури называют свои имена, а Рои указывает на всех остальных и называет их имена, только про Нину говорит:

– А это моя девушка, – ведь что он может сказать? И его мамаша хочет устроить сцену, но понимает, что сейчас не время. И девчонка, притворяющаяся Даной, тоже ничего не говорит. Завтра, завтра она это взорвет. Эту ложь.

В этот момент Ирена понимает, что всё перевернулось и что все всё знают. Даже Кармела. Ей понятно, что сегодня она в абсолютно ясном уме. И она смотрит на Нину, а Нина на нее. Нина тоже понимает.

– Иди сюда, Даночка, – говорит Кармела, и Нина подходит к ней, становится перед ней на колени и на ее колени кладет свою голову, и Кармела гладит ее.

– Это мой Ури. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, – говорит Кармела. – И не оставляй меня, ладно? Не уходи, что бы ни случилось. Не позволяй никому увести тебя от меня, ладно? Не давайся.

Хагит задохнулась. Ирена молчит. А Рои улыбается. И главный раввин начинает церемонию. Вдруг странный шум, и кто-то приближается, таща за собой чемодан на колесиках.

Люди смотрят на человека, который пришел на кладбище с перекинутым через руку пальто и чемоданом на колесиках. И он идет среди могил к месту, которое так знакомо, так ненавистно, к куску земли, вокруг которого вращалась вся его жизнь. Он мог бы добраться туда с закрытыми глазами. Сколько раз он приходил сюда, когда никто не знал, и говорил с Ури, и рассказывал ему, что происходит, проклинал его и кричал на него, как он мог оставить его одного. Этак вот ушел себе, не думая о том, что оставляет позади. Как он посмел стать героем. Он и был героем, а теперь он на небесах, а здесь, на земле, Итамару приходится все улаживать и переживать из-за разных дел. И из-за людей. Сперва он видит Хагит, а она видит его. И он не верит, что она продолжает приходить. Честно говоря, нет ей цены. Молодчина, Хагит. Как это она не сдается, приезжает каждый год. «В этом году она прекрасно выглядит», – говорит он себе. Оба грустно улыбаются. Может, она была права и вместе им могло бы быть хорошо. «То, что я была с Ури, еще не значит, что ты не можешь быть со мной», – сказала она тогда. И он сказал: «Я не хочу спать в постели втроем, вместе с Ури. И с ним вставать. Я хочу свою женщину. Чтобы была только моя. Которая не знакома, и не знает, и никому ничего не должна».

Такую он нашел. Она счастлива в Америке.

Он подходит к Кармеле, и она видит его и улыбается. Улыбка, в которой лишь капелька счастья и много грусти, и ее глаза наполняются слезами, которые начинают тихо катиться по щекам, и ее плечи дрожат от рыданий. Он видит, как какая-то девчонка вырывается из рук Кармелы, встает и уходит. И он задается вопросом, кто она. А она смотрит на него. Все смотрят на всех. Обмениваются взглядами. Сейчас не время.

– Ты приехал ко мне, сынок. Ты приехал, – говорит Кармела.

– Мама, – говорит Итамар. – Мама…

– Я Итамар, – говорит он людям, которых не знает.

Стоящие у соседней могилы на него шикают.

Он становится на колени рядом с Кармелой, но вместо того, чтобы положить голову ей на колени, он ее обнимает и держит в объятиях. И кантор поет «Эль малé рахами́м», молитву за душу усопшего. И солдатка с солдатом читают стихотворение «Серебряный поднос». А потом звучит сирена, и все встают.

Рои настойчиво шепчет Нине, спрашивая, что она собирается делать, а Нина спокойно отвечает:

– Все, что захочет Кармела.

Это то, что она решила раньше: что если в какой-то момент появится Итамар, она не скажет ничего. Пусть решает Кармела. Она говорить не станет. Пусть сами поговорят и решат.

Полицейские сопровождают Шмуэли на слушание о продлении срока его содержания под стражей. Офра бежит к нему, но полицейские ее отстраняют и уводят от него. У нее красные глаза. Она не спала всю ночь. Она приготовила ему еду. Подумала о том, как глупо: единственное, чем она может ему помочь, – это что-то сварить. И скоро ей придется начать заботиться обо всем. Все будет на ней. Утром за ней пришел ее брат. Было еще темно, когда она ушла с кучей сумок.

– Да кто вообще даст тебе к нему приблизиться? – сказал он ей. – Скажи спасибо, если они позволят тебе с ним поговорить.

По дороге он объяснил ей, что это пара минут, и все. Срок содержания под стражей продлевают автоматически. Их адвокат тоже ей это объяснил, и она начала понимать, сколько денег он и эта его блондинка с них сдерет, столько, что в итоге она останется почти ни с чем, но не может же она экономить на Джонни. Она не может не дать ему наилучшую защиту. И адвокат сказал, что у полиции нет свидетелей, и это удача, и что он смотрит с оптимизмом. И она сказала: «С чего оптимизм-то?» И он сказал, что есть шанс, что он легко отделается, конечно если не сломается во время допроса. Она сказала, что Джонни Шмуэли не из тех, кого можно сломать. А он сказал, что в тюрьме, да на допросах, да в камере все по-другому. Но Офра должна быть сильной ради него. «Не давите на него, верьте в него, это придаст ему сил».

