Касательно смерти нельзя было сказать, что Чжоу Вэй была с ней близко знакома, но все же сталкивалась с ней раньше.

Чтобы войти в приземистое двухэтажное строение, пещерное жилище родителей Чжоу Вэйхуа – деда и бабки Чжоу Вэй, – нужно было пролезть через узкую рулонную дверь, согнувшись в три погибели, точно жалкий преступник под конвоем. Внутри тоже было не светлее, чем в подземной тюрьме. Днем свет не включали, иначе счета за электричество текли рекой. Да и водопроводный кран открывали редко, лишь чуть-чуть поворачивая вентиль. В чернющей раковине стояло ведерко, в которое целый день потихоньку капала вода, и этот звук рассеивал зябкий холод по всей пещере. Однако к вечеру набиралось ровно столько жидкости, чтобы можно было вскипятить ее и согреться. Однажды дед заподозрил соседа в том, что тот подключился к их сети и крадет у них электричество. Дед заявился к нему домой, но здорово получил палкой по хребту. Погрязший в многолетней череде любовных интрижек с молоденькими ученицами, он позабыл, что давно перестал быть молодым сельским доктором, способным преодолевать десятки километров по горным тропам. Старики часто жаждут отыскать в телах юных женщин молодость, чтобы вернуть ее себе, но одна из прелестей молодости заключается в ее беспощадности. Когда надоедливые старики становятся невыносимыми, она может сбить их с ног одним ударом палки. Что же до бабки, бесчувственной статуи из плоти, то она обычно полусидела на обнажившем свои мускулы диване, обитом растрескавшейся кожей, и день за днем перебирала четки из сандалового дерева.

– Один раз произнести имя Будды Амитабхи – уже добродетель.

Пожелтевшую книгу добродетели заполняли черточки: по росчерку на каждую сотню произнесенного имени Будды Амитабхи. Бабка была неграмотной, и значки у нее получались кривыми, точно свастика на буддийских символах веры. Она накапливала горы бесценных заслуг перед Амитабхой в надежде обменять их на долгую жизнь, словно выменивая пшеницу на рис. Добираясь до последней бусины четок, она попадала на невидимый черный рынок инь и ян. Ступая своими короткими забинтованными ножками и держа в руках потрепанную приходно-расходную книгу добродетели, бабка дожидалась, когда же божество, которому подвластна продолжительность жизни, отрежет от себя лишнюю сотню лет, будто кусочек свинины, а она бережно сварит ее в котле и разделит между всеми домашними. Но сама она не ела свинину. Даже когда летом комары садились на ее иссушенные руки, она лишь легонько ерзала, наполняя свои медленные движения божественным милосердием. Однако за столом бабка подкладывала в тарелку Чжоу Вэй большую отбивную, вновь спускаясь из небесного мира без форм в обитель страстей и желаний и превращаясь в обычную заботливую старуху. Или же она угощала внучку яблоком, запрятанным за резными дверцами красного лакированного шкафа. Чтобы добраться до фрукта, нужно было преодолеть скопившиеся за десятилетия груды одежды, прогнившие картонные коробки с макулатурой, старую плевательницу и радиоприемник со сломанной антенной. Бабка не просто залезала в шкаф, а буквально проваливалась туда, выкапывая оттуда яблоко, точно из могилы. Когда Чжоу Вэй сжимала его в руке, оно казалось обмякшим влажным сердцем.

Впрочем, такие сцены можно было пересчитать по пальцам. Каждый раз Чэнь Сянлань доводила Чжоу Вэй только до входа в переулок перед небольшим домиком, позволяя ей самой постучать в дверь. Внучка была единственным оставшимся стальным прутом, соединявшим две половины сломанного моста, излишней каплей кровной вражды, посеянной между противоборствующими государствами. И поэтому некогда звонкие и четкие «дедушка» и «бабушка» превратились в застревающих в горле, приглушенных «деда» и «бабку», в полустертые гадательные надписи на древней каменной стеле, в сгнившее одинокое дерево, из последних сил цепляющееся корнями за землю. Даже Чэнь Сянлань никогда не называла их свекром и свекровью.

– Внимание – это тоже подарок, им же проще, и так даром внучку получили.

«Подарки», «внимание» – все эти слова приводили маленькую Чжоу Вэй в замешательство. В тот единственный раз, когда она осталась ночевать у родителей отца, бабка принесла ей подогретую в кружке с горячей водой коробочку молока. Чжоу Вэй не любила коровье молоко, но у бабки не было возможности об этом узнать, поэтому внучка, вставив в упаковку соломинку, осушила ее до капли под пристальным взглядом бабки, пока картонный пакетик не забился в конвульсиях. Разумеется, среди ночи Чжоу Вэй проснулась из-за потребности справить нужду. На цыпочках пробираясь в сторону туалета, она едва не споткнулась о случайно подслушанный разговор:

– Вот будешь с ней добр, а она этого и не оценит.

