В один прекрасный день обнаружилась брошенная малышка. Все звали ее Нюню[95]. Нюню появилась не промеж ног или из живота какой-нибудь женщины, а из бамбуковой корзины, набитой обрезками старых ватных одеял. Корзину оставили в подъезде Чжоу Вэй, где ее нашла женщина, вставшая спозаранку, чтобы сходить за продуктами. Потом всякий раз, рассказывая об этом случае, она повторяла одно и то же:
– Увидела я толстый да круглый комочек и подумала: кому это зимняя дынька стала не нужна? – Вслед за «зимней дынькой» тянулась длинная и извивающаяся, как пуповина, череда смешков.
Так Нюню и появилась на свет. Семейная пара учителей, жившая на третьем этаже, забрала девочку к себе. Им как раз недоставало ребеночка, и вот Небо послало его: такая удача выпадает не каждому, и они стали самыми благодарными верующими в мире. Приемные родители купили Нюню платьице в цветочек с воротником-бабочкой, купили розового зайчика с длинными-предлинными ушами, а в придачу еще и приносили консервированные фрукты в сверкающем сахарном сиропе и конфеты с ромово-сливочной начинкой. Даже когда Нюню могла разве что подражать звукам животных мычанием и агуканьем, они пытались разучивать с ней «Над изголовьем блики луны»[96] и «Едет на быке пастушок»[97]. Они наполняли свои сердца надеждой, будто бесконечно закачивали водород в воздушный шарик. Но однажды, после девяносто девятой попытки научить Нюню двигать конечностями и ходить, как обычный ребенок, шарик лопнул.
Все здание сотряслось от взрыва, и шипучие пузырьки сплетен взметнулись в воздух. Стоило только распахнуть любое закрытое окно, как пузырьки тут же неудержимо заполняли пересохшие от любопытства уши: «Неудивительно!», «Что я и говорила!», «Все и так понятно было!». Обрывки восклицаний перекатывались на языках вместе с рисовыми зернышками и арбузными семечками, прежде чем их глотали. Метавшаяся между этажами ария била по нервным окончаниям сплетников, словно играя в «горячую картошку». В мгновение ока жильцы дома сплотились. Им хватало одной лишь кривой улыбки или косого взгляда, чтобы передать друг другу тайные сообщения о Нюню, покрытые глянцевой сахарной пленочкой жалости, вздохов и сочувствия. Когда девочка немного подросла, она стала наклонять голову и размахивать руками, как сломанная кукла, принимая одну конфету за другой.
Разумеется, ранее упомянутые «девяносто девять попыток» были всего-навсего выдумкой. Такое число, вероятно, появилось потому, что однажды Чэнь Сянлань случайно повстречала на улице жену из той супружеской пары учителей и ободряющим тоном сказала ей:
– Успех – это девяносто девять процентов труда и только один процент таланта.
В тот день на женщине была накрахмаленная рубашка, через плечо висела клетчатая сумочка с острыми углами, а на переносице покоились очки в золотистой оправе. Учительница выглядела физическим воплощением настоящего успеха. Чэнь Сянлань завидовала женщинам в очках: очки для нее символизировали стабильность и знания. Их полагалось носить только тем, кто восседает за широкими письменными столами. «Карьеристка» – такой термин, отсылающий к роскошному офисному зданию с кондиционерами, примеряла на соседку-учительницу Чэнь Сянлань, точно золотой оклад иконы, обрамляющий ту жизнь, которую сама она упустила. Так было, пока не появилась Нюню, перегородившая сияющий портал неуклюжими взмахами рук. Чжоу Вэй и Чэнь Сянлань однажды стали свидетельницами этого на улице: соседке-учительнице, всегда отличавшейся особой педантичностью и аккуратностью, приходилось исполнять цирковое представление, одной рукой прижимая к себе сломанную куклу Нюню, а другой рукой, принявшей вид стрелы подъемного крана, тянуться за очками в золотой оправе, которые упали на тротуар. Но в итоге именно Чэнь Сянлань, проявив скорость и сноровку олимпийского спринтера, рванула к ней, перепрыгнув через несколько небольших заграждений, и, опередив приближавшийся грузовой мотороллер, спасла очки от неминуемой гибели.
Но стекло в них все равно разбилось. Несмотря на золотую оправу и самоотверженность Чэнь Сянлань, оно досадно треснуло сначала пополам, а потом на более узкие три или четыре части, а то и больше – пять, шесть, семь или восемь частей, уже невидимых человеческому глазу. Чэнь Сянлань разглядывала осколки, словно фрагменты древнего фарфора, а с ее губ слетало непрерывное звонкое цоканье, выражая сожаление – то ли учительнице, то ли самой себе. Жутко близорукая учительница, по-рыбьи выпучив глаза, тупо уставилась в одну точку, будто слепая. Нюню продолжала без остановки извиваться, ее косые глаза и судорожно дергающиеся конечности точно спорили между собой, желая разбежаться в разные стороны. Чтобы положить конец нечаянному фарсу, учительница нацепила разбитые очки и, оставив после себя несколько суетливых «спасибо», быстро ушла, волоча за собой шатающуюся Нюню. Чэнь Сянлань, направившись в другую сторону, через каждые несколько шагов оглядывалась, чтобы выразить свой не унявшийся до конца энтузиазм:
– Что же будет дальше? Эту девочку вообще можно вылечить?
Вопросы Чэнь Сянлань лопались, словно мыльные пузыри, не дождавшись ответов. Чжоу Вэй не собиралась приходить матери на выручку, зная, что это не настоящие вопросы, а лишь окольные восклицания. Восклицательные знаки сыпались на нее с неба, словно то, что люди обычно называют судьбой. Дары Неба не ограничивались ледяными грозами, они также включали в себя косоглазую Нюню и непрошеную обузу Чжоу Вэй.
Чэнь Сянлань начала сочувствовать своей сестрице по несчастью, то и дело примеряя на себя ее положение. Также она взяла в привычку как бы невзначай упоминать Нюню за обеденным столом. Она словно подцепляла палочками сочащийся слезами водяной шпинат, а потом с помощью зубов, слюны и беспрестанно ворочающегося языка пыталась прожевать, расчленить и распробовать на вкус жизнь соседки, отделенной от нее несколькими этажами. Этот набор движений был исполнен какой-то грубоватой ностальгии, и когда Чжоу Вэй слышала два пропитанных приторной мальтозой слога «Ню-ню», ее сердце или некое другое потайное обиталище в грудной полости начинало издавать глубокий резонанс, бурлящий, как околоплодные воды, или грохочущий, как Сатурн во Вселенной, а то и как звук, которого и вовсе не существует. Но Чжоу Вэй была уверена, что определенно слышит его, особенно когда написала в своем дневнике слово «уверена» – мутное, как рассол для тофу. Все ее колебания как будто заледенели, превратившись в твердое тело уверенности. Нюню и Чжоу Вэй были заперты в этом твердом теле, словно пара разлученных двойняшек, которые наконец признали друг друга по случайно всплывшим уликам.
Вот только они были по разные стороны баррикад. Нюню всегда держалась особняком, а в их доме неизменно играла роль одинокого колченогого рейнджера. Можно сказать, она была с головой ушедшей в игру актрисой одноактной пьесы. Когда ее ровесники уже пошли в первый класс, Нюню по-прежнему носила детские штанишки с разрезом на попе. Когда она, спотыкаясь, показывалась на углу улицы, соседские дети, которые до этого лениво лизали фасолевое эскимо позеленевшими языками или играли стеклянными шариками, лежа на земле, вдруг оживлялись. Они стихийно выстраивались рядком, чтобы встретить Нюню липкими взглядами, свистом и рвущимся наперебой из их глоток смехом. Ее всюду сопровождало их бесконечное «ха-ха-ха».
– Дура! – Единственный сын мясника Чжу, самопровозглашенный вожак детской стаи, всегда первым выкрикивал это слово. – Дура!
– Ха-ха-ха!
– Дура!
– Ха-ха-ха!
Веселый инструментальный дуэт лихо отплясывал вдоль разных по высоте клавиш. Нюню тоже присоединялась к смеху, но изо рта у нее вылетало лишь «га-га-га». Нелюдимое «га-га-га», которое издают гусята, играя с хищным орлом; «га-га-га», что вырывается из клювов бедных гусят, когда они лишены защиты в виде материнских крыльев и легко становятся добычей свирепых орлят. Сначала в Нюню летела палочка от эскимо, потом, какое-то время спустя, на смену ей приходил комок песка, наполовину развалившийся в воздухе, а дальше подключались стеклянные шарики, камешки, жвачки, бумажные самолетики, в общем, любая пакость, которая попадалась под руку, однако Нюню продолжала гоготать. Теперь дуэт несколько преобразился:
– Дура!
– Га-га-га!
– Дура!
Словно давно позабытая монотонная детская песенка, эта перекличка тянулась по глубоким трещинам в стволах старых деревьев вдоль улицы, взбиралась по перепутанным ветхим проводам, а потом, покачавшись на фонарных столбах, разделялась на части и прыгала то в открытые, то в закрытые застекленные окна, чтобы передать свое послание.
– Ох ты ж! – раздавались временами короткие возгласы из-за стекол, а затем наружу высовывалась встревоженная голова, напоминающая Колумба, впервые увидевшего новый континент через подзорную трубу, хотя ровно та же сцена происходила два дня назад.
Нюню жила в своеобразной тавтологии, внутри одноактной пьесы, разыгрываемой снова и снова без малейших изменений в сюжете. Даже угол наклона головы у нее оставался одним и тем же, не говоря уже о странной улыбке, одновременно и загадочной, и глупой. Нюню не умела громко смеяться или тихонько хихикать, у нее была только эта натянутая, будто отштампованная на фабрике улыбка. Несколько лет спустя, освоив арифметику и английский алфавит, дети научились говорить про нее гадости не в лицо, а у нее за спиной. Нюню по-прежнему упорно сохраняла улыбку, дополненную наполовину свисающими из носа соплями, готовыми вот-вот упасть на одежду. Она так же медленно проходила мимо перекрестка, будто главное дело ее жизни состояло в том, чтобы появляться на той улице, а затем проходить по ней.
Первым не выдержал сосед-учитель. Он среагировал быстро, оперативно сбежав под предлогом амурных делишек. По перешептываниям в подъездах и на углах улиц было несложно сложить пазл истории: добросердечная медсестричка, сущий ангел в белом халате, и наш главный герой, в ту пору мучившийся от геморроя, случайно встретились у больничной койки. Возможно, открытость органов разблокировала открытость душ, а возможно, смесь запахов индола, скатола, меркаптана и вездесущего сероводорода, выделяемых бактериями при разложении, вызвала у парочки иррациональный гормональный всплеск. Или и вовсе был виноват пропитанный йодом ватный шарик, который во время трения о кожу внезапно высек искру любви, – неожиданный научный казус наподобие открытия пенициллина из-за незакрытой чашки Петри. В общем, вскоре после удаления нароста с интимного места сосед-учитель твердо решил вырезать из своей жизни и прочие лишние части. Для операции потребовались лишь туманное утро, черная нейлоновая дорожная сумка и мужчина с непоколебимым намерением. Иссечение прошло легко. Он заявил, что ему не нужны ни дом, ни деньги, ни тем более одичавшая приемная дочка. После чего прыгнул в такси и скрылся за перекрестком, тем самым, возле которого постоянно болталась Нюню.
Теперь перекрестка больше не существовало. В ходе городского перепланирования первого десятилетия нового века его перерисовали карандашом, раздробили молотками и разобрали роботами-манипуляторами, чтобы затем залить бетоном и разровнять над обезглавленным трупом местной развилки. После затяжного сопротивления ряды домов вдоль улицы в конечном счете обрушились и развалились один за другим на пару со своими не менее героическими боевыми товарищами – крепкими камфорными деревьями, ржавыми указателями и электрическими столбами свинцового цвета. Так называемые хозяева поочередно испарились, прихватив с собой тяжелые, как кирпичи, пачки денег и в одночасье исчезнув с улицы без следа. Все покинули перекресток, как учитель когда-то покинул свою жену и Нюню.
– Да кому до них есть дело? Все мужчины – козлы, – бросила однажды Чэнь Сянлань, пылая от возмущения.
Однако позже она сокрушалась о своем решении переехать:
– Вот будь у меня такая компенсация, не пришлось бы о дальнейшей жизни беспокоиться.
Эти слова привели к тому, что после случайной встречи с учительницей прежнее сочувствие переросло в зависть:
– Она располнела, а на шее у нее теперь золотая цепочка вот такой толщины! – Чэнь Сянлань подняла перед дочерью мизинец, и на кончике пальца мгновенно появилась ослепительная броня, которая тянулась вверх до тех пор, пока не сложилась в округлое и блестящее золотое ожерелье, висевшее на шее поправившейся учительницы средних лет, выглядевшей нарядно и празднично, как беззаботное дитя с новогодней лубочной картинки. Однако не стоило торопиться с выводами. Если чуть-чуть отогнуть уголок картинки в том месте, где клей уже успел высохнуть и потрескаться, можно было бы разглядеть тайную комнату, покрытую слоем пыли. Там за длинным столом в углу сидела женщина, сбежавшая с полотен Модильяни. Ее лицо испещрили тени из-за многих наложенных на него слоев масляных красок, и оно больше походило на глиняное изваяние, выветренное шквалистыми ветрами и песчаными бурями, чем на белоснежного фарфорового ангелочка, на чьем безупречно гладком лике нет места ни одной тени. Вероятно, когда-то соседка действительно была такой. Будучи ребенком, любившим бегать по гостям, Чжоу Вэй видела в доме учительницы ее свадебную фотографию. Женщина на ней утопала в море белой фаты, и даже лицо отдавало белизной, как башня из серебра[98] в Праздник середины осени или как нефритовое блюдо из детства поэта[99]. Лишь два чрезмерно радостных пятна румянца проступали на нем, выделяясь среди бледности, словно сердце, еще не познавшее боли и судорог. Однако и в браке никуда не деться от свойства людей выходить за рамки. Когда Армстронг сделал шаг, ступив на бесплодную землю, усыпанную щебнем вперемешку с пылью, ему явились древние ударные кратеры и еще более древние кольцеобразные горы. Воображаемое блюдо из белого нефрита оказалось испещрено трещинами – тенями старости.
Иногда приходится притворяться, будто ты понимаешь некоторые вещи. Например, почему луна издали такая яркая и чистая, а вблизи темная, или же классический вопрос из сферы взаимоотношений: почему распадаются хорошие браки. Конечно, «хорошие» здесь означает «продолжительные», «пока не развалившиеся», «устойчивые», когда количественные изменения еще не превзошли качественные. Благодаря множеству толкований народной мудрости «хороший» брак обрел общепонятную трактовку: существующий брак равнозначен хорошему. Его противоположностью является разрушенный, неудачный, обреченный на провал брак, о котором бесконечно сожалеют. Основываясь на предвзятой логике, недоказанных закономерностях, навязываемой морали и обрывках воспоминаний, плавающих в море спинномозговой жидкости, ты считываешь, оцениваешь, анализируешь, кропотливо расследуя каждое явление, будто злая королева перед волшебным зеркалом. Ты ждешь, когда одни голоса начнут говорить, а другие смолкнут. Ты нуждаешься в объяснении, чтобы якорь вопросов не утянул тебя в бездонное море страданий. Можно воспринимать это как инстинктивный психический рефлекс или как отчаянные попытки утопающего спастись, как инстинкт самосохранения, где интуиция берет верх над разумом, врожденную необходимость выживать, заложенную в нас со времен каменного века. В итоге, когда учительница объявила главной причиной распада своего брака Нюню, эту шатающуюся дубину, большинство людей сочли такую точку зрения вполне оправданной и понятной.
– Действительно… Да никто бы… – говорили они.
Утвердительные и отрицательные суждения мирно сосуществовали. Голоса то и дело перетекали друг в друга, как в тайцзи[100], высекая крайности, истину и ложь, черное и белое, игнорируя при этом черное в белом и белое в черном, которые неотвратимо сводились к разряду второстепенных причин.
– В какой семье не ссорятся по пустякам? Легко же языками зацепиться! Да и кто бы принял такого ребенка? Дитё растить – это вам не собачку или кошечку завести, – резала правду-матку владелица песика тетя Шан со второго этажа. На этих словах ее пекинес с курчавой шерстью по кличке Хуань-Хуань протестующе тявкал.
Мелочные языки закончили танец на разогреве представления и стыдливо поклонились публике. На сцену вразвалочку вышла Нюню, и софит осветил ее макушку, вытянув череп в коническую шляпу средневековой ведьмы. Это не был отчетный концерт в честь Дня защиты детей, с декорациями из искусственных цветов и картонных гор, с юбочками в оборках и гладкими прическами на головах девчонок, однако Нюню выложилась на полную. Она начала петь выученную песенку, но слетавшие с языка звуки превращались в неразборчивое «у-у-у-у», «угу-гу-гу» и «а-а-а». Она развеселила саму себя, рассмеявшись так, что из щели между нижними зубами вылетела серебристая струна слюны, которая разорвалась вместе с натянутой до предела струной в мозгу ее приемной матери.
Хотя учительница в совершенстве владела искусством исправления и корректуры, что могли бы подтвердить тысячи исписанных ручек с красными чернилами, она проводила бесчисленные ночи, заперев себя в ротанговом кресле с красной метелкой в руках, которой взмах за взмахом проходилась по чернильным ступеням. Либо же она примеряла на себя личину монаха-аскета с красной свечой, который, цепляясь за уступы, взбирается по отвесной стене листочков в клетку, позабыв обо всем на свете, кроме исправления ошибок, на которых люди никак не научатся. Ночи одна за другой складывались в огромные горы тетрадок с домашними заданиями. В череде нескончаемых вылазок на охоту за ошибками учительница становилась все более опытной и меткой и всегда точно в цель поражала изъяны, готовые ускользнуть у нее из-под носа. Однако ей никак не удавалось сразить Нюню. Та, словно по наитию, уклонялась от всех красных стрел, устремлявшихся к ней. Она будто была идеально гладкой, обтекаемой сферой, но, с другой стороны, полным изъянов лабиринтом парадоксов, где время тоже сворачивалось в сферу, а начало и конец встречались в одном месте спустя годы. И в исходной точке учительницу наконец осенило: она вспомнила о первоначальном замысле, о той горошинке, которая, лежа под тюфяками, заставляла ее ворочаться с боку на бок, проводя ночи без сна. Это был крохотный зародыш мечты, один лишь силуэт которого делал ее и счастливой, и несчастной, стоило только вспомнить о нем. Счастье… счастье в тот миг превратилось в длинную лестницу, спущенную с небес, и она карабкалась по ней, стремясь вырваться из неиссякаемой трясины преисподней, оставшейся позади.
После тщательно спланированного путешествия на малую родину учительница, действуя под девизом «тут и правда ничего не поделаешь», оставила Нюню на необитаемом острове под названием «родной дом». Там ее приютила пара добросердечных старичков-отшельников, которые на закате лет решили вновь пройти по пути воспитания ребенка. Десятилетиями ранее они уже воспитали саму учительницу от ползающего везде и всюду младенца до выпускницы техникума, покинувшей деревню. Только на этот раз Нюню не нужно было вывозить из горного села. Напротив, требовалось оставить ее там, навсегда отрезав от другого мира.
Нюню исчезла из поля зрения учительницы после первого же поворота в ущелье, точно одуванчик, чьи легкомысленные наивные семена уносятся в путь вместе со встречным ветром. На том история обрывалась, оставив под ногами лишь безголовый стебель, который, однако, продолжал рассеивать искаженные пересуды вместо семян.
Они начинались так: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Чэнь Сянлань презирала и счастье, и несчастье, считая, что в любой семье есть свои проблемы. Более того, она уверяла:
– Родители любят своих детей, даже если они приемные. Жаль…
Не желая вдаваться в подробности, она поспешно встала и пошла искать пульт. Часы собирались пробить восемь, и на местном канале должна была начаться популярная семейная мыльная опера, и у ее преданной зрительницы Чэнь Сянлань совершенно не было времени на другие семейные драмы.
Незавершенное «жаль» осталось стоять где стояло: недостроенное здание, в котором не успели установить двери и окна. Чжоу Вэй возвращалась туда каждый раз, когда ей было нечем заняться. Ей хотелось разобраться, что же скрывалось за этим «жаль», понять, как выглядит виновник трагедии, из-за которой любовь и привязанность превратились в калек. Но виновника не было в недострое. Заброшенное здание пустовало, и только ветер, бушующий в нем круглый год, свистел и завывал в оконных и дверных проемах, точь-в-точь как Нюню.
