Поезд мчался сквозь леса, горы, равнины, реки и рисовые поля. Он рассекал косые дожди и ветер, прорывался через густой туман, несся сквозь темную ночь, зажатую между двух дней. Поезд шел почти двадцать часов без остановки, и, только подобравшись к выгнутому, как хребет дракона, стальному мосту, постепенно начал сбавлять ход. Засидевшиеся пассажиры поднялись со своих мест и принялись сновать туда-сюда по коридору, забирая багаж, обматывая его пленкой и заворачивая остатки еды в целлофановые пакетики. Они натягивали снятую в дороге обувь и верхнюю одежду, тщательно проверяя, не забыли ли чего. Уборщик, вооружившись черным пластиковым мешком, производил последний осмотр вагона и размахивал метелкой с треугольной щеткой, напоминающей змеиную голову, залезая ею между опор в поисках смятых бутылок, шелухи от дынных семечек, одноразовых контейнеров. Чэнь Сянлань все еще болтала с сидевшей на соседней полке женщиной среднего возраста. Они говорили о погоде в Биньчэне[76], о том, какую одежду лучше надеть, и о маленьком сыне женщины, который терпеливо ждал, когда мама наговорится. За десять с лишним часов женщины стали близки, как сестры, и даже посвятили друг друга в кое-какие семейные тайны. Однако им помешал грохот замедляющегося поезда, и они немного отвлеклись от беседы. Шумный ребенок лет четырех-пяти наконец угомонился и, припав к запыленному окну вагона, замер в ожидании того, когда гигантский корабль наконец пришвартуется к берегу.
Но в Новом Свете не было ни вздымающейся в небо статуи Свободы, ни сверкающих портовых огней. Только толпа покрытых пылью людей, как колония муравьев, струилась по перрону, точно река из песка. Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй тоже стали парой суетливых муравьишек, муравьишкой-мамой и муравьишкой-дочкой, чьи полусогнутые спины были навьючены черными нейлоновыми сумками весом под десять цзиней[77] каждая. Внутри лежали копченые колбаски, сухофрукты и мед, которые всучили им тетки. Помимо сумок, путницы волокли еще и хлипкий чемоданчик в семнадцать цуней[78] высотой, который им выдали из кладовки старшей тети. Когда его вынули оттуда, он был весь сморщенный от нетерпения, когда же его вновь пустят в ход после долгих лет отставки. Чэнь Сянлань считала, что чемодан все еще вполне годен, равно как и впихнутые в него термос, ланч-бокс из нержавейки, тонкое летнее одеяло и ворох старой одежды. В итоге сморщенный чемодан разбух от натуги, и Чжоу Вэй пришлось навалиться на него грудью, чтобы застегнуть молнию. Все понимали, что Чэнь Сянлань в первую очередь стремится доказать, что она сама еще способна стоять в строю, хоть и успела перед отъездом выразить свою позицию:
– Я тоже не хочу ехать, там так жарко! Но чего не сделаешь ради тебя? Как-никак, надо хоть поглядеть, где ты проведешь следующие четыре года.
Потом она собрала вещи, посмотрела прогноз погоды, расспросила бывавших в Биньчэне родственников о тамошней обстановке, завила волосы в парикмахерской и покрасила их в каштановый, а на обратном пути одолжила у пузатого водителя жутко дорогую «зеркалку».