Шлепанье шагов – дедовы пластиковые сланцы, огромные, как опахала. Голос бабки, тонкий, как комариный писк, быстро заглушился голосом деда:

– Ее мать хоть раз тебя навещала за все эти годы? Даже фруктов на праздники не дарила.

Съеденное яблоко сжалось в кулак в животе Чжоу Вэй и принялось в ответ колотить по стенкам желудка. Тут снова раздался комариный писк:

– Ну я-то знаю, что в душе ты добрый. Иногда и внимания достаточно.

Достаточно, достаточно… Зубы сжались, превратившись в зубья пилы, которую тянули то в одну сторону, то в другую, разрывая тонкую кожу Чжоу Вэй и обнажая стыдливую плоть, красную, как яблоко «фуджи». Девочка в спешке вернулась в кровать, молоко давило на дамбу внизу живота, раздувая ее все сильнее, пока плотину не прорвало в пыльную эмалированную плевательницу, задвинутую под кровать. Жидкость лилась туда то с гулким стуком капель, то с отчетливым звоном металла, словно мышка, втихую решившая станцевать ночной менуэт и едва не пойманная и не подвешенная за хвост хозяйкой на дверях дома. Закончив, Чжоу Вэй юркнула обратно к себе в норку из одеяла, чувствуя кислый привкус во рту, налипший на зубы, и неблагодарно подумала, что ей и впрямь не нравится вкус молока.

Много лет спустя в один дождливый день пятнадцатилетнюю неблагодарную Чжоу Вэй, прятавшуюся за Чэнь Сянлань, привели в темную комнату, где сборище людей ходило по кругу, бормоча «ом мани падме хум». Шестисложная мантра, сгорая, превращалась в дым от противомоскитной спирали. Над головами кружился звуковой водоворот, а внизу – человеческий. В центре водоворота, скрестив ноги, сидел монах. Правой рукой он отбивал такт в деревянный барабан в виде рыбы, а левой перебирал четки. Чжоу Ботун достигла вершины своих дней.

– Иди. – Чэнь Сянлань подтолкнула дочь, а сама осталась стоять на прежнем месте, скрестив руки на груди: даже если им и удастся проникнуть во вражеский лагерь, нужно четко осознавать, где пролегает граница между Чу и Хань[63].

– Дедушка.

Старик, который сидел лицом к Чжоу Вэй, – генерал[64] с противоположной стороны доски, – возвышавшийся перед ней, как гора. Только когда одна из сестер отца похлопала его по плечу, опущенные веки встрепенулись, пока дед медленно выплывал из полусна. Он превратился в Шоу-сина[65] с новогодних лубочных картинок. Брови переросли положенные границы и теперь свисали вниз, точно метелки из белого тростника, соединяясь с волосами на висках, а вся голова напоминала бескрайнее камышовое болото. Лишь несколько волосков, пробивавшихся из широких ноздрей, оставались иссиня-черными, возможно потому, что долго не видели ни света, ни людей.

– Это Сяо Вэй. Помнишь Сяо Вэй? – Тетка наклонилась к его уху; ее голос был достаточно громким, чтобы заглушить песнопения.

Настороженный взгляд деда устремился к Чжоу Вэй. Он оглядел ее с головы до ног так внимательно, словно пытался определить под ультрафиолетовыми лучами, не поддельная ли она. Увы, в случае подделки возврат не гарантируется. Фразочка, промелькнувшая в голове Чжоу Вэй, почти заставила ее улыбнуться, но она тут же осознала, что улыбаться сейчас неуместно. Ей следовало бы заплакать, и чем горше были бы ее слезы, тем больше подходили бы к обстановке. Но она не могла плакать с того дня, когда раздался телефонный звонок. В день похорон шел дождь, завывал ветер и гремел гром. В такую погоду Ван Поу следовало стремглав броситься в бамбуковую рощу, заливаясь слезами[66]. Чжоу Вэй ехала в автобусе, по окнам которого стекали косые водяные разводы. Даже небо плакало сильнее, чем она, поскольку ее глаза переживали засуху.

Старик застонал, несколько раз протянув «а-а-а», и из уголков рта вместо ответа потекла слюна. Сидевшая рядом с платком наготове тетка, будто заранее предвидя такой исход, принялась утирать рот деду, который внезапно превратился в хнычущего и стучащего пальцами о спинку стула младенца. Поговаривали, что он перенес инсульт на семейном сборище по разделу имущества. Когда ему вытерли рот, он продолжал размахивать руками. Тетка снова во все горло спросила, что ему нужно. Но он не мог ей ничего объяснить: они словно погрязли в болотной топи, где один тащит другого ко дну, и в итоге их обоих поглотила трясина посторонних звуков.

– И что, все тут такие? – Выходя из комнаты, Чэнь Сянлань цокнула языком, а ее лицо несколько раз исказилось в разных гримасах, но больше она так ничего и не сказала.

Портрет покойной бