Это был остров радости, поросший растением под названием «время». Без окультуривания и естественных врагов оно стремительно заполоняло дикую местность своими зарослями, пока целиком не захватило остров. Сборище розовощеких говорящих на разных диалектах молодых парней и девушек только-только высадилось на берег. Они с трепетом и восхищением раздвигали ползучий бурьян времени, прокладывая себе тропинку в глубь острова. Порой они внимательно всматривались, а иногда даже замирали, чтобы восхититься гигантским бассейном, обрамленным крупной галькой, а в следующую минуту умилиться хаотичной феерии ароматов лапши быстрого приготовления, доносящихся из кафетерия. На групповых снимках в мемориальном музее на небольшом искусственном острове новички вытягивали шеи, стараясь уместиться в кадре, чтобы попасть внутрь выставленных фотографий и встать рядом с теми, кто на них изображен. На каждом извилистом повороте слышались перешептывания о пережитом: у молодых людей все еще ныли мышцы от свежих воспоминаний о выпускных экзаменах. Конечно, были и другие воспоминания, которые смешивались с пока еще не выправленным провинциальным говором и застывали в бетон для возведения стен, и вокруг быстро собирались группы разрозненных солдат, доселе метавшихся в поисках пристанища, словно безголовые мухи. Так собралась шумная группа с Юго-Запада, еще более шумная группа с Северо-Востока и чуть менее сплоченная группа с Юго-Востока. Чжоу Вэй занесло в одну из этих групп, и она пристроилась с краешка своего отряда. Там с ней попыталась завязать разговор круглолицая девушка из соседнего города. Она жаждала обменяться историями о родных краях, экзаменационных оценках, волнениях и тревогах первых дней на новом месте. Но Чжоу Вэй не была ни взволнована, ни встревожена: ей быстро наскучила игра в освоение целины, поэтому она отошла в конец строя, тихо прокравшись поближе к зарослям, никем не замеченная.

Она погрузилась в стога времени, превратившись в расстроенную минутную стрелку, утратившую точность, правильное деление шкалы и размеренный ритм тиканья. Правая сторона циферблата больше не символизировала сон: Чжоу Вэй слишком много спала в противоположной зоне. Голубая штора с напечатанным на ней котом Дораэмоном[83] перераспределила день и ночь, сжав последнюю до размеров односпальной кровати площадью менее одного квадратного метра. Чжоу Вэй застряла между тонким летним одеялом, книгой с загнутыми страницами, MP3-плеером, проигрывавшим песни по кругу, и мобильником на беззвучном режиме. Она засыпала и просыпалась, засыпала и просыпалась. Сны уподоблялись карательным армиям, вторгаясь в тело целыми полчищами. Они тщательно спланировали наступление и теперь напирали с ужасающей мощью. Обнаружив лазейку в университетской системе посещаемости, они ринулись сквозь нее, чтобы ворваться в туловище Чжоу Вэй, накрепко привязать ее к дощатой кровати и столкнуть в черную реку сновидений, отвоевав территории, захваченные уроками, играми, пустой болтовней и ссорами последних нескольких лет. Итак, она ныряла из одного сна в другой, проходя через причудливые стоянки, пейзажи из детства и туманные пустоши, где сталкивалась с двоюродной сестрицей. Она видела школьные коридоры с бродившим по ним Хэ Фаном в белых одеждах, и Се Ижань, которая обвиняла подругу в злокозненных мыслях. А еще там была Чэнь Сянлань в свадебном платье. Лица персонажей плавали в черной реке, искривленные до грубо вылепленных масок. Краска на них растворялась и стекала прямо в воду, превращаясь в чернила, которыми была начертана летопись грязных делишек самой Чжоу Вэй. В те времена она никак не могла окончательно проснуться, словно угодила в сырую рыболовную сеть, из которой невозможно освободиться. За ячейками сети тени преследовали друг друга, а соседки по комнате ради забавы гребли дверьми-веслами, и звук шлепающих по воде весел то приближался, то отдалялся. Никто не собирался спасать Чжоу Вэй. Она вылавливала на мелководье между снами обломки голосов соучениц, собирая из них свежие дайджесты особенностей студенческой жизни, необходимые каждому первокурснику. Например, о том, что книги – это лучшее оружие для захвата позиций, а чтобы записаться на востребованный учебный курс, надо безостановочно кликать по нему мышкой, словно выпуская непрерывные очереди из пулемета, как в военном фильме. Пороховой дым Битвы ста полков[84] витал в воздухе, и в первые несколько дней вопрос выбора боевого отряда стоял для новобранцев ребром. Они уже успели выведать от бывалых вояк-старшекурсников достоверную информацию об улочке Симэнь, которая считалась местным аналогом тайваньского Симэньдина[85] – Святой земли удовольствий. Конечно, помимо официальных сообщений, к неофитам просачивались и слухи: в частности, смущало двойственное положение молодой избранницы некоего доцента – старшекурсницы и одновременно жены преподавателя, и трудности, связанные с обращением к ней. Первые красавицы и красавцы из нового призыва уже заявили о себе во время военных сборов с помощью своих фото на студенческом форуме, ожидая подпитки из выпущенных слюней, чтобы вырасти в раскидистые деревья, способные приютить под своей сенью солдат во время учений, дать им возможность отдохнуть и перекинуться парой слов, ну и все в таком роде. Содержимое рекламных флаеров тоже было весьма полезным и предлагало кучу возможностей: оно пестрило бесчисленным количеством новых занятий, в которых можно и нужно было принимать участие. Свежие начинания напоминали новорожденных младенцев, в нетерпеливом стремлении тянущих ручки, чтобы объять ими дивный новый мир, тогда как Чжоу Вэй, погрязшая в глубинах снов и не бравшая флаеры, только и могла, что топтаться на одном месте.

Когда ей надоели даже сны, Чжоу Вэй решила выйти из общежития в поисках хоть каких-нибудь остатков чужого веселья. Однако у нее не было при себе путеводителя, и потому она бесцельно блуждала по территории университетского городка, для виду держа в руках несколько книжек, чтобы беспрепятственно крутиться в зоне для самоподготовки, в библиотеке или в небольшой рощице около кампуса. Двери одна за другой скрипучими голосами изливали ей в лицо свои жалобы, отчего в сердце возникало теплое чувство причастности. Под флуоресцентными лампами в зоне для самоподготовки и библиотеке громоздились оцепеневшие головы, а сумрак рощицы скрывал сцены поиска запретных наслаждений. Прикидываясь случайной туристкой, Чжоу Вэй проходила рядом с влюбленными, украдкой выцепляя обрывки шепота, томного придыхания, пьянящих запахов, страстного трепета и пряча их в дальний уголок разума. Она прислушивалась к звонкому лязгу сталкивающихся впечатлений, пока он не сливался в волнообразную гармоничную мелодию, которой Чжоу Вэй дала название «Песнь о любви ранней осенней ночью». Вскоре от однообразных повторяющихся сцен ей стало вдвойне тоскливо, но однажды вечером она вдруг забрела в таинственную комнату, где декламировали стихи Томаса Стернза Элиота.

Она увидела парящую перед черным задником фетровую шляпу. Летающая тарелка с незваным пришельцем медленно опускалась с неба на землю. У пришельца было худощавое лицо с парой глаз, напоминающих фальшивые жемчужины из пластика, и носом с мягко изогнутой спинкой, длинной и узкой, как Пеннинские горы[87]. Замкнутый и одинокий «английский джентльмен» не спеша заговорил. Его слова, проплывая сквозь густое гнусавое марево, оборачивались серой пылью, летевшей в глубь тумана. Вордсворт стоял на берегу озера, прихватив с собой больного туберкулезом Китса с нездоровым румянцем на щеках. Хромой чертяка Джордж Байрон впервые увидел Элизабет[88], а Чжоу Вэй лишь хотелось поскорее вернуться в общежитие, чтобы отправиться на поиски Элиота на просторах бесплодной земли. Тот самый пропитанный нафталином сборник стихов еще раз был выужен из недр платяного шкафа, после чего выставлен на просушку под лампой накаливания, в луче которой носилась стайка встревоженных мотыльков. На первом вечернем занятии, когда дремота уже начала свое наступление, Господин в Шляпе смог рассеять сонливость, мучившую Чжоу Вэй на протяжении многих дней, погрузив девушку в совершенно новый мир грез. Ее взгляд танцующим мотыльком следовал за его силуэтом, блуждавшим по аудитории в несколько десятков квадратных метров, и вместе с ним размышлял о причинах и толкованиях.

Как оказалось, Господина в Шляпе упрятали в малюсенький квадратик в правом нижнем углу расписания учебных занятий. Чжоу Вэй пометила это место ручкой с красными чернилами, зафиксировав пленника внутри клетки, и принялась искать информацию о загадочном профессоре в фетровой шляпе по всему миру. Весь мир умещался в ноутбуке, и ей не составило труда получить доступ к детально проиллюстрированной биографии преподавателя. Одна из фотографий иллюстрировала славную историю его рабочего визита в Северную Европу: поэт стоял на краю утеса близ моря, а его шарф развевался на ветру. Возможно, лейтмотивом снимка являлись грация и изящество, поскольку сила ветра казалась внушительной, но ласковая и невозмутимая улыбка профессора как будто вышла из безмятежной тихой гавани аудитории. В дополнение среди исторических источников имелись выдержки из интервью, два нераспроданных тиража сборников стихов, собрание исключительно многословных статей об Элиоте, а также несколько восторженных отзывов от интернет-критиков. «Поэт в студгородке» – так был озаглавлен пресс-релиз недавнего мероприятия. На прилагаемой к нему фотографии преподаватель в строгом костюме сидел перед группой студентов с телячьими лицами, разъясняя им ранний период творчества Элиота. Чжоу Вэй быстро набросала для себя портрет типичного обитателя башни из слоновой кости, но курсор мышки, ее кисть, продолжал скользить по экрану: требовалось время, чтобы доработать мелкие детали и как следует отполировать свое творение. Между тем по четвергам Чжоу Вэй становилась прилежной ученицей, которая в любую погоду и в любом состоянии приходила на занятия с томиком антологии поэзии Элиота, взятым в библиотеке. В «чернильных сумерках» она, подобно призраку, проникала в аудиторию в самом конце восточного крыла на третьем этаже второго учебного корпуса через заднюю дверь. Там она безмолвно ожидала появления Господина в Шляпе через главный вход, а потом «восставала», чтобы посмотреть его полуторачасовую одноактную пьесу. У собравшихся в аудитории было много общего: некая девушка с двумя хвостиками во время перерывов постоянно следовала за лектором по пятам, сжимая в руках сборник стихов, и осаждала Господина в Шляпе у подоконника в коридоре, где он всегда курил. Но она не горела желанием затянуться: ей хотелось поглотить не дым, а нечто другое. У девушки было множество вопросов, и, задавая их, она наивно склоняла голову набок, а когда Господин в Шляпе ей отвечал, стыдливо опускала глаза. И хотя в такие моменты студентка разглядывала кончики своих туфель, ухо она держала востро, следя за каждым словом и движением своего кумира. Было еще несколько не столь навязчивых головок подсолнуха, которые покачивались вдалеке в такт шагам и голосу Господина в Шляпе, в то время как сам он, слегка вздернув подбородок и полуприкрыв глаза, погружался в рифмы, слоги и метафоры, точно в Мертвое море. Его лицо, пропитанное соленой водой поэзии, обретало идеальную легкость и, словно дымка или отражающийся от поверхности волн свет, рассеивалось в тишине, повисающей по завершении декламации строф. Опыт, накопленный за долгие годы просветительской деятельности, позволял поэту мастерски справляться с этими тонкими переходами. В конечном итоге он создавал фильм, который воспроизводился снова и снова, а Чжоу Вэй была просто случайным зрителем, вошедшим в зал посреди сеанса. Господин в Шляпе, безусловно, обладал изрядным шармом: в расписании, заполненном предметами со скучными названиями вроде «микроэкономика», «деловая коммуникация», «история марксизма», «разговорный английский» и так далее, он запросто очаровывал народ игрой рифм и метафор. Почти два десятилетия назад глубоко разбиравшийся в этой теме Чжоу Вэйхуа проявил себя по полной программе, закрутив страстный роман, жертва которого всего несколько дней назад окончательно освободилась от его влияния. Чжоу Вэй понимала, что ее влекут вовсе не изысканно-фривольные, обманчивые слоги и образы. Ее тянуло к родным краям, которые окрестили «бесплодной землей». Прежний мир дал трещину у нее на глазах, и тайная тропа пригласила Чжоу Вэй ступить на нее.

Самое первое ее письмо было озаглавлено «Несколько вопросов о “Бесплодной земле”». Она незаметно напечатала его во время одного из утренних занятий в компьютерном классе, пропитанном сонным духом. Чжоу Вэй тайком написала закодированное послание, ожидая ответа от осведомленного человека. Она подозревала, что Господин в Шляпе мог что-то знать о трудных моментах, которые мучили ее уже очень давно. В конце концов, он тоже был поэтом и тоже ступал на бесплодную землю, однако не исчез в ней загадочным образом. Ответ пришел неожиданно быстро: буквально через два дня в заваленный рекламными рассылками почтовый ящик Чжоу Вэй бесшумно упало терпеливое рассуждение на пятьсот слов, от которого веяло чрезмерно искренней серьезностью. Поэтому она вновь задала вопрос и вновь получила ответ. Теория поэзии, обсуждавшаяся на парах, после занятий трансформировалась в викторину без призов и победителей. Господин в Шляпе действительно проявлял недюжинное терпение. Если бы не внезапно инициированная им прямо на лекции «проба пера», эта история так и осталась бы всего лишь байкой о плодах достойного образования. Однако Чжоу Вэй не устояла перед соблазном: дилетантка на писательском поприще, подстрекаемая лозунгом «у каждого своя литература», решила прощупать почву. Она искусно, но в то же время необдуманно снабдила одно из писем историей в стиле местного Элиота, где любые совпадения в сюжете были чистой случайностью.

Ответ на ее послание был удивительно лаконичен. Отвергнув стиль прежних пафосных монологов, он в один момент превратился в неожиданное приглашение: «Ваш рассказ очень занимателен. Можем детально обсудить его в кофейне “Ангел” в эту пятницу в пять вечера, идет?»

В пятницу в пять часов вечера Господин в Шляпе пунктуально появился в углу кофейни с раскрытой на столике книгой. В лучах похожего на медузу светильника его профиль выглядел исключительно невозмутимым. Чжоу Вэй, напротив, ужасно долго ковыляла до него, колеблясь в нерешительности, точно крадущаяся шпионка. У шпионок обычно есть цель и тайна, но если тайна у Чжоу Вэй все-таки была, то о своей возможной цели она понятия не имела. Не имея опыта такого рода встреч, несмотря на свое совершеннолетие, Чжоу Вэй честно соблюла все правила достойного пролога: сначала следовало представиться самой, а потом дожидаться ответной реплики. Но ответная реплика выдавалась из ряда вон: похоже, умудренный опытом Господин в Шляпе совершенно не боялся нарушить правила. Оттеснив на второй план положенный обмен приветствиями, он отодвинул стул для нее и скользнул взглядом вдоль высокого выреза юбки Чжоу Вэй, которая едва пришла в себя от столь неожиданного приема. А поэт с улыбкой произнес:

– У тебя очень необычная юбка.

Чжоу Вэй, опешив от непредвиденного замечания, словно проглотила язык, и потому ей пришлось прибегнуть к языку тела, чтобы как-то отреагировать на его реплику. Она сжала в пальцах подол юбки, попутно окинув взглядом собственные колени, и внутри у нее зародилось странное чувство: она вовсе не обрадовалась шуточному комплименту, а лишь ощутила, что юбка вдруг стала лишней. Чжоу Вэй захотела рывком стянуть ее, но тут же сообразила, что тогда останется голой на людях. Прежде чем она успела найтись с ответом, Господин в Шляпе мастерски сменил тон и галантно пригласил ее присесть, произнеся запоздалое, но выверенное приветствие. Оно заставило Чжоу Вэй усомниться в услышанном мгновением раньше: возможно, это была просто галлюцинация. Теперь реальными были только заинтересованные расспросы Господина в Шляпе о ее курсе, специализации, происхождении, хобби, мнениях и предложениях по программе обучения. Следуя по логической ниточке разговора, собеседник с легкостью разделал несложную биографию Чжоу Вэй, точно мясник звериную тушу. Он будто напрочь позабыл о рассказе, что свел их здесь, и ни словом о нем не обмолвился. Время от времени он говорил о себе: о предстоящих лекциях, о планах на следующий год и об одном многолетнем издательском проекте. У него все было завязано на планах и будущем в отрыве от прошлого и настоящего. Пока они беседовали, студенты за соседним столиком, обсуждавшие тему какого-то занятия, беспрерывно и беспричинно хохотали. Неизвестно, разозлило ли поэта столь неподобающее отношение к науке, но после очередного взрыва смеха Господин в Шляпе, будто не выдержав, наклонился поближе к Чжоу Вэй и прошептал так тихо, чтобы было слышно только им двоим:

– Как насчет того, чтобы прогуляться?

Чжоу Вэй послушно последовала за ним, поднимаясь среди еще не утихшего смеха. Пока она отодвигала стул, Господин в Шляпе вытащил из кармана металлическую коробочку и, открыв крышку, протянул коробочку Чжоу Вэй. Внутри оказались белесые гранулы. Чжоу Вэй успела разглядеть оттиснутые на коробочке слова «Освежающие пастилки» и положила одну из них себе в рот. Тут Господин в Шляпе оценивающе смерил ее взглядом:

– А ты не боишься, что это может быть что-то плохое?

Пастилка, призванная освежить дыхание, еще не успела растаять на языке у Чжоу Вэй, как девушку уже обуяли подозрения. Первым делом ей вспомнились белые солдаты Чэнь Сянлань. Те таблетки действительно имели внешнее сходство с пастилками, и в придачу в голове всплыло несколько сцен из видеорепортажей и газетной криминальной хроники, так что догадаться, о чем говорит Господин в Шляпе, было нетрудно. А вот что действительно было трудно, так это определить контекст этой фразы, понять, кому она предназначена и зачем произнесена. Сбитая с толку Чжоу Вэй так и застыла месте. Однако, подняв глаза, уловила насмешливую ухмылку, запрятанную в уголках рта Господина в Шляпе, и до нее дошло, что это просто шутка. Шутка, которую не стоит воспринимать всерьез, пусть она и на грани фола. Именно от таких Чжоу Вэй лучше всего умела отбиваться.

– Если из пожара не спасусь, так хоть погреюсь, – отважно заявила она. Храбрости у нее было не меньше, чем у новорожденного теленка, который по глупости еще не понял, что тигров следует бояться[89]. Напускная бравада подарила ей уверенность. – Раз уж съела, то чего сейчас руки заламывать.