Красная линия на термометре пересекла отметку в сорок градусов. Весь город бился в лихорадке, но никому до этого не было дела. Чжоу Вэй с обвитым вокруг шеи черным нейлоновым шнуром и камерой на груди, под тяжестью которой не могла толком выпрямиться, походила на совершившую тяжкое преступление изгнанницу. Пытка состояла в том, чтобы, истекая липким потом, на свинцовых ногах волочиться за маленькой туристической группой, состоящей из Чэнь Сянлань, младшей тети и младшего дяди, которые увлеченно осматривали искусственные скалы на побережье, музей фальшивок, улочку в старинном стиле и магазин матрешек. Приподнятое настроение матери только подчеркивало измученный вид Чжоу Вэй: на проявленных фотографиях она была в измятых, словно маринованные овощи, шортах и пропотевшей футболке; засаленная челка свисала по бокам лба двумя мягкими щупальцами, а выступающие скулы, загоревшие до черноты, поблескивали на солнце. Стоя рядом с державшейся бодрячком Чэнь Сянлань в летнем платье, широкополой панамке и темных очках, она была похожа на беженку, которой решилась помочь добрая душа, и потому теперь приходится выдавливать неловкую улыбку перед объективом фотоаппарата. Мать же улыбалась совершенно искренне, будто позабыв о своей былой холодности и ссоре двухнедельной давности. Узнав, что Чжоу Вэй решила не поступать в университет в своем регионе, а вместо этого предпочла отправиться учиться в приморский город за тысячи километров от дома, Чэнь Сянлань не разговаривала с дочерью три дня. Все три дня она с каменным лицом готовила, стирала, гремя тазами в ванной, и сидела на диване, хватаясь за живот со стонами и вздохами. Она и раньше подозревала у себя хроническую болезнь желудка, а теперь, когда Чжоу Вэй ее «крайне разочаровала», успевший отступить недуг терзал ее с новой силой, мучая метеоризмом, изжогой и неотвратимо рвущейся из горла гнилостной отрыжкой. Если бы не звонок тети, холодная война, возможно, продолжилась бы, но младшей сестре матери удалось то ли увещеваниями, то ли проницательностью убедить Чэнь Сянлань смириться. Чжоу Вэй понятия не имела, о чем шла речь, лишь знала, что тем же вечером мать, повесив трубку, наконец с ней заговорила:
– Я тебя понимаю.
Хотя тут же вдогонку полетели едкие поговорки «сыновья да дочки – родителей должочки» и «дочь вырастает – мать забывает», расплываясь ядовитым облаком намеков из высокосернистого газа. Несчастной матери придется тонуть в сосуде печали, полном кислоты, а бессовестная Чжоу Вэй вырвется из него, точно пузырек, вытесненный анаэробными бактериями, и превратится в переливающуюся волну, которая беззаветно унесется в клокочущую жаркую электронную пучину лета.
Эта морская вода плескалась в Чжоу Вэй всю дорогу до Биньчэна, пока она ерзала на тесной, похожей на гроб верхней полке купе. Мать ниже этажом спала мертвым сном, а Чжоу Вэй, упершись локтями в полку, искала информацию об университете Биньчжоу. Первыми по запросу вылезло несколько характерных картинок с морским душком: кокосовые пальмы, пароходики, старинные южные здания, длинноволосые девушки в мини-юбках. Простирающийся над ними закат служил красным занавесом, реющим в небе над морской гладью. Групповой чат первокурсников разрывался от сообщений: все обсуждали погоду в Биньчэне, настенные водопады, пробуждающиеся по весне[79]; монструозных летающих тараканов, которые выпархивали из платяных шкафов. А еще говорили о манящих ярких огнях ночного рынка – излюбленного места для прогулок и задушевного общения студенческих парочек под вечерним ветерком. Когда младшая тетя и ее муж повели приехавших издалека Чэнь Сянлань с дочкой на ночной рынок, чтобы прочувствовать местный колорит, Чжоу Вэй то и дело невольно косилась на проходивших мимо юношей и девушек. Парни в Биньчэне были похожи друг на друга, да и девушки обладали схожими чертами и особым экзотическим шармом. Поджарые и смуглые от длительного пребывания на солнце, они резко контрастировали с бледными и хрупкими Чжоу Вэй и Сяо Юем. Пока девушка украдкой разглядывала вскруживших ей голову чужеземцев, Чэнь Сянлань под настойчивые уговоры младшей тети, полунастороженно и полупрезрительно морщась, поглощала скользких, как глазные яблоки, устриц, раков-богомолов с твердыми панцирями и резиновые кольца кальмаров. Наконец, положив палочки перед растопырившим клешни морским крабом, она похлопала себя по животу, притворяясь, что в нее больше не влезет ни кусочка. На самом деле еще как влезло бы: два вечера подряд в отеле она кипятила воду, чтобы заварить себе лапши.
– Понятия не имею, как все эти годы тут выживала твоя младшая тетя. Не хочу оставаться ни днем дольше. Приходится или суп хлебать, или жевать переваренную еду, а на вкус любое блюдо или горькое, или пресное.
Дальше мать вспомнила о родном доме, отметив, что здесь так жарко, что аж сердце готово из груди выскочить, после чего разговор неизбежно перешел на Чжоу Вэй:
– Ну скажи мне, чем так плоха учеба в центре нашего региона, а? Угораздило же тебя выбрать такое место. Сюда во времена Республики[80] только заключенных ссылали.