Прошло много лет, и недостроенное здание вновь появилось, как мираж, когда Господин в Шляпе в один из моментов вдохновения сказал «люблю». Он сказал «люблю», еще сказал «люблю тебя», и теперь до полного «я люблю тебя» не хватало только «я». Внезапно в заброшенном доме поселился уродливый безголовый ребенок – существо с прошлым столь же неясным, как и черты его лица. Он был еще более загадочным, чем сам недострой. Казалось, ребенок не пострадал от некоего несчастья и его уродство имеет врожденную природу. Одаренное безголовое чадо скакало по дому, свободно носясь туда и обратно, думая, что это игровая площадка, где можно резвиться и веселиться. Трудно его за это винить, ведь у него не было глаз. У Нюню глаза были, но даже в открытом состоянии они казались слепыми, словно зияющие окна в бетонной коробке, куда никто не собирался заезжать. Вот что означало упомянутое ранее слово «незавершенный»: лишенный практичности и превратившийся в простое украшение. Но даже если считать признание бесполезным украшением, Господин в Шляпе все равно подарил Чжоу Вэй хоть что-то, помимо собственной книжки, и ей следовало сделать ему ответный подарок. Она твердо решила стать прилежной ученицей, а прилежные ученицы умеют платить той же монетой. Однако, обшарив карманы, Чжоу Вэй обнаружила в них только историю о Нюню, которая вполне могла сравниться с его обезглавленной любовью. И тогда она впервые в жизни решилась сыграть роль, которую обычно исполнял Господин в Шляпе, – роль рассказчика.
Не успела она даже начать свой рассказ, как Господин в Шляпе уже отвернулся от нее, быстро застыв в полуразвалившийся холодный и молчаливый айсберг на ночной реке снов, лишь изредка издававший грохочущие звуки, словно собираясь вот-вот обрушиться. Но он так и не обрушился, а продолжал стоять на месте, превратившись в пейзаж, в картину, какой любуются и какую анализируют люди, стоя на берегу реки. Чжоу Вэй, наблюдая за ним с расстояния меньше полуметра, еще долго смотрела на поэта, прежде чем к ней пришло запоздалое осознание (или же с ее глаз попросту спала пелена): «английский джентльмен» был вовсе не таким худощавым, каким казался. Его высокие скулы и впалые щеки сообща совершали отвлекающий маневр, а широкий плащ служил дымовой завесой, прикрывающей засаду из солдат жирового запаса, которые при малейшем дуновении ветра стали бы видны всем. Они дожидались внезапной атаки, а потом, подбрасывая в небо песок и пыль телесного цвета, превращали натасканную на словесные баталии Чжоу Вэй в пленного солдата, который сдался, даже не успев поднять оружие. Случались моменты, когда она действительно ощущала себя пленницей с поднятыми над головой руками или униженно стоящей на четвереньках, выгнувшись назад, а невидимые оковы бесконечно тянули ее за локти, пока не утаскивали в какое-то неведомое место. Там за ней наблюдала горстка караульных, набранных из жирового запаса. Дождавшись, когда хозяин уснет, они нет-нет да и вздрагивали, подавая пленнице некие знаки предостережения. Солдаты добросовестно несли свою службу, оставаясь равнодушными к историям о недостроенных домах, которые Чжоу Вэй бубнила себе под нос, и потому на милосердие надежды не было. Но Чжоу Вэй и не нуждалась в милосердии: она лишь знала, что липкие слова, словно застоявшееся внутреннее кровотечение, надо извергнуть изо рта в виде рассказа, точно рвоту. Это доказывало, что она тоже способна на эмоции и что сердце у нее вовсе не из камня – многоуровневый неуклюжий силлогизм, который в безостановочных оправданиях Чжоу Вэй принимал форму коварной и скользкой ноты, скачущей по четко разделимым на черное и белое ступеням моральной гаммы. Знай же, что инициатива влечет за собой муки ответственности, тогда как пассивный субъект может ходить с невинной улыбочкой, становясь прожорливым книжным червем, зажатым между страниц истории и мурлыкающим на манер блюза «и то… и это…».
Чжоу Вэй решила, что тоже будет качать головой в такт ему, не обращая внимания, что ее корабль медленно тонет в уютной буржуазной атмосфере, созданной бордо местного разлива. Время у нее в руках превращалось в черствый хлеб, который просто невозможно проглотить. Каждый день она понемногу отламывала от него, и вот от прежнего куска осталась уже половинка, а от половинки – крошки размером с ноготь, которые потом превратились в засохшие песчинки, осыпавшиеся к ее ногам. Но никто – ни птицы, ни звери – не спешили их подбирать. Рощица за библиотекой была безлюдна. Юные влюбленные одной ночью выпорхнули из тени деревьев, разлетевшись, точно ласточки и сорокопуты[101], исчезнув без следа. Лишь небрежно расстеленное одеяло из опавших листьев напоминало ей о коричневом пальто Господина в Шляпе, которое тот отбросил в сторону, а голые стволы деревьев – о ней самой, когда с нее содрали внешние слои. Другая же «она» сейчас сидела рядом на скамейке, не обращая внимания на происходящее, сосредоточившись на ожидании чуда – если, конечно, слово «чудо» можно использовать в этом смысле. Но Чжоу Вэй не могла подобрать других слов. Ее разум и тело были до краев наполнены той памятной ночью. Прошлому и будущему придется временно сдать свои позиции, и они с Господином в Шляпе просто будут лежать в черном мусорном мешке ночи, точно пара задыхающихся влюбленных, готовых покинуть бренный мир вместе.