Господин в Шляпе рассмеялся и поднял верхнюю одежду, висевшую на спинке стула, после чего встряхнул ее, заодно вытряхнув внезапно нахлынувшие подозрения.

– Да шучу я, пойдем.

Он сказал «пойдем», но не сказал куда. Вначале они просто бродили по полутемной территории кампуса. Их ноги поочередно наступали на островки света уличных фонарей, растирая их подошвами, точно окурки. Господин в Шляпе и впрямь закурил. Дым расплывался вокруг лица, придавая его чертам еще большую неопределенность. И с той же неопределенностью он начал рассказывать Чжоу Вэй о событиях неопределенной давности:

– Раньше у меня были студенты немного постарше тебя. Мы с ними отлично ладили и тоже часто гуляли вместе по вечерам.

Чжоу Вэй ничего не сказала: ее мало интересовало преподавательское прошлое Господина в Шляпе. В ее планы не входило становиться ученицей-последовательницей, которая повсюду таскается за ним. Ей просто хотелось разузнать побольше о следах, которые он видел в бесплодных землях. Однако собеседника внезапно пробило на задушевные разговоры:

– Тогда они часто сбегали из общежития по ночам, и я катал их на машине по набережной до самого рассвета, а потом мы находили место, где вместе читали стихи и пили вино. Теперь они уже выпустились. Как-нибудь, когда они приедут меня навестить, можем и тебя пригласить. Мне, в общем-то, нравится проводить время с молодежью. – Когда Чжоу Вэй встрепенулась при слове «молодежь» и подняла голову, ее встретил приглашающий взгляд в маслянисто-желтом свете фонаря. – Может, прокатимся? Видела ночное море?

Ночное море. Чжоу Вэй видела его только в сборнике стихов Чэнь Сянлань, который та задвинула в платяной шкаф. Срок годности того моря давно истек: когда Чжоу Вэй перелистывала страницы, заточенное в них море источало затхлый запах прилива. Это и была первозданная бесплодная земля, и над головой сейчас висела та же старая луна, что когда-то безразлично освещала пустые просторы. Может, это и есть проход на бесплодную землю? Чжоу Вэй не была уверена. Из окна общежития по соседству лился яркий свет. Она даже могла разглядеть в нем хорошо знакомую кровать, покрывало и принесенную безымянной соседкой мягкую игрушку, сидевшую на подоконнике. Чжоу Вэй подумала, что ей пора возвращаться, и в голове загрохотал барабанный бой отступления, вытеснивший шум прилива.

– Все в порядке, расслабься. – Господин в Шляпе сумел расслышать ее сомнения в повисшей тишине, и его рука, готовая уже залезть в карман в поисках ключей от машины, изменила направление и легла на плечо спутницы. – Мы ведь еще не обсудили твою пробу пера. В кафе было слишком шумно, так что давай найдем местечко потише.

С этими словами он подошел к черному седану и, не изменяя британскому стилю, по-джентльменски открыл перед девушкой дверь. Запах кожи вызвал у нее дежавю. Чжоу Вэй уселась на переднее пассажирское сиденье, и кожаное кресло моментально обхватило ее, плотно прижав к себе.

* * *

Примыкающая к морю дорога обладала довольно невыразительной красотой: само море было плохо видно, словно некоторых почетных профессоров, одного лишь присутствия которых на лекции достаточно для того, чтобы привлечь достаточное количество слушателей. Настоящий же профессор сидел слева от Чжоу Вэй и после короткой паузы, заменившей антракт, нажал какую-то кнопку чуть выше ее колен, после чего заиграл старый шлягер Ци Юй[90]. Протяжные звуковые волны заполнили пустоту, оставленную морскими волнами, перетекая назад и вперед по всему салону. Но внутри бурлило и нечто другое. Чжоу Вэй продолжала сидеть вполоборота, позволив взгляду сбежать от гнета тесного салона в непроглядную ночную мглу за окном. Она надеялась, что Господин в Шляпе скажет хоть что-нибудь, хотя бы о ее рассказе, который он только что упомянул. Но поэт хранил молчание, а слова заменял его взгляд, скользя по разбухшим складкам ее одежды и сплетая из них паутину. Она чувствовала себя одновременно и окостенелым столбом, и пойманным в кулак насекомым. На полпути стекло вдруг опустилось, и ночной ветер ударил в лицо Чжоу Вэй. Она отчаянно пыталась собрать длинные развевающиеся волосы, когда ощутила, как чужая рука нежно вынула из них соринку. Ей точно не показалось, это уже была не галлюцинация. Странное ощущение, какое уже посетило ее в кафе, повторилось снова.

– У тебя красивые волосы.

Как и в самом начале, когда речь зашла о ее одежде, стало ясно, что Господину в Шляпе хорошо знакомы подобные выражения, равно как и девичье смущение и зажатость. Чжоу Вэй запоздало вспомнила, что надо бы спросить, куда они едут, но вопрос, едва слетев с ее губ, был тут же унесен порывом ночного ветра. Господин в Шляпе лишь слегка улыбнулся и, беспрепятственно проехав пару перекрестков на зеленый свет, остановил машину перед старым домом. Первой из кармана пальто Господина в Шляпе с громким бряцаньем выскочила связка ключей, и синяя пластиковая «таблетка» распахнула железные ворота у здания. Истерзанный псориазом старый лифт еле-еле затащил их на восьмой этаж, где погруженный в сон коридор был потревожен шелестом их крадущихся шагов. Чжоу Вэй еще не успела толком осмотреться, как Господин в Шляпе толчком открыл первую входную дверь слева и пригласил ее войти.

В считаные секунды внезапная вспышка света разбудила комнату, и отовсюду на незваную гостью устремились настороженные взоры мебели. Под ее пристальными недружелюбными взглядами Чжоу Вэй неуклюже расстегнула пряжки на туфлях, а после сунула ноги в белых носках в чересчур большие синие шлепанцы. Она неловко побрела в гостиную, находившуюся как раз напротив прихожей, шаркая в такт ленивому ритму тапок.

– Прости, велики, да? Сегодня весь день впопыхах прошел, в следующий раз я заранее достану тебе подходящие. – Он задернул шторы, по пути подхватив пару вещей, брошенных на спинку дивана. – Присаживайся, я принесу нам что-нибудь выпить.

Господин в Шляпе развернулся и прошел в соседнюю комнату, оставив Чжоу Вэй одну в компании большого телевизора. Они беспомощно уставились друг на друга: через неосвещенный экран девушка видела себя, словно прямо сейчас разыгрывалась пьеса, где она играла главную роль. Чжоу Вэй качнулась влево, и «она» тоже качнулась влево; Чжоу Вэй кивнула, и «она» тоже кивнула. Казалось, по телевизору идет прямой эфир, который отстает от реальности лишь на ничтожную долю. Чжоу Вэй бесцельно размышляла над этим, пытаясь унять нарастающую тревогу. Возможно, темнота всю дорогу не давала проявиться беспокойству, но теперь, в ярко освещенной гостиной, от него было не скрыться. Она никак не могла взять в толк, почему оказалась здесь. Ей следовало быть в кофейне «Ангел», ведь об этом они и договаривались в переписке. Но потом что-то произошло: смех, море, старая песня. Волны звука и воды несли Чжоу Вэй вперед, пока она не приземлилась здесь, на диване из мягкой кожи, который начал поглощать ее, как зыбучие пески, стоило ей только сесть на него.

Вновь появившийся Господин в Шляпе держал в руках наполовину пустую бутылку красного вина и пару бокалов.

– Ты же не против немного выпить? Тут и опьянеть не с чего.

Вино, в котором не с чего было пьянеть, слегка покачивалось в бокале, а Господин в Шляпе слегка покачивался в кресле сбоку, полуразвалившись в нем. Любуясь выражением лица Чжоу Вэй, впервые пробующей вино, он постучал костяшками по деревянному подлокотнику.

– Поэт и вино – это идеальная пара, – заговорил поэт с тенью улыбки. – Твой отец тоже, должно быть, пил вино?

Чжоу Вэй подняла бокал, и от непривычных ощущений ее комично повело в сторону.

– Не знаю, – пробормотала она, поджимая губы, будто извиняясь.

– В письме ты изложила историю о своем отце.

Темой беседы наконец-то стал рассказ Чжоу Вэй, но, собираясь ответить, она вдруг осознала: желание выговориться, исполнения которого она ждала множество дней, неизвестно когда успело иссохнуть в ее чреве, превратившись в тонкую занозу, что застряла в горле и не позволяла озвучить свои мысли. В итоге ответ сократился до одной фразы:

– Да, он, как и вы, тоже писал стихи.

Чжоу Вэй поняла, что не может рассказать больше о Чжоу Вэйхуа. О мужчине, которого описывала в дневниках. Об отце, которого никогда раньше не видела. О поэте, который лучше всех в мире умел создавать напряжение, заменяя точки огромными отступами и расставляя в повествовании отдельные сюжеты, никак не связанные между собой.

– Странствия – удел поэта. Каждый поэт – чужак в нашем мире.

Это прозвучало как раз кстати: Господин в Шляпе, похоже, тоже не горел желанием и дальше обсуждать неведомого отца. Услышав всего одно слово, «поэт», он опять переключил тему на свою персону. Возможно, ему не нравилось, когда в комнате, помимо него, находился еще и другой поэт: корона всего одна, и если их станет две, они утратят всякий смысл. Господин в Шляпе рассказывал историю своей юности, говорил об эпохе восьмидесятых, о том, как путешествовал с гитарой с юга на север, с востока на запад, рисуя крест своей веры на карте. В своих странствиях он пел, писал стихи и встречался с разными девушками. Не уклонился даже от описания последнего пункта, который тоже входил в Святую Троицу его поэтической жизни.

– То были духовные дни, дни чистой духовной жизни. Теперь же повседневные хлопоты занимают изрядное количество моего времени. В твоем возрасте самое главное – это бунтовать. Лучший способ прочувствовать течение воды – это плыть против него.

Не дожидаясь ответа Чжоу Вэй, Господин в Шляпе встал и, подойдя к колонкам сбоку от тумбы, на которой стоял телевизор, присел возле них на корточки. После того как он немного повозился с техникой, из динамиков колонок полились звуки фортепиано. Под стук клавиш хозяин дома вернулся к Чжоу Вэй и, сев подле нее, снова поднял бокал.

– Тебе нужно сильнее высвобождать свою натуру. В глазах всего мира твой отец безответственен, но сделать подобный выбор в то время было по меньшей мере очень смело. А что же до ответственности, так она превратилась в синоним оправдания, в вульгарное мещанское прикрытие. Тебе следует учиться у отца, а не ненавидеть его. Видишь ли, этот мир не зиждется на концепции морали. Мораль – это искусственно созданный инструмент.

Лицо Господина в Шляпе начало накладываться на черно-белый образ Чжоу Вэйхуа из воспоминаний Чжоу Вэй, и, прежде чем она успела разделить их, преподаватель вновь перебил ее, на этот раз произнеся тост:

– Ну ладно, хватит об этом. Выпьем за сегодняшний вечер!

Чжоу Вэй не понимала, какой у них повод выпить сегодняшним вечером, но послушно отхлебнула вина. Она по инерции играла роль прилежной ученицы, особенно ярко это проявлялось в ее отношениях с преподавателями. Инерция подняла за нее бокал и чокнулась, пока беспомощные руки пытались найти убежище в диванной щели, ковыряя там кусочек кожи в стремлении сбежать от происходившего.

Ноги тоже перестали ее слушаться. Чжоу Вэй подумала, что, раз уж речь про ее историю так и не зашла, имеет смысл встать и уйти. Но конечности становились все тяжелее и тяжелее, будто выпитое вино лилось не в желудок, а прямиком в самый низ, и ноги отключились раньше ее самой. Она не помнила, когда алкоголь ударил ей в голову, как и не помнила, сколько вообще выпила. Цифры кружились на дне бокала, отчего Чжоу Вэй мутило. Она ни разу не видела, чтобы бокал был пустым, а может, она попросту слишком долго цедила одну порцию. Хотя Господин в Шляпе и сказал, что «тут и пьянеть не с чего», когда становишься по-настоящему пьян, про такие мелочи уже и не думаешь. Но Чжоу Вэй не могла это усвоить, как и вспомнить, что «единица порождает двойку, а двойка порождает тройку»[91]: в тот момент статистика стала воистину неблагодарным занятием. Все ее устремления пошли прахом, и в итоге Чжоу Вэй расползлась на диван, а Господин в Шляпе в определенный момент придвинулся к ней поближе.

– Тебя как будто немного штормит. Хочешь выйти на балкон подышать свежим воздухом?

