В машине, направляющейся к Еврейскому общинному центру на церемонию, посвященную окончанию Дня памяти и началу Дня независимости Израиля, Ариэль сидит на заднем сиденье, весь счастливый из-за обещаний Наамы о том, что будет много всяких вкусностей, сладкая кукуруза и сладкая вата. Что это такое, он не помнит, но понимает, что будут сладости. В отличие от него, Дана сидит с лицом мученицы. Они с Наамой препирались с самого утра, потому что Дане идти не хотелось и уж тем более не хотелось участвовать в церемонии, на которую Наама без спроса ее записала. Она ненавидит выступать на сцене. И она перемерила тонны одежды, и вообще белые кофты ее полнят.

– Это в память о твоем дяде, – сказала ей Наама на иврите.

– Я его не знаю, – ответила Дана по-английски. – И папы нет, и он не придет. Я не понимаю, что они там говорят на этом своем запутанном иврите.

– Так может, тебе действительно пора начать брать уроки иврита, – пригрозила Наама.

– Зачем мне выходить на сцену? Кого это вообще волнует?

– Мы должны проявить уважение. Ради этой церемонии твой отец полетел аж до Израиля. Для тебя всего-то делов: назвать имя его брата и зажечь поминальную свечу.

– Могла бы прежде спросить меня, – огрызнулась Дана, и Наама чуть не разоралась на нее, но она знала, что это не поможет. Дана только и ждет скандала, чтобы появилась причина не ехать.

Теперь они молчат в машине, потому что Нааме вдруг надоело умолять ее и упрашивать, и она думает, что, наверно, им с Итамаром следовало быть построже с этой избалованной девицей. Дана может быть такой милой, но в последний год она просто как с цепи сорвалась.

Внезапно звонит телефон. Это Итамар. Она напрягается. Странное время для звонка.

– Привет, котик. Все в порядке?

– Да, – говорит Итамар. – Более или менее. С мамой тяжело, она совсем не в форме.

– Ой!

– Да.

– Мы едем на церемонию. Дана и Ариэль в машине.

– Наама, – говорит Итамар, молчит и потом добавляет: – Я хочу, чтобы мы вернулись.

Наама пытается понять. Она понимает слова, но не смысл.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу, чтобы мы вернулись сюда.

– Лапочка моя. Это тяжелый день. – Наама делает глубокий вздох. – С твоей мамой было тяжело. Так что останься с ней на несколько дней, чтобы она пришла в себя. Это не телефонный разговор. Когда ты вернешься, мы сядем и обсудим все вместе.

– Не хочу. Я хочу остаться здесь. И хочу, чтобы приехали вы все, – спокойно отвечает он.

– Заинька, что происходит? – Наама в панике, и даже Дана понимает, что пора отложить телефон и послушать.

– Мы обязаны быть здесь. Обязаны, – говорит он.

– Возвращайся, и поговорим.

– Я не вернусь. Я здесь, на своем месте. У меня здесь мама, которая во мне нуждается. И здесь мой воздух. Мой язык. И даже, представь, Дана, – говорит он со смехом.

– Что?

– Моя мама удочерила внучку. Ей было так одиноко, что она удочерила внучку. – Он улыбается, и у него вырывается горький смех.

– Ты спятил!

– Это моя мама спятила. Она так рада, что я приехал. Каждые пять минут она снова и снова приходит в восторг, потому что не помнит, что я здесь. Она мало что помнит. Она как решето. Это звучит смешно, но это не так. Это ужасно грустно. Я ее не брошу.

– Ты к нам не возвращаешься? Ничего не понимаю. Мы только что купили дом.

– Я люблю тебя, Наама. Но хватит. Мне там надоело. Я хочу вернуться домой.

– I’m going to kill you! I’m not leaving America! Forget it![61] – кричит Дана.

– Эй, Дана. К счастью, это решаешь не ты, – говорит он на иврите.

– What did he say?[62] – спрашивает Дана, потрясенная, но по выражению лица Наамы она понимает, что ей лучше заткнуться.

– Нам нужно об этом поговорить. Не так. Спокойно. – Наама делает глубокий вдох.

– Хорошо, лапочка. Но я не передумаю.

– Мы едем на церемонию в Еврейский центр.

– Сфотографируй мне «Изкор», как они произносят эту поминальную молитву по-английски. Это всегда для меня как удар под дых. Я представляю, что Израиля больше нет, потому что все уехали, кроме тебя и меня и горстки старых евреев, которые встречаются где-то и пытаются сохранить память о Третьем храме, который тоже разрушен, но не из-за войны, а потому что все уехали в Америку. И мы встречаемся, чтобы помнить и не забывать.