Полчища паразитов вступали в клокочущий и бурлящий период гона внутри ее мертвого тела. Укрывшись в теплых и влажных внутренностях, они спутывались между собой, открывались друг для друга, погружались с головой в свой медовый месяц, с восторгом создавали семьи. Они основывали племена, деревни и города, прокладывали ярко освещенные скоростные магистрали и невидимые глазу бесчисленные канавы. Продолжительная славная и жестокая история их цивилизации ни во что не ставила хрупкость организма их хозяйки. Паразиты переживали взрывной рост, полные решимости вырваться из оков имеющейся плоти, чтобы достичь новой галактики тел. Чжоу Вэй называла этот порыв желанием постфактум излить душу – хитрой попыткой раз и навсегда скинуть на кого-нибудь свое бремя из-за того, что его чересчур тяжело нести самому. Но паразиты, несомненно, были разочарованы. Хотя план уже давно готовился в брюшной полости, а космонавты-послы, которым предстояла важная миссия, прошли тщательный отбор и языкообразный летательный аппарат был полностью подготовлен к взлету в ротовом отсеке, это не могло изменить простого факта: у них не было другой подходящей планеты для высадки.
Тем временем далекая родственная планета приняла нового переселенца. Преисполненный уверенности, он вел под руку одинокую печальную королеву, готовый вернуть к жизни землю, которая десятилетиями была пропитана горечью. Ради этого они даже решили возродить некоторые традиции и порядки.
– Мы с дядей Чжуном уже не молоды, так что хотим подготовить свадьбу к Новому году.
Благая весть, переданная Чжоу Вэй за тысячи километров по шаткому телефонному кабелю, совершила для нее чудо, от которого перехватывало дыхание: мать, некогда убежденная, что ни одному мужчине в мире нельзя верить, внезапно изменила взгляды и выбрала одного из них своим спутником. Это точно было чудо – или непредвиденный кризис среднего возраста. В общем, на самом деле новость заставила Чжоу Вэй, находившуюся на другом конце провода, забыть обо всем, точно зрителей в зале на выступлении фокусника. Изумление трюком сменилось редкими хлопками, которые стали перерастать во все более и более бурные аплодисменты, а то и в свист и крики, которые заполнили пустоту, образовавшуюся раньше. Чжоу Вэй забыла, что ответила матери. Она лишь помнила, как Чэнь Сянлань, убедившись, что дочь вернется домой на Новый год, бросила трубку, оставив Чжоу Вэй слушать длинные гудки, будто это и являлось единственной целью материного звонка.
Бесстрастно наблюдая, как спасательный трос, брошенный из трубки, с каждым коротким гудком постепенно втягивается обратно, лежащая под завалами после оползня Чжоу Вэй запоздало вспомнила, что в ее жизни произошли не менее взрывные события, чем у матери. Например, она тайком повторила приемчик Чэнь Сянлань: написав лирическое эссе на несколько сотен слов, заарканила ханжу среднего возраста, преподавателя, или, скорее, непризнанного народного поэта. А еще, прикидываясь невинной овечкой, проникла в секретное логово мужчины, в импровизированную паутину, усеянную вязкими комочками словесных оборотов, а потом, облаченная в дешевую ситцевую юбку, повисла на этой паутине, раскинув руки и ноги в стороны, точно безрассудная букашка. Или, например, когда паутина дрожала в такт рифмам и ритмам, изрыгаемым Господином в Шляпе, сколько раз Чжоу Вэй думала, что вот-вот сорвется, но каждый раз ее, напротив, подбрасывало еще выше. От болезненных ощущений то распираемой изнутри, то слишком пустой брюшной полости, не проходивших по нескольку дней, она чувствовала себя так, будто прятала за пазухой опасный, обжигающий кожу подарок, от жара которого у нее начинали пылать щеки. «Нельзя ничего брать у незнакомцев», – давние наставления Чэнь Сянлань били ее по хребту, когда она, согнувшись, стояла спиной к Господину в Шляпе. Но она не только приняла от него подарок, но и попросила большего: она захотела, чтобы красные оковы из отпечатков пальцев стискивали ее запястья волшебным обручем Гуаньинь[102] и чтобы их красный цвет не тускнел со временем. Конечно же, она также забрала и сборник стихов, подаренный ей на прощание, который теперь покоился под подушкой, и его остроумные рифмы каждую ночь торжественно заходили в ее сновидения, столь же торжественно покидая их. Возможно, были еще какие-то неприметные безделушки, маленькие знаки благодарности, которые Господин в Шляпе дарил ей под покровом ночи, но даже если их и не было, уже имеющихся хватило бы, чтобы разрушить фундамент, который с огромным трудом заложила Чэнь Сянлань вместе с толстопузым ухажером. Прерывистые гудки звучали подстрекательским обратным отсчетом перед взрывом бомбы. Поразмыслив, Чжоу Вэй все же нажала на кнопку отбоя, решив ничего не говорить матери. Пусть новобрачные под звуки душевного и радостного марша пройдут по красной дорожке или через бушующее пламя; пусть они будут держаться за руки, как сиамские близнецы; пусть сама она будет великовозрастным ангелочком, рассыпающим перед ними фальшивую весну, а не террористкой-смертницей, собиравшейся пустить счастливый день псу под хвост. В конце концов, это же первая настоящая свадьба Чэнь Сянлань.