Балкон находился в спальне. В отличие от уютной мальчишеской комнаты Сяо Юя, это был мрачный и тихий храм взрослого мужчины. Пиджаки, висевшие на напольных стойках для одежды, молчаливо приветствовали Чжоу Вэй. Расстеленная двуспальная кровать напоминала боксерский ринг, полностью готовый к предстоящему поединку.

– Отсюда открывается вид на море.

Господин в Шляпе подвел ее к окну, придерживая за плечи, словно заложницу. Рука, вылезшая у Чжоу Вэй из-за спины, сдвинула москитную сетку и с шумом распахнула сухие веки оконных створок, вынудив вместе с ними взглянуть на морскую гладь. Море действительно было где-то там, вдалеке, серебристый лунный свет обрисовывал его беспокойно колышущиеся очертания. Чжоу Вэй, пьяно щурясь, пыталась получше разглядеть границу между морем и песком, когда в ее пространство вторглись чужие руки и легли на ее собственные. Эти руки хлынули вперед, точно прилив, неожиданно обняв ее или, скорее, сомкнувшись замком у нее на талии. Сдвинутые мужские плечи вместе с грудной клеткой обрушились ей на спину, а подбородок, точно кулак, надавил на затылок, будто подсказывая единственно верный путь.

В поле зрения Чжоу Вэй попали мешковатые серые пижамные штаны, висевшие на балконе.

В тот момент, когда ее тело рухнуло вниз, ей вдруг вспомнились засушливые жаркие дни детства, когда бабушка развешивала во дворе белье после обеда, и как оно колыхалось на ветру. Воздух был наполнен многоголосым пением цикад, которое выжимало из сочных летних листочков густой аромат. Чжоу Вэй свалилась прямо в облако ныне исчезнувшего запаха, вспоминая и о Вирджинии Вулф, утопившейся в реке с набитыми камнями карманами. Возможно, из-за того, что давивший на Чжоу Вэй вес был слишком велик, область ее мозга, отвечающая за память, словно не самый сообразительный искусственный интеллект, рефлекторно выдавала кучу бессмысленных отсылок. В первые нескольких минут она от испуга, сомнений, смущения и прочих причин широко раскрывала глаза и рот, будто внезапно выброшенная из пруда и угодившая на разделочную доску рыба. Она металась в агонии, и чешуя разлеталась во все стороны, а потом перестала биться, испустив дух, и наконец закрыла глаза. И хотя рыбы вовсе не способны закрывать глаза, Чжоу Вэй была хорошо знакома с этим навыком, поскольку частенько прибегала к нему в прошлом.

Последнее, что она увидела перед тем, как сомкнуть веки: Господин в Шляпе упал, и вместе с ним упал и его головной убор. Оказалось, что под типично английской шляпой скрывалась типично английская плешь. Это была уже не бесплодная земля, а мягкие волны и водоросли, как у Сюй Чжимо[92]. Чжоу Вэй все-таки смогла вспомнить имя преподавателя: Сюй Цунъюэ. Поэты были однофамильцами. Он склонился над ней с крайне серьезным видом, какой подошел бы гробовщику или археологу, однако руки у него были словно у неопытного воришки, который торопится что-нибудь стащить с ее тела. К сожалению, у Чжоу Вэй ничего не осталось, кроме вороха поношенной одежки, от которой едва ощутимо попахивало гнильцой. Она слышала, как вещи безвольно покидают ее туловище, падая на пол с притворным криком ужаса, – кучка бесхребетных конформистов, наемников, сложивших оружие и сдавшихся еще до применения военной силы. Подержанным вещам и вправду не хватало преданности. Одна только застежка на спине держала оборону в кратком, но отчаянном миге сопротивления. И когда врата в ее тело разверзлись, Чжоу Вэй услышала, как поэт тихо вздохнул рядом с ее макушкой.

Что же он увидел?

Спина девушки, которая отныне не была девушкой, выгнулась, словно окаменелый хребет древнего кита, позвонки которого, соединенные между собой, как жемчужины на нитке, загорались огоньками рыбацких суденышек, вспыхивавших в ночи на черной глади моря. Теперь он узрел это море, которого не было видно всю дорогу, и, обуянный безудержным восторгом ребенка, безрассудно ворвался туда, подергиваясь от ликования. Тело девушки превратилось в гигантский заброшенный парк аттракционов. Специально приглашенный звукорежиссер, спрятавшись под пологом кровати, старательно имитировал скрип старого оборудования, не выдерживающего нагрузки, когда вагонетки американских горок, украшенные головой панды, стремительно летели вниз с высокого склона, ударяясь о ржавые рельсы, которые раскачивались, как зубы старика. Но постарел вовсе не парк, а сам поэт. Он охал и дрожал, и на мгновение, почти на грани обморока, ему удалось вернуть себе молодость, чтобы затем снова быстро ее утратить. Он тяжело рухнул обратно на мягкие волны пружинного матраса, раскинув руки и ноги, отчего стал похож на порванного воздушного змея. В его ввалившейся хрупкой брюшной полости все еще оставалась легкая истома от порывов сильного ветра, расходящаяся рябью по нервным окончаниям. Поэт стал маленькой лодкой на этой ряби со стоящим внутри старым рыбаком в соломенной шляпе. Удочка была лишь иллюзией: рыбешка уже лежала на берегу.

Как описать данный отрывок, будь в том нужда? Его следовало аккуратно вырезать из хронологии событий, еще раз рассмотреть, тщательно изучив, как сделал бы опытный детектив, просматривая старую пленку по нераскрытому делу. Как-никак, кассету с такой пленкой постоянно заедает, и она шипит, а изображение разрывается посередине, будто в спецэффектах низкопробного ужастика. Разорвана была даже нижняя кайма кардигана Чжоу Вэй, волнистый узор скривился, точно вывихнутая челюсть, не в силах вымолвить ни слова. Возможно, он тоже был шокирован случившимся, однако, скорее всего, дело было в том, что качество вещей из секонд-хендов все-таки оставляло желать лучшего. Неизвестно, через что пришлось пройти этому кардигану. Как неизвестно и то, через что сейчас проходила Чжоу Вэй.