Она даже раскопала историю об отравленном ядовитыми миазмами климате Биньчэна, словно все здешние небоскребы, широкие улицы, неоновые огни и разгульная ночная жизнь – лишь миражи, вызванные преломлением солнечных лучей. Она совершенно не замечала достоинств города – или же не желала замечать. Когда дело касалось выбора, Чэнь Сянлань неизменно проявляла удивительную твердолобость. Ставшая успешной младшая тетя по-прежнему казалась ей «втайне несчастной». Чэнь Сянлань намеренно смотрела сквозь хорошее, чтобы увидеть плохое, поскольку «терпеть не могла, когда ей пускают пыль в глаза».
Но ее сетования уже не имели значения: приближался день ее отъезда. Обдуваемые вялым морским бризом тело и разум Чжоу Вэй размякли, словно лужица растаявшего ананасового пломбира, позволив себе перейти из твердого состояния в жидкое. Она с нескончаемым терпением внимала непрекращающейся болтовне матери, сидевшей у изголовья кровати, а взглядом следила за парочкой одурманенных мотыльков, безрассудно порхающих вокруг настольной лампы. Стояла глубокая ночь, за окном изредка накрапывал дождь. От стука капель барабанные перепонки онемели, и монотонный шум перемешался с протяжным гудком призрачного парохода, как будто дрейфовавшим вдалеке. Под звуки гудка Чжоу Вэй думала о море, о бетелевых пальмах, о набережной, напоминающей сложенную пополам бумажную ленту, и о красных глазах не знающего ни сна ни отдыха ночного рынка. Она думала о Сяо Юе, сунувшем ее руку к себе в карман, об их зимних иномирных поцелуях, которые казались ледяными, точно капли дождя, падавшие с неба, а потом бесследно испарялись в южной ночи. Еще она думала о флуоресцентных лампах, электрическом вентиляторе, звуках шагов в полночь, о глазах в оконных щелях, о старых реликвиях в шкафах, о былом и о том, что было до него. А сама, как отходящая от зимней спячки цикада, лежала под жарким южным весенним солнцем, выжидая момента, чтобы скинуть шкурку.
Возможно, Чэнь Сянлань понимала чувства дочери и потому протяжно вздыхала по ночам, повернувшись спиной к Чжоу Вэй, словно больше не могла выносить изнуряющую духоту в комнате. В темноте мать вымещала раздражение на пульте от кондиционера, который пронзительно пищал от каждого нажатия кнопки. Ни одна температура не казалась ей подходящей, ничего ее не устраивало. На третий день они поехали на пляж. Пробки выходного дня образовали длинную стальную цепь, опутавшую широкую прибрежную дорогу. Продвигаться вперед стало так тяжело, будто они вручную тянули за собой машину на канате, и при каждом новом шаге зубы невольно скрежетали, а на лбу вздувались вены. Зеленые листочки, видневшиеся за окнами машины, отражали солнечный свет. Крыша автомобиля тоже поблескивала в его лучах: густое, как мед, солнечное сияние обволакивало все вокруг, погружая в мир немеркнущего золотого света, от которого можно было спастись только в салоне машины. Чэнь Сянлань в шляпе с огромными полями скрючилась у окна, постоянно проверяла ситуацию на трассе. Когда они застряли на ухабистой гравийной дороге, ее так и подмывало выйти из авто и сходить посмотреть, что же там такое произошло. Младшей тете стоило немалых усилий уговорить сестру остаться в салоне, пока дядя, будто стремясь успокоить Чэнь Сянлань, сам выскочил из машины, чтобы разведать обстановку у впереди ехавших водителей.
– Говорила же, нечего сюда ехать. Что ты такого нашла в этом море?
– Сестренка, раз уж ты здесь, непременно надо развеяться. Сяо Вэй же ни разу не была на море, верно?
– У нее потом будет куча возможностей сходить на пляж.
Младшая тетя ответила на ребячество старшей сестры снисходительной улыбкой, как у воспитательницы в детском саду, а после принялась трясти перед Чэнь Сянлань погремушкой прошлого, надеясь переключить ее внимание.
– Помнится, ты вроде как приезжала сюда с инспекцией, верно?
– Ты про электростанцию?
– Ага, я только-только в среднюю школу пошла, и кое-кто подарил мне тогда целую коробку конфет!
Чжоу Вэй быстро сообразила, кем был этот «кое-кто». Поскольку младшая тетя так неожиданно распахнула шкатулку прошлого, в машине повисло молчание. Пыль минувших дней ударила в нос, отчего у всех на мгновение сперло дыхание. Чудесным образом в тот самый момент снаружи вдруг послышался сиплый скрежет шин о гравий, и вереница машин, словно пробудившись ото сна, начала полусонно двигаться вперед.