Вот так Чжоу Вэй пришлось собрать в тряпичный узелок секреты и чувства, покинуть родственную планету и принять судьбу одинокой скиталицы по Вселенной, прозванной бесплодной землей.
Господин в Шляпе перевернулся на леднике бесплодной земли, словно выскользнув из обнаженного тела сна. Серебристо-белый свет луны делал выражение его лица холодным и подозрительным. Как и накануне, когда Чжоу Вэй отворила тяжелую деревянную дверь, Господин в Шляпе, в отличие от своей ночной раскованности, теперь выглядел странным и слишком серьезным. Он не спускал глаз с кучи бумаг перед ним, и казалось, что она вот-вот загорится под его прожигающим взглядом. Когда он заметил Чжоу Вэй, языки пламени, трепеща, юркнули ей за спину и, убедившись, что за ней не увязался никто подозрительный, тактично погасли. Затем поэт спокойно вновь принял благостный вид, как будто набросив запасное пальто, висевшее на спинке стула, – то самое, которое когда-то накрыло Чжоу Вэй с головой, чтобы постепенно раскрыть ее полностью, слой за слоем. Он допустил некоторую вольность:
– Здесь тесновато. Погоди совсем немного, и я отведу тебя в другое место.
«Здесь» означало обиталище холостяка: угловой кабинет Господина в Шляпе площадью в десять квадратных метров, располагавшийся на девятом этаже преподавательского корпуса. У хитрого зайца завсегда по три норки[103], и эта норка была самой глубокой из них. Пара больших квадратных очков отражала книжный шкаф из лакового японского дерева. Жесткие корешки книг за стеклами переливались позолоченным блеском знаний. Величественная широколиственная растительность ниспускала густую тень просветления на образцового преподавателя. На стенах, помимо групповых фото неизвестных времен, висели дипломы и награды подобно многочисленным рекламным расклейкам в подъездах. Господин в Шляпе, поначалу отмахивавшийся от своих регалий, называя их «пустяковыми», заприметив любопытство Чжоу Вэй, принялся с энтузиазмом объяснять ей происхождение каждой из них. Хлопья сусального золота прошлого осторожно стряхнули, и кабинет в лучах послеполуденного солнца расцвел пылью славы. Мальчишеская хвастливость преподавателя, словно неловко спавшая с него позолоченная оболочка, мгновенно обнажила его тело, слепленное из обычной глины. Чжоу Вэй подумала, что теперь они с Господином в Шляпе квиты.
В облаке пыли почестей Господин в Шляпе пригласил гостью присесть на диванчик у входа. Выдыхающая клубы пара чашка «эрл грей» временно заменила ей компанию поэта. Впрочем, чашка даже не блистала надменностью английского костяного фарфора с его выступающими скулами, а представляла собой простодушную глиняную плошку телесного цвета, которая ощущалась в руках Чжоу Вэй кусочком человеческой шеи. Выступающий бугорок глины играл роль надоедливой родинки, которую девушка, будто флиртуя, теребила пальцами. Однако, за исключением этой тайной забавы, она просидела с прямой спиной от начала и до конца, словно снова превратившись в прилежную ученицу, ожидающую вызова. Внезапное сообщение от преподавателя невозмутимо поддержало его авторитет: «Зайди ко мне в кабинет в пять часов вечера».
Ненужные веточки эмоций были начисто срезаны, оставив только голый сук, который превратился в строгую учительскую указку, нацеленную в сторону неизвестного адреса. Пробиваясь обратно через поток студентов, выходивших после занятий, Чжоу Вэй, потирая плечо, которым уже трижды успела удариться, думала: если бы в адресе значилось «преисподняя», она все равно спрыгнула бы туда, привычно собравши сумочку и собравшись с духом? Как ни странно, она практически на подсознательном уровне была убеждена, что ей нужно совершить именно это действие – спрыгнуть, будто преисподняя находилась у нее под ногами. Однако кабинет Господина в Шляпе устремлялся к облакам. Обрамленный ореолом золотистого закатного света, он напоминал скорее собрание пантеона божеств, нежели ужасные картины загробного мира. Перевернутые мечты в мире совершенного познания, непрерывно поднимаясь на облачном лифте, накапливали в утробе Чжоу Вэй ощущение невесомости, какое бывает при падении, и только сменяющиеся номера этажей на табло сохраняли подобие научной ясности.
Она всё ждала и ждала. Ждала, пока напиток у нее в руках не впитал окружающую прохладу и тепло не ускользнуло из ладоней. Ждала, пока последнее пятнышко багряного цвета не исчезло, устраненное варварскими методами средневековой медицины. Ждала, пока мышцы вокруг позвоночника не начали злобно ныть. Ждала, пока Господин в Шляпе не спросил у нее, уцепив ее запястье:
– Долго ждешь?