– Ты меня пугаешь.

Итамар думает о том, что пугает его. Что Дана и Ариэль вырастут и разъедутся неизвестно куда по Америке, сначала поедут в колледж, а потом туда, куда их приведет работа, и потом переженятся с американцами, и они будут так добры, что дважды в год на несколько дней будут наведываться в гости, как это делают взрослые дети в Америке. А они с Наамой останутся там, в доме, который они только что купили на другом конце света, в месте, которое для миллионов людей важнее, чем дыра под названием Тель-Авив или Израиль, но для него это просто где-то там. И Наама будет снова и снова ремонтировать и украшать этот дом, и они постоянно будут ждать своих детей, а затем и внуков, и они будут двумя старыми иммигрантами с израильским акцентом и израильскими друзьями, которые издалека очень любят свою родину. А потом Наама перевезет его в Майами, потому что там тепло. Или потому что Зипи ей сказала, что это стоящая сделка. Он не хочет, чтобы это было его жизнью. И знает, что сейчас самое время вернуться, потому что, если они этого не сделают, так оно и будет.

– Is he serious?[63] – шепчет Дана, и Наама в растерянности пожимает плечами и кивает, потому что вроде бы да.

– Я люблю тебя, – говорит Итамар Нааме. – Ты даже не знаешь, как сильно. И я хочу, чтобы мы были здесь. Я хочу море, я хочу ходить босиком, я хочу фалафель. Это не страшно. Это чудесно. Ты так давно здесь не была. Возвращайся домой, Наама. Возвращайся домой. Он наш. И моя мама нуждается во мне. Я больше ее не оставлю.

В конце концов он съездил на две недели. Со всеми попрощаться. Передать полномочия Ханоху, который не мог поверить в свою удачу и на сей раз тут же сказал «да». В фирме это вызвало удивление и разочарование, но Итамар пообещал, что продолжит работу на удаленке, и после того, как заверил, что Ханох менее упертый, чем он, они даже рассмеялись. В общем-то, в этом мире это дело обычное – люди все время оставляют одно и переходят к другому. Он успокоил себя, что обычно они это делают, чтобы в следующем месте заработать побольше денег. А вот он делает это из других соображений. Дана до того на него разозлилась, что перестала с ним разговаривать, и чем больше она гневалась и с ним не разговаривала, тем глубже он понимал, что делает правильный шаг. Наама сперва была в замешательстве. Они не вылезали из споров о том, что хорошо для него и что хорошо для нее, и о том, почему ее потребности и желания вычеркиваются ради осуществления его потребностей и желаний, но после бесконечных дней, утопающих в рыданиях и распрях, она поняла, что оставить его в Америке не удастся. В общем-то ей довольно удобно, что инициатор всегда он, потому что кто инициатор, тот и виновник. И не сказала, что, возможно, это и причина того, что они всегда следуют именно за ним. Потому что Итамар готов платить. Чтобы закончить эти бесконечные ссоры, она решила, что ладно, было у них такое приключение, как Америка. И кончилось.

Но в ту ночь он позвонил Хагит – уже после того, как Рои приехал за Ниной и они вместе уехали праздновать День независимости. Ирена стояла у окна и смотрела, как они, обнявшись, идут по бульвару. И вдруг ясно поняла: все, вот так. Они останутся здесь, в этом городе. Может, не у Кармелы – где-то еще. Но обратно не вернутся. У них начинается новая жизнь.

– Что ты думаешь про этих двух девушек? – спросил Итамар у Хагит. Он все еще не был уверен, что думает сам.

– Спустись, посидим на скамейке, – сказала она и отключилась.

Он тихо постучал в дверь комнаты, которая большую часть жизни принадлежала ему.

– Да? – настороженно спросила Ирена через закрытую дверь.

– Я выйду на полчасика, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она.

Итамар все еще не решил, что с ними делать, и надеялся, что Хагит ему поможет. Ирена была так напугана, что с тех пор, как он приехал, больше одного слова не вымолвила. Но ее дочка, эта лгунья, совсем его не боялась. И это его напрягало.

– Этого Кармела и хотела, – безмятежно сказала ему девчонка. – Чтобы я осталась с ней. Спросите ее. Что она решит, то мы и сделаем.