– Всё, всё, поехали!
Дядя открыл дверцу машины, откинулся на спинку водительского сиденья, а потом, быстро повернув ключ зажигания, переключил передачу, надавил на педаль газа и влился в медленный транспортный поток, продолжив ехать в сторону пляжа. Никто больше не возвращался к затронутой теме.
Но она никуда не делась, словно застрявшая в горле рыбья кость. В мимолетную грезу из жизни Чэнь Сянлань ее могла моментально вернуть цепочка запахов, тянувшаяся вдоль длинной береговой линии. Чжоу Вэй было трудно не думать, что прежнее сопротивление матери было связано с тем человеком. Однако Чэнь Сянлань не вымолвила ни слова за всю оставшуюся дорогу, сидя с серьезным видом и явно беспокоясь только о времени прибытия на пляж и о гостинице, в которой им предстояло переночевать. В сумерках колонна машин с красными фарами напоминала рой муравьев с выпученными глазами, который рассеялся встречным морским бризом только после того, как они въехали в курортный район. Ветер разметал туристов по тропинкам, обрамленным аккуратно постриженными кустами, а затем и по внутренним дворикам перед белоснежными отелями у моря, где приезжие исчезли без следа. Весело возвращавшиеся с пляжа отдыхающие несли дорожные сумки, переносные холодильники и мангалы, а поспевавшая за ними малышня тащила пластиковые ведерки, водяные пистолеты и плавательные круги. Морская вода и песок неотступно следовали за ними весь маршрут до отеля, исчезнув лишь за поворотом коридора. Лифт с грохотом содрогнулся два раза, прежде чем выпустить Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй на пятом этаже. Толстый ковер в коридоре поглотил их последние силы, и они ввалились в номер, еле-еле волоча распухшие от длительного сидения ноги. Их встретили плесневелый запах, расползающийся паутиной от основания стен, и две односпальные кровати, застеленные до хруста накрахмаленным постельным бельем, словно приготовленным в качестве саванов для покойников. Чэнь Сянлань прислонилась к краю одной из кроватей, как обычно жалуясь на головную боль, ноющую поясницу и удушающую тоску, камнем осевшую на груди. Чжоу Вэй праздно стояла посреди комнаты и оглядывалась по сторонам. Первым делом она решила отодвинуть странно колыхавшуюся массивную портьеру, а затем вступила в схватку с присохшей оконной рамой, потратив уйму сил, чтобы заставить ее со стоном открыться. Жаль, что оттуда не было видно моря: они забронировали относительно бюджетный номер с видом на сад, где рядком росли увядающие тропические деревья и возвышались много лет как заброшенные детские горки. Курортный комплекс возвели еще в прошлом веке. В номерах повсюду виднелись следы износа: из отверстий в лейке душа сочился известковый налет, а некогда белый лик унитаза пожелтел от обиды. Сидя на нем, Чжоу Вэй могла сквозь покрытое разводами запотевшее матовое стекло двери разглядеть силуэт лежавшей на боку матери. Такая полупрозрачная эротическая завеса казалась чересчур пошлой и неуместной.
Хотя у Чэнь Сянлань ломило поясницу от занявшей полдня поездки и не было совершенно никаких сил, она все равно не удержалась от соблазна пойти на поводу у правила «раз мы здесь, надо гулять». Даже не дождавшись, пока окончательно стемнеет, она бодренько зашагала на пляж, точно непоколебимый пехотинец, где потом позировала для фотографий с младшей тетей, переодевшись ради этого в новое платье. Вспышки камеры высвечивали лица, которые вспыхивали и рассыпались белыми фейерверками в черных ящиках памяти, стремительно скрываясь под толщей зыбучих песков. В тот вечер Чэнь Сянлань захмелела после трех стаканов пенного фабричного пива, осушенных у лотка с уличными закусками, и теперь ее пошатывало. Лицо у нее раскраснелось, а глаза заблестели. Ее бросало из странного возбуждения к внезапной парализующей меланхолии. Слова спотыкались о заплетающийся язык, вырываясь наружу невнятными обрывками, но Чэнь Сянлань не сдавалась, подбирала эти обрывки с земли и совала в руки тети. Та приобнимала сестру за плечи, пока они прогуливались по пляжу, наслаждаясь легким ветерком. Чжоу Вэй слышала лишь фрагменты фраз, которые, словно угольки, сгоревшие до пепла, долетали до нее спереди:
– Знаю, она выросла… нелегко… кто тут поймет?
Младшая тетя похлопала спутницу по спине, точно состарившегося грудничка, пока бурлящие волны прилива в свете луны сливались в монотонный напев колыбельной. У Чжоу Вэй с матерью тоже случались нежные моменты. В детстве они вдвоем лежали на циновках на балконе теплыми летними ночами. Чэнь Сянлань обмахивала дочку веером из душистого бамбука, от которого исходил тонкий аромат листьев. Пока девочка засыпала, мама частенько мурлыкала ей старые хиты Салли Е[81]. Ее глубокий голос, подобно морским волнам, мягко омывал мелким песочком ушные раковины Чжоу Вэй, превращая ее в витую ракушку, полную воспоминаний. Чжоу Вэй лишь изредка доставала те моменты из глубины, опасаясь, что они окислятся и исчезнут, как артефакты из древней гробницы.
Чжоу Вэй думала, что мать после выпитого рано уснет, но, выйдя из душа, она обнаружила Чэнь Сянлань сидящей в прежней позе у изголовья кровати.
– Я через два дня уезжаю, и мне надо кое-что тебе сказать.
Чжоу Вэй была полностью поглощена телефоном: это была ее кроличья нора, проваливаясь в которую она могла бесконечно скитаться по Стране чудес.
– Ты меня слышала? – Мать повысила голос, проникнув в уши Чжоу Вэй, и той пришлось оторваться от экрана мобильника.
– Мам, я и сама всё знаю. Надо усердно учиться и не надо водиться с дурными компаниями, так ведь? Тетя за мной присмотрит, так чего ты переживаешь?
Чэнь Сянлань опешила на мгновение, почти растерявшись от слов. Да, это действительно следовало сказать, но сейчас она собиралась поговорить с дочерью о совсем иных вещах.
– Мы с дядей Чжуном встречаемся. Ты его уже видела, он добрый и порядочный мужчина, а еще очень чуткий. На работе он занимает руководящую должность, так что пенсия и медицинская страховка ему обеспечены. Хоть он уже и был женат, дети у него взрослые, у них уже свои семьи, так что о них волноваться не нужно. Они знают о нас с дядей Чжуном, и мы с ним хотим остепениться. Я ничего тебе не рассказывала, потому что не хотела отвлекать от экзаменов. Твоя мама уже в том возрасте, когда надо планировать остаток жизни. В общем, если у тебя есть какие-то мысли, то выскажи их.
У всего существуют свои предзнаменования. Если воспринимать их как воспоминания, после случившегося они неожиданно всплывают, тихонько постукивая в мягкую дверцу гиппокампа, словно детектив, желающий раскрыть тебе истинное положение дел, и только тогда ты наконец запоздало осознаёшь истину, стремительно прозревая и обретая просветление. Чжоу Вэй, облитая истиной с головы до ног, лишь спустя минуту смогла выдавить:
– И когда вы сошлись?
– Мы знакомы очень давно. Он ухаживал за мной в молодости, но тогда нам не суждено было соединить наши судьбы. Какое-то время назад мы встретились снова, и тогда, как оказалось, он уже был в разводе.
Прямо перед носом у Чжоу Вэй вновь появилось судно из башмаков – старая тайная связь в очередной раз выплыла наружу. Чэнь Сянлань, однако, пыталась замутить воду, чтобы обеспечить кораблю прикрытие и помочь ему успешно добраться до противоположного берега:
– Все эти годы я даже не помышляла о замужестве. Ради тебя.
– Я никогда…
– Можешь не говорить вслух, но ведь в душе ты за меня рада?
Готовое уже сорваться с языка «не была против» от встречного вопроса Чэнь Сянлань откатилось обратно в желудок Чжоу Вэй и теперь тихо бубнило внутри, не смея ни разозлиться, ни возразить.
– В следующий раз, когда увидишь его, будь с ним поласковее. Не смотри на него волком. Может, придет час – и папой его назовешь.
Чэнь Сянлань так торопливо сунула в руки Чжоу Вэй слово «папа», словно боялась, что та оттолкнет его. Спустившийся с небес «папа» вальяжно развалился в кресле из полураскрытой ладони. Это кресло пустовало уже очень долгое время – хоть на родительских собраниях, хоть в парке аттракционов, хоть в палате детской больницы. Неважно, стояло оно в гостиной или на кухне, оно было свободным слишком долго. И только на спинке кресла всегда была прикреплена табличка с этим заветным словом, написанным черным по белому, точно объявление о пропавшем без вести, безмолвно повторяющее свой призыв.
В их семье история объявлений о пропавших без вести уходила корнями в далекое прошлое.
Еще до того, как известия о бесследно исчезнувших близких стали размещать на кузовах грузовиков, контейнерах доставки, упаковках еды и в постах вичата[82], они чаще всего появлялись на столбах электропередач или на забрызганных застарелой мочой стенах, втиснутые между яркими граффити с номерами телефонов, листовками с рекламой лечения венерических заболеваний и услуг по прочистке труб или вскрытию замков. Открытое целому миру лицо, отпечатанное черно-белой типографской краской и похожее на посмертный портрет, как бы возвещало всем и вся о своей пропаже, заодно и объясняя причину исчезновения: старческое слабоумие, побег из дома, глупая беспечность, похищение или даже исчезновение с налетом мистики… Как безостановочно вращающийся лотерейный барабан, в котором в случайный момент открывается заслонка и пропавшие люди выкатываются оттуда, точно выбранные шары. Чжоу Вэйхуа как раз был одним из таких шаров, но Чэнь Сянлань решила не поднимать шумиху, проглотив счастливый билет, вместо того чтобы вывесить его на улице напоказ любопытным. Когда-то Чжоу Вэй тоже входила в число любопытных: одно время она как помешанная читала объявления о пропавших на каждом столбе или стене, и это увлечение ничуть не уступало пристрастию к определенному виду детективных романов. Впрочем, сюжеты у них походили один на другой: встревоженные родственники пытались отыскать исчезнувшего с концами домочадца. Язык объявлений был примитивен: «Срочно! Щедрое вознаграждение! Огромная благодарность!», а сопутствующая иллюстрация везде представляла собой заурядный портрет по пояс или в полный рост. Однако Чжоу Вэй непреодолимо влекло к чему-то сокрытому внутри них, пусть она и не могла объяснить, к чему конкретно. Тайна напоминала смутные блики, которые появляются под веками, когда закрываешь глаза. Но когда она пыталась распахнуть веки, чтобы яснее разглядеть эти блики, они пропадали, чтобы затем снова появиться в следующем объявлении. Перед этим простым способом подогреть ее интерес Чжоу Вэй совершенно не могла устоять. Интернет проложил кратчайшую дорожку к ее желаниям, хоть ей и было немного стыдно от хладнокровного подглядывания, особенно когда она сталкивалась с людьми, явно озадаченными повышенным вниманием с ее стороны. Она металась между фотографиями, словно растерянная расхитительница гробниц, а ее крадущиеся шаги сопровождались щелчками мыши, схожими с хрустом веток под ногами в заброшенном некрополе, в точности воссоздавая сценку из фильма ужасов. Но все же по-настоящему ужасающая сцена развернулась перед ней, когда она увидела имя Чжоу Вэйхуа, указанное в одном из объявлений о розыске. Текст гласил: «Чжоу Вэйхуа, мужчина, 36 лет, рост 175 сантиметров, такой-то городской выговор, житель такого-то города и такого-то района. Такого-то числа пропал и перестал выходить на связь. В день исчезновения был одет в белый свитер с воротником-стойкой (как на фото), черные брюки и коричневые ботинки. Дома его ждет беременная жена. Семья очень переживает и надеется на его скорейшее возвращение. Если вы обладаете какой-либо информацией об этом человеке, пожалуйста, свяжитесь со мной!»
Как обычно, в правом верхнем углу находилась черно-белая фотография. Изображенный на ней мужчина стоял, ссутулившись, у обочины дороги с неопределенным выражением лица. Судя по виду, он не ждал, что его найдут, а, напротив, находился в бегах.