Склонившееся тело приняло вид заграждения от ила, собственнически захватив в свои объятия Чжоу Вэй, которая, опустив голову, укрощала пуговицы на блузке. Господин в Шляпе снова превратился в довольного жизнью буколического поэта, читающего ей стихи, вдохновленные ею же. Стихи пробудили мозг Чжоу Вэй, и она вспомнила о цели своего прибытия. Место назначения запоздало открылось ей: это была не бесплодная земля, а сельская пастораль, окруженная заборчиком из алюминиевого сплава и накрытая стеклом, поглощающим шум морского бриза. Тогда и впрямь стало очень тихо. Так тихо, что невозможно было не услышать едва слышный шепот над ухом, осыпавший ее виршами. С каждым сказанным словом Господин в Шляпе расстегивал уже застегнутые Чжоу Вэй пуговицы, отчего она не переставала застегивать их обратно, а он не переставал шептать. Между ними шла щекотливая игра в перетягивание каната, пока поэт, рассмеявшись, не опустил руки, потому что вдруг осознал, что все ее пуговицы уже давно расстегнуты. В том, как разламываются хрупкие деревянные палочки для еды, как срывается тонкая пленка с книги и как по плавной резьбе на горлышке пластиковой бутылки, словно по желобку, откручивается крышечка, он постиг успевшую стать классикой вечность, таящуюся в одноразовых изобретениях новейшей цивилизации. Одно – это всегда множество, бесконечный цикл и вечное воспроизведение, красоту которого никогда не позна́ют современные защитники окружающей среды.

– Тебе стоит почитать трактаты Лао-цзы и Чжуан-цзы, западным произведениям далеко до наших. – Когда Господин в Шляпе вновь облачился в рубашку, он внезапно вернулся к образу преподавателя за кафедрой. Так и не насытившись до конца, он закурил сигарету и продолжил свой красноречивый монолог.

Чжоу Вэй попыталась было возразить, но в итоге лишь опустила голову, вставив невпопад:

– Мне пора возвращаться. Общежитие скоро закроют на ночь.

Господин в Шляпе видел только иссиня-черный затылок девушки, напоминающий чернильный камень. Ее длинные локоны закручивались в водоворот хуэйчжоуской туши[93], а зажатая в пальцах поэта сигарета превратилась в ручку «Монблан», и он сгорал от желания писать. Как и каждый раз, когда он стоял за кафедрой, весь мир склонялся перед ним, и аккуратно расставленные на доске черные шашки только и ждали, когда его длань с легкостью поднимет их и передвинет на следующую клетку. Но в тот момент он еще не был готов отпустить Чжоу Вэй. И когда его палец коснулся ее головы вместо сигареты, он попросил девушку немного подождать. Одевшись, Господин в Шляпе подвел ее к двери из красного дерева. За ней скрывался целый лес книг. Стопки томов произрастали из стен, пола и потолка, складываясь в покосившиеся колонны из серо-белого камня. Чжоу Вэй пришлось пригнуться, чтобы хоть как-то протиснуться между них, в то время как Господин в Шляпе быстро и ловко, точно проворный крот, за считаные мгновения пробрался к письменному столу у окна.

– Подойди, – поманил он ее. – Хочу сделать тебе подарок в честь нашего знакомства.

В ладони Чжоу Вэй опустился сборник стихов в мягкой обложке, и она сразу же его узнала: Господин в Шляпе держал его на фото на одной веб-страничке, а под снимком стояло примечание: «Десять лет кропотливого труда поэта». Этот кропотливый труд, загустевшая гладкая черная желчь, громоздился на твердой поверхности стола высокой горой клонированных томиков. Чжоу Вэй осознала, что, вполне возможно, существуют и клонированные студентки, которые точно так же, как и она, стояли тут, опустив глаза и склонив голову, словно ожидающие пайка голодающие бродяжки. На лице Господина в Шляпе, восседавшего за горой из томиков, сияла улыбка филантропа. Это был его личный «Проект надежды»[94], его благотворительная акция.

– А вы всем даете?

– Что?

– Всем студентам, кто приходит сюда.

Улыбка филантропа исчезла с лица Господина в Шляпе. Его взгляд вдруг вспыхнул, словно фонарик, лучом которого он скользнул по лицу Чжоу Вэй, будто полицейский.

– Конечно, всем. – Говоря это, он обошел стопки книг и, приблизившись к ней, приобнял за плечи. – Но ты не такая, как они. – Легкий поцелуй коснулся макушки Чжоу Вэй, словно пытаясь укротить ее упрямство. – Ты не такая, как они.

Чжоу Вэй подумала о Сяо Юе, который тоже когда-то говорил ей эти слова, вскинув руки в свете уличного фонаря. Его реплика прозвучала мольбой о пощаде, но за что мог просить у нее пощады Господин в Шляпе? Это ведь ее повалили на пол.

И поэтому она, небрежно перевернув обложку сборника, машинально выдала:

– Да уж, не таким я вас себе представляла.

Господин в Шляпе вздернул бровь, с легкостью отбросив ее обиды и сарказм в сторону. Он в совершенстве знал все повороты лабиринтов языка и никогда не попадался ни в какие словесные ловушки – он сам был мастером их расставлять.

Ловушка была прямо перед ней, и Чжоу Вэй следовало ясно ее разглядеть. Ловушка – это приподнятая взглядом юбка; пастилка, готовая со звоном выскочить из металлической коробочки; эстрадная певица, собиравшаяся предупредить Чжоу Вэй в машине, но отчего-то промолчавшая; бурлящее от огорчения море, которое никак не могло достичь берега. Но она снова и снова игнорировала все это, предпочитая оставаться слепой. А может быть, она думала, что все сложится не так. Думала, что мечту трудно воплотить в жизнь, но забыла, что хорошее редко сбывается, а вот плохое часто оказывается пророческим, и страх, вступив с ним в сговор, всячески приукрашивает грядущую катастрофу, чтобы караул разума не сорвал план нападения. Пророчество благодаря упавшему Господину в Шляпе воплотилось в реальность слово в слово: каждая вертикальная и горизонтальная черточка находилась там, где и ожидалось, начертанная на расстеленной белой простыне, точно пиктограмма: фигура с поднятыми над головой руками, то ли замершая в крике, то ли готовая покориться.

Как в детской игре в жмурки, Чжоу Вэй плотно завязали глаза, а ее товарищи попрятались по укромным местам. Она на ощупь пробиралась сквозь заросли летнего кустарника. Коварная ветка хлестнула ее по лицу, а теплая и влажная ладонь ветра нежно погладила по щеке. Она продолжала идти прямо, переступая через щебень, впутываясь в паутину и налетая на грубые треснувшие стволы деревьев. Потеряв направление, Чжоу Вэй встревожилась и начала одно за другим выкрикивать имена друзей, но в ответ она слышала только яростное стрекотание цикад, подобное накатывающим волнам. Она размахивала поднятыми руками, словно утопающая, проваливаясь в водоворот жмурок, пока сторонние наблюдатели молча наслаждались забавой.

* * *

У двери Чжоу Вэй снова окликнули: оказалось, она забыла свой прощальный подарок. Господин в Шляпе специально вернулся за томиком и вручил его ей.

– Не понравился мой подарок?

Чжоу Вэй никак не могла определить, насмешлив его тон или уж чересчур медов. Из полуоткрытой двери на нее веяло полумраком: тьма сулила путь наружу, а вот что сулил свет, она не знала. Что же до подарка, то она попыталась в спешке запихать его в сумочку, будто ей всучили нечто постыдное. Но сумочка оказалась слишком маленькой, а подарок – слишком большим: он застрял на полпути, и Чжоу Вэй почувствовала, что тоже застревает в силках пристального взгляда Господина в Шляпе. Чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче этот взгляд впивался в нее. Телефон, брелок на ключах, пропуск и мятный бальзам для губ, которые она ранее положила в сумочку, отчаянно протестовали: «Места больше нет!» Чжоу Вэй все еще мечтала вырваться из кольца осады, но не могла сравниться с Моисеем, разверзшим воды Красного моря. Ее Красное море представляло собой плотную сеть хрупких капилляров на еще способном испытывать стыд лице, которые разрывались, точно фейерверки, что должны громыхнуть во время кульминации праздника, однако сейчас смотрелись неуместно. Ночное небо после салюта становится особенно черным, словно угольные пласты, образовавшиеся из древних растений, отложившихся под землей сотни миллионов лет назад. Сборник стихов в мягкой обложке был одним из фальшивых образцов окаменелостей, строки которого четко запечатлели тихий шепот вращающейся в сумраке ночи.

– Если не влезает, могу отдать его тебе в следующий раз.

Господин в Шляпе наконец протянул ей хлипкую спасательную лестницу, но Чжоу Вэй услышала лишь слабый скрежет: «В следующий раз». Однако, словно под влиянием неведомой силы, девушка полезла по ступеням вверх, в одночасье позабыв и о зияющей пропасти, оставленной позади, и о том, что люди подчиняются законам гравитации. Конечно, за исключением Чжоу Вэйхуа. Он-то в один прыжок оставил планету под ногами, растворившись в бескрайнем космосе, и Чжоу Вэй по-прежнему пыталась распознать его следы в останках звезд.

Чтобы не садиться за руль в нетрезвом виде, Господин в Шляпе вызвал такси. К этому моменту он уже вновь стал здравомыслящим и законопослушным. Они с Чжоу Вэй сидели на узком заднем сиденье очень прямо, будто пара вертикальных опор для виадука, а их ладони соединялись посередине, точно шаткий канатный мостик. Господину в Шляпе хватило осторожности убедиться, что пола его пальто достаточно прикрывает его кисть, прежде чем переместить ее со своего колена на тыльную сторону кисти Чжоу Вэй, а затем и на запястье, заковав ее в наручники из плоти. Весь процесс представлял собой бесшумную игру в захват, но он не укрылся от глаз опытного водителя, притаившихся в зеркале заднего вида. Они целились в Чжоу Вэй, стреляя ей то в лоб, то в переносицу, то в грудь, не забывая и про скрытую ладонь главного виновника. Девушка умирала с каждым выстрелом, а Господин в Шляпе сидел со скромным видом, полностью погрузившись в себя, словно он на самом деле обладал правом ее удерживать.

Только после того, как они вырвались из этого автозака, Чжоу Вэй внезапно взбрело на ум склонить голову набок и, подражая студентке с хвостиками, заметить с напускной наивностью:

– Водитель, наверное, посчитал нас отцом и дочерью.

Господин в Шляпе улыбнулся и ущипнул ее податливую ладонь, которая все еще пряталась у него в рукаве, за кожу между большим и указательным пальцем.

– Можем поиграть в это в следующий раз.

Первым делом Чжоу Вэй поняла не столько слова Господина в Шляпе, сколько его смех, который подобно сноске стоял в конце каждой его фразы в качестве чрезмерно пылкого пояснения. Ее поразила такая откровенность поэта. Казалось, раз уж он говорит так прямолинейно, это всего лишь игра.

– Вы же понимаете, что я не это имела в виду.

Господин в Шляпе перестал улыбаться. Он отпустил ее руку и внимательно посмотрел в лицо девушке, на лбу которой по-прежнему виднелся красноватый пубертатный прыщик.

– Хоть тебе и восемнадцать, ты и правда еще молода.

Чжоу Вэй заметила, что Господин в Шляпе имеет привычку говорить только половину того, что хотел сказать. Он словно бросал слова на одну сторону качелей, оставляя другую пустой, зависшей где-то в воздухе и неспособной приземлиться. Он воскресила в голове обрывки воспоминаний, оставленные Чжоу Вэйхуа, которые жестоко давили на первую половину жизни Чэнь Сянлань, заставляя ее чувствовать себя застрявшей на одном месте в состоянии тотальной безысходности. В этом отношении мужчина перед ней очень напоминал отца, в совершенстве овладевшего искусством недосказанности.

Чжоу Вэй погрузилась в схожую пустоту, оставленную недосказанностью. Несколько дней подряд она безучастно пялилась на экран мобильника, надеясь, что оттуда выскочит хоть слово или предложение. Как ей представлялось, кто-то должен сказать хотя бы что-то о случившемся. И неважно кто: Господин в Шляпе или Господь Бог. Однако дождалась она только счетов за связь, рекламных рассылок и уведомлений от университета. Даже неуемная Чэнь Сянлань и та бесследно исчезла. И тогда пустота превратилась в шуршащий белый шум, и уши заполнились яйцами насекомых, из которых вот-вот должны были вылупиться личинки. Яйца выстроились в ряд вдоль слухового канала, точно инкубаторы глубокой ночью в комнате матери и ребенка. Все дети спали, их дыхание, как щетка с бесчисленными щетинками, стирало первую партию их слаборазвитых воспоминаний о жизни. Увы, Чэнь Сянлань лишь однажды упомянула, как Чжоу Вэйхуа поцеловал через ее живот еще не сформировавшуюся внутри Чжоу Вэй.

«Малышка» – так он сказал. Прямо как Господин в Шляпе, бросивший приветственное словечко на входе в парк развлечений.