Итамар спустился к скамейке. Хагит сидела там с двумя бутылками пива, которые она уже открыла, а бульвар был полон празднующих детей, бегающих с баллончиками, обрызгивающих друг друга пеной или размахивающих китайскими пластиковыми игрушками, которые светились разными цветами и громко вращались. Воздух наполняла музыка, которая доносилась с крыш и из окон и смешивалась с отголосками фейерверков из соседних городов и кварталов. Город был ярким, окутанным знакомым, счастливым шумом Дня независимости. Это была ночь, когда Итамар убегал из дома и в одиночку бродил по улицам. Это была ночь, когда Ицик всегда давал Кармеле снотворное, иначе она рыдала без остановки. «Как они могут радоваться? Как они могут?» – бормотала она. Оскорбленная тем, как празднует весь Израиль. И сегодня вечером, перед началом празднований, Итамар дал ей таблетку.

– Она так постарела, – сказал он Хагит.

– Она одинока.

– Да. И в голове каша.

– Нужно выяснить, возможно ли это лечить, – сказала она, – кашу в голове.

– Как ты? – спрашивает Итамар, глядя ей в глаза, и они оба вспоминают ту ночь. Когда они были наедине, но и кто-то еще. Кто-то, кто не вернется, но навеки будет там, между ними. Ту ночь, когда Итамар понял, что он этого вынести не сможет.

– Я в порядке, – говорит она ему, думая об этом слове. Одинока. Жесткое, жестокое слово. И ей странно, что она этого не чувствует, хотя она так много лет одна. Может быть, потому что у нее есть Рои и о нем надо думать. Заботиться. Может быть, потому что она и правда больше не позволяет своему сердцу любить.

– Так что ты думаешь об этой паре? – спрашивает Итамар.

– О лгунье и ее мамаше? Честно говоря, они мне нравятся, и можешь мне поверить, потому что я ненавижу любую девицу, которая клеится к моему сынку, – говорит она, и оба смеются. – Но в ней что-то есть. Не знаю, что там за история и узнаем ли мы ее когда-нибудь, но тебе-то чего? Ты там, они будут здесь, с ней. Может быть, это поможет ей меньше путаться.

– Я туда не вернусь. Я остаюсь. Ты прекрасно выглядишь.

– Это как-то связано?

– Что? – Он на мгновение смущается.

– Тот факт, что ты хочешь остаться, и что я потрясно выгляжу?

Итамар смеется и думает, что это более искренний разговор, чем любой из тех, что у него были с американцами за последние шесть лет. Прямо здесь, на скамейке на бульваре. Вокруг столько людей, пар и компаний, которые поют и орут, и он сдерживает себя, чтобы не взять ее за руку и не бродить с ней до утра, не пойти на море, в Яффо, где они купят питу у Абулафии, не обняться и не поговорить о своем детстве и об Ури, а может, и просто помолчать. И они пристально смотрят друг другу в глаза.

– Мы здесь когда-то целовались? – спрашивает он ее.

– Здесь – как раз нет, мы боялись, что Кармела увидит нас из окна. Здесь ты, небось, целовался с другими девчонками.

Расшалившиеся дети пытаются стукнуть друг друга огромными надувными пластиковыми молотками, и Хагит кричит им:

– Эй вы, успокойтесь!

– Ты правда возвращаешься в Израиль? – спрашивает она.

– Да. Думаю вернуться. Всем кагалом. Посмотрим, как они отреагируют, – говорит он, имея в виду Нааму, но не называя ее имени. – Но да. Мы возвращаемся. Хватит.

– Почему?

– Я соскучился, – говорит он. – Соскучился по этому месту. По папе. По Ури. По моей маме. По таким вот разговорам. Я скучаю по тишине пятничных вечеров. По морю. – И оба они знают, что по некоторым из этих вещей он будет скучать вечно.

– Для Кармелы это хорошо, если ты вернешься, – говорит Хагит. – Но оставь с ней этих двух девушек. Они ее спасли.

Она встает. Прежде чем снова пробудятся в сердце те самые чувства к нему.

– Счастливого праздника, – говорит Итамар, тоже вставая, и обнимая ее, и кладя ее голову себе на плечо, и вдыхая ее аромат. Ей приятно в его объятиях, но и странно. Хагит чувствует себя старой и тяжелой и отстраняется от него. Она должна позаботиться о себе. Слишком долго он был в ее сердце, даже не подозревая, как сильно она по нему скучает. И если она еще хоть минуту пробудет здесь, эта рана снова откроется. Лучше остановиться сейчас.

– Счастливого праздника! – говорит она. А потом поворачивается к нему спиной и уходит.

Итамар хочет подбежать к ней, снова оказаться в этих объятиях, провести с ней ночь, как когда-то, когда вся правда была на поверхности.

Он кричит ей вслед:

– Я ненавижу этот праздник! Черт возьми!

Итамар не видит, что она плачет.