Вообще, в подобной ситуации можно было бы ограничиться кратким пояснением: любые совпадения случайны. В нашем мире такого навалом: одинаковые листья с деревьев, идентичные мысли и единодушные ответы. Не стоит поднимать шум и цепляться за сомнительное сходство, как и не стоит полагать, что история твоей жизни уникальна. Если в мире есть один Чжоу Вэйхуа, обязательно должен быть и другой – эту мысль Чэнь Сянлань так и не смогла усвоить, а Чжоу Вэй, как представительница нового поколения с передовыми идеями, и не собиралась усваивать. И все же некий импульс заставил ее запомнить номер телефона, бросив на него несколько быстрых взглядов. Возможно, она даже записала его на бумажке, от которой, вероятно, давным-давно избавилась, когда заметала следы. Одиннадцать цифр играли у нее в голове в одни ворота, носясь по футбольному полю, поросшему любопытством. Она раз за разом отпинывала мяч, который постепенно рос, как снежный ком, пока в конце концов не прорвал ее условную защиту. Чжоу Вэй позвонила. Движимая чувством вины, она даже прошла несколько улиц, чтобы найти телефон-автомат, который не дал бы ее заподозрить. Однако каждая будка, мимо которой она проходила, разочаровывала: под натиском сотовых телефонов и пейджеров городские телефоны давно превратились в высохших зомби, понатыканных по всей округе и унесших с собой признания и секреты звонивших. Поэтому Чжоу Вэй пришлось пойти на компромисс и направиться в уцелевший газетный киоск. Стоя перед фото группы моделей в бикини, она набрала номер. Взгляд владельца киоска то и дело устремлялся в ее сторону. Возможно, он разглядывал моделей на плакате, но Чжоу Вэй кожей чувствовала, что он смотрит на нее, и оттого ощущала себя еще более раздетой, чем девицы на картинке. Механическое эхо гудка было ровным, точно пищание кардиографа в ответ на отсутствие сердцебиения. А потом, когда уже казалось, что звонок можно объявить мертвым, мужской голос внезапно оживил его:
– Алло? Кто это?
Грубый северный выговор застал Чжоу Вэй врасплох. Она лишь слышала, как мужчина три раза выкрикнул «алло», словно провел серию ударов, где каждый последующий был сильнее и безжалостнее предыдущего.
– Вы Чжоу Вэйхуа?
Даже на смертном одре Чжоу Вэй не желала отступать и, стиснув зубы, пролепетала свой вопрос, прикрыв рот ладошкой.
– Алло?
Сигнал снова дал сбой, и мужчина окончательно потерял терпение, нанеся левый нокаутирующий джеб прямиком из трубки:
– Твою мать, ты больная, что ли?
В ушах вновь раздался предсмертный писк кардиографа. Владелец киоска развернул газету. На Чжоу Вэй уставилась страница с некрологом. В черно-белой фотографии, напечатанной на нем, безошибочно угадывалось лицо Чжоу Вэйхуа.
Возможно, существовала некая праведная мораль, постулаты которой осудили бы Чжоу Вэй за пренебрежительное отношение к умершему отцу. Эта мораль базировалась на философской концепции, признающей наивысшую неприкосновенность смерти благодаря расплывчатому восточному мировоззрению по части уважения к усопшим. Особый механизм компенсации живых умирающим, инфляция в период терминального просветления приводили к массовой выдаче индульгенций, и несметное количество сжигаемых ритуальных денег подтверждало ту же логику. Но в свое оправдание Чжоу Вэй могла сказать, что лично присутствовала там, где Чжоу Вэйхуа отошел в мир иной: все случилось перед моделями в бикини. Незнакомый владелец киоска выразил ей свои соболезнования долгим трехминутным взглядом. И все же Чжоу Вэй почему-то почувствовала странное облегчение, когда звонок оборвался. Теперь внутри осталась только пустота: горы безголовых тел, сложенные из объявлений о пропавших без вести, прочитанных за долгое время, были выжжены дотла летним полуденным солнцем, включая объявление, где были напечатаны три иероглифа имени Чжоу Вэйхуа.
Но оно же вновь появилось на спинке пустующего кресла: один уголок листка уже отклеился, и объявление держалось на честном слове. На его месте уже собирались разместить новое: краткое уведомление о вступлении в должность. Однако, невзирая на все попытки Чэнь Сянлань аккуратно оторвать старую надпись, на поверхности кресла по-прежнему оставались прилипшие обрывки.
«Папа». Натянув на голову одеяло, Чжоу Вэй осторожно практиковалась под покровом из хлопчатобумажной ткани. Произнесенное низким и загадочным голосом, это слово звучало зловещим проклятием, которым она могла накликать на себя беды, о которых даже сама не подозревала.