Чжоу Вэй услышала, как кожаное кресло издало болезненный вздох, когда он встал, и это заставило ее почувствовать себя третьей лишней, злонамеренно вмешивающейся в их отношения с целью разлучить. На самом деле прошло не так много времени: минутная стрелка лишь обежала половину круга, но субъективное ощущение времени заменило точные двадцать четыре часа. На мгновение ей даже показалось, что Господин в Шляпе значительно постарел. Он ведь и впрямь уже немолод. Сколько ему – сорок? пятьдесят? Говорят, что в какой-то момент возраст становится всего лишь цифрой, но Чжоу Вэй не могла представить себе ничего более тревожного, чем цифры: сумма баллов за экзамен, количество этажей, которое она преодолевала на лифте, проходной балл за восьмисотметровку на физкультуре, обратный отсчет до Нового года, разница в возрасте между ней и Господином в Шляпе, превышающая двадцатилетний рубеж… Современные люди пытаются подобными поговорками успокоить тревогу. Различия прорубают пропасть, и только при таких условиях потоки тревоги могут хлынуть в нужное русло. Да, осознание различий успокаивало Чжоу Вэй. Она ненавидела единообразие, ведь оно подразумевало полное и абсолютное отсутствие исключений. Но она сама должна была стать таким исключением, иначе как объяснить то, что уже произошло и происходило сейчас, и то, почему она не метнулась прочь испуганным леопардом, когда к ней приблизился Господин в Шляпе. Как объяснить, что ее компромисс вовсе не безнадежен?
– Я думал о тебе все эти дни.
Господин в Шляпе снизошел на нее, как тяжелое грозовое облако, и теплый поцелуй обрушился ей на лоб. Лицо у Чжоу Вэй вспыхнуло, словно больное чахоткой предзакатное небо, и ей стало нечем дышать. Было очевидно, что погода у них с поэтом разная. Неожиданно он заговорил прямо, будто вспоров лезвием ножа брюшко рыбы и обнажив стыдливые розовые внутренности, пока еще живые нервы, трепеща, цеплялись за жизнь:
– Ты скучала по мне?
Их лбы прижались к друг другу, словно в поединке. Кожа слиплась, образовав мучительно тесную связь, как у сиамских близнецов. Чжоу Вэй тонула в его медовом голосе и, пропадая в этой густой, как сироп, сладости, не знала, как ответить. Вкусовой рецептор, отвечающий за сладкое, был самым слаборазвитым среди прочих ее органов чувств: нечто вроде скрытого увечья, которое уже давало о себе знать в отношениях с Сяо Юем. Она была куда лучше знакома с остротой, возникающей от трения кожи, и горечью, кристаллизующейся из пота, чем со сладостью, вызывающей дофаминовый любовный бред. Однако Господин в Шляпе настаивал, чтобы десерт подали на стол прежде основных блюд, которые уже успели приесться. Его взгляд стал мягким, как ириска с начинкой из лесного ореха, а руки с неглубокими мозолями покрылись шершавыми крупинками сахара. Он превратился в шоколадную фабрику, пытаясь затянуть Чжоу Вэй в свой резервуар с бурлящим горячим шоколадом. В конце концов, весь мир одержим продажей массово производимых сластей. Чжоу Вэй не знала наверняка, поставлено ли на поток производство сластей у Господина в Шляпе, но даже если это был редчайший лимитированный продукт с особой маркировкой, ее неразборчивым вкусовым рецептам было все равно. Она жаждала от него воздаяния, а не любви. Ждала, когда нож решительно вонзится в давно разверстую рану. Чжоу Вэй даже слышала, как в теле от долгого ожидания уже завывает ветер. Господин в Шляпе заточил свой клинок на камне своего раздувшегося сердца, и результат всего дела, колеблясь, завис в воздухе. Оказалось, что это не казнь, а суд над ней.
И потому Чжоу Вэй, сидевшая на скамье подсудимых, полуобняв себя руками, виновато пропищала с комариной решительностью:
– Да.
Долгожданный удар молотка, сопровождающий приговор, так и не раздался. Внезапно нахлынувшая тишина мгновенно заполонила все вокруг. И только учащенная и радостная трель звонка с занятий доносилась издалека, напоминая мерцающие огни танцевального вечера на берегу, равнодушно наблюдающие за ее покорной гибелью.
По правде говоря, в истории Нюню был еще один обрывочный эпизод.
Как-то раз, спустя много лет, когда дни стали редкими и разрозненными зубами стариков, Нюню умудрилась без предупреждения выскользнуть в одну из образовавшихся щелей. Никто не знал, куда она пошла, а возможно, никто и не хотел знать. Лишь один бродивший по полю дедушка дал невольную подсказку.
– Она была одна на обочине поля, кричала что-то… – Дедушка долго ломал голову, но так и не мог вспомнить ничего путного. Тогда он обратился к другому свидетелю происшествия – старой затертой трубке – и, стукнув ею о гребень поля, вдруг получил еще одну зацепку: – Мама. Кажется, она маму звала.
Звавшая маму Нюню была одета в желтенькую, как только что вылупившийся гусенок, курточку. Ее грудь вздымалась, словно у иволги, готовой взлететь навстречу весне. Она взмахнула своими неуклюжими крыльями и в мгновение ока скрылась среди деревьев, провозгласив:
– Га-га.
Поговаривали, в лесу слышался такой звук.