Внезапно все встают. Сирена. Все останавливаются и склоняют головы: и полицейские, и судья, который направлялся к своему креслу, и все люди, и стенографистка, и адвокаты, и ответчики. Все склоняют головы перед лицом смерти. Даже фотографы и другие ожидающие семьи, которые минуту назад кричали. Все стоят, а сирена такая слабая и далекая. И Шмуэли стоит там и вспоминает свои армейские времена, как Ифтах, сержант, его гнобил, но и многому научил, и при увольнении, уже плюнув на разницу в рангах, сказал ему в тот вечер: «Оставайся в армии, Шмуэли. Поверь мне, это место для тебя. Тебе нужен кураж. Как Рэмбо. Здесь ты можешь быть Джоном Рэмбо. Здесь у тебя будет кураж». И с тех пор все зовут Шмуэли – Джонни Рэмбо. Позже он услышал, что Ифтах погиб. Когда он уже был командиром взвода. И с тех пор каждый День памяти он о нем вспоминает. И что бы было, если бы он остался в армии. Может, был бы сегодня большим командиром.

Но тогда, когда Ифтах сказал, что ему стоит остаться в армии, Шмуэли расхохотался. «Я собираюсь зарабатывать бабло. Кучу бабла». И Ифтах сказал: «Забудь ты про бабло. Тебе это дано, ты лидер. Не растрать это попусту». Хорошо, что он не может увидеть его сейчас, в наручниках на руках и на ногах, в кресле подсудимого. Офра смотрит на него, и она удивляет его. Она сидит, высокая и гордая, улыбается ему, и ее глаза, красные от слез, полны силы, и он понимает, сколько сил он у нее черпает. И злится на себя, на то, сколько боли ей причинил. Какой же он придурок. Он обязан из этого выбраться, просто обязан, и никогда больше в тот мир не возвращаться. Шмуэли хочет только того, чтобы она была с ним, на кой хрен он столько всего хотел.

Сирена затихает, шум возвращается, и судья, который стоял, как и все остальные, стучит молотком по столу и говорит:

– Сегодня особенный день. Будем его уважать.

Офра думает, это хорошо, что он в тюрьме, потому что, если бы не это, она бы его сейчас зарезала. Содрала бы с него кожу, с этого пса, изменщика, который никогда не думал ни о ней, ни о девочках, которому было плевать на всех, сколько историй об этом сукином сыне она услышала за последние две недели. Пусть сгниет в тюрьме, пусть извлечет урок. Если он из этого не выпутается, она с ним разведется, вот что она сделает. Не сейчас, через год или два. Пусть катится, чертов подонок, сгинет из ее жизни.

И нет, она не потратит все свои денежки на адвоката и блондинку. Маленько она отложит для себя. Она это заслужила. Мерзкий ублюдок.

Церемония закончилась. Кармела берет под руку Итамара, который другой рукой тянет свой чемодан на колесиках, и они направляются к выходу. Хагит кивает Рои, и он к ним подходит и забирает у него чемодан. Итамар оглядывается на странную группу людей, сопровождающих его мать. Ирена обеспокоенно смотрит на Нину, которая, к ее удивлению, не выглядит обеспокоенной. Нина смотрит на Кармелу, видит, как ее потихоньку засасывает туман. Начинается с того, что движения Кармелы замедляются, потом по ее губам расплывается глупая, пустая улыбка. Нина прекрасно это знает. Иногда это так, спокойно, а иногда она может взорваться. Хорошо, что сейчас она спокойна.

– Дана! – внезапно кричит Кармела. – Моя Даночка!

Итамар не понимает.

– Дана! – продолжает кричать Кармела. – Где Дана?

– Мама, – пытается сказать Итамар. – Тише… Какая Дана?

– Дана! – кричит Кармела, и Нина больше не может выносить того, как, перешептываясь между собой, семьи погибших смотрят на Кармелу, и того, как их собственная небольшая группа на нее смотрит.

– Дана! – кричит Кармела, и Итамар пытается ее успокоить. Это опасно. Это может закончиться вспышкой гнева.

Нина подходит к Кармеле и видит, что она уже где-то не здесь.

– Я тут. Тш-ш… Я тут, – говорит она и гладит ее лицо. – Мы на кладбище. Сегодня День памяти.

– Менаше пришел?

– Да, он пришел.

Итамар снова берет Кармелу под руку, но Кармела прижимается к молоденькой незнакомке, которую зовут так же, как его дочь. Он пытается поймать взгляд Хагит, но она избегает его взгляда.

– Что здесь происходит? – растерянно обращается он к ней, отходя от Кармелы.

– Твоя мама не в лучшей форме, – шепчет ему Хагит.

– А кто эти люди?

– Хороший вопрос.

– Что здесь происходит? Почему ты мне не сказала?

– Ты не спросил.

– О чем? – Он не понимает.

– Итамар, где ты был? Что, по-твоему, с ней происходит?

Итамар молчит.

– Разреши им о ней позаботиться. Я не знаю, что у них за история, но они хорошие женщины. В любом случае мой Рои в нее влюблен.

– В кого?

– В твою дочь.

– Она не… Мама… – возвращается он к Кармеле.

– Итамар! Что ты здесь делаешь? Когда ты приехал? – спрашивает она его. – Ты пропустил церемонию. Она только что закончилась. Она была такая красивая. Ури был бы рад тебя видеть. Жаль, что ты опоздал. Но не страшно. Твоя Дана здесь. Она со мной. И она не уйдет.

Итамар пристально взглядывает на Нину.

Нина делает ему знак сделать глубокий вдох и шепчет:

– Поговорим потом.

У него много вопросов, но он смотрит на Кармелу, опирающуюся на руку этой девушки, и видит близость. Деликатность. И знает, что все может подождать.