Следующие несколько дней она без конца каталась под сенью зернистых закатов, проносясь по бетонным извилистым внутренностям тоннелей и рассекая гигантские мосты с распростертыми над морем ребрами. Прислонившись к окну машины, Чжоу Вэй наблюдала за чернильными пешеходами, призрачными неоновыми огнями, поникшими ветвями, склонявшимся к зарослям кустарников; она смотрела, как красную опухоль солнца срывают порывы вечернего ветра, который потом выдувает из нее ртутный пузырь, болтающийся по мутному густому морю ночи забытым спасательным кругом. Она пыталась запихнуть все эти пейзажи себе в голову, чтобы вытеснить оттуда беспорядочные эмоции, но в итоге, как и ожидалось, каждая из картинок бесследно соскальзывала по сухим шершавым краям глазных впадин. На одном из таких краев, выпрямившись, сидела Чэнь Сянлань: она дремала, скучала, рассуждала, говорила по телефону. Мать была так воодушевлена, словно ей наконец удалось освободиться от давнего бремени. Она восхищалась каждым промелькнувшим ландшафтом, горой, пляжем, каменной статуей, заходящим солнцем, причудливым утесом, необычным облаком, мемориальной аркой… Ни разу не отдав предпочтение чему-то одному, она издавала удивленные возгласы в каждом месте, сопровождая их короткими комментариями с типичными эпитетами из туристических путеводителей: «красивый», «зрелищный», «чудесный». Она нащелкала столько кадров, что их хватило бы на несколько альбомов. На каждом селфи Чэнь Сянлань непременно откидывалась назад и показывала жест «виктори», напоминающий ножницы, которыми она отрезала кусочки счастливого лета, оставляя их себе на память. За ними она так же настригла изрядное количество пакетов, набитых сувенирами и местными продуктами. Дальше все это вместе со стойким запахом сырой рыбы запихнули в чемодан, и мать с дочерью залезли в трясущееся такси, объятое шквалом летнего зноя, взаимных переживаний, легкой тревоги, череды повторяющихся глупостей и тяжестью животов, полных не до конца переваренных морепродуктов со вчерашнего ужина. Ворвавшись на оживленный вокзал, Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй еще раз обменялись взглядами, остановившись у турникета. Похлопав друг друга по плечам и стряхнув с одежды несуществующие пылинки, обе произнесли последние наставления, пока махали руками на прощание:
– Будь осторожна.
– Ну иди уже, иди.
– Слушайся тетю.
– Мам, не переживай.
Пыльные слова упали на землю и были тут же растоптаны проходившими мимо людьми. Чжоу Вэй видела, как мать развернулась и протиснулась по узкому проходу к рамке досмотра, где ее моментально поглотило бурлящее людское море.
В последующие месяцы море то и дело приносило бутылки с посланиями, содержимое которых представляло весточки от Чэнь Сянлань, каждая из которых непреложно состояла из коротких вопросов: «Ты хорошо ешь?», «Почему еще не вернулась в общежитие?», «Как отношения с соседками по комнате?» – и призыва не тратить деньги почем зря. В основной текст вкраплялась длинная и сложная семейная хроника: Цзялэ снова подрался в школе, третий дядя влез в карточные долги, а бабушка шибко недовольна суммой алиментов, которые выплачивают ей сыновья. В конце любого письма Чэнь Сянлань возвращалась к привычным жалобам: «Без тебя я тут питаюсь как попало» или «Надо было тебе в нашем регионе поступать в университет, как твоя двоюродная сестра, тогда по выходным домой приезжала бы». Поначалу Чжоу Вэй считала эти жалобы не более чем старой маминой песней, которую та затягивала из раза в раз. Однако потом обнаружила, что между строк все чаще всплывает настоящее имя толстого господина Будай-хэшана, и осознала: мать кнутом и пряником подготавливает почву для встречи с ним к концу года. В последнее время Чэнь Сянлань стала называть того мужчину уже не «дядя Чжун», а «Лао Чжун». Лао Чжун разрастался и сжимался, извиваясь проползал вглубь ушной раковины Чжоу Вэй, превращаясь в жужжащую муху, которая испускала высокочастотные, раздражающие слух звуковые волны, похожие на гул бурного веселья или шумную беседу за банкетным столом. А Чэнь Сянлань стояла на сцене, окруженная конусообразным светом прожектора. Чжоу Вэй не могла разобрать, что говорит мать, слыша лишь гулко разносящуюся над поверхностью моря какофонию восторга и радости, подкрашенную розовой застенчивостью. Вот так Чжоу Вэй и начала выстраивать длинную дамбу из оправданий: ей то нужно было успеть в душ, то подготовиться к занятиям, то куда-то отойти или поесть. Тем самым она оставляла материны бутылки с посланиями, принесенные северным ветром, качаться на морских волнах, словно брошенных на пороге подкидышей, которых некому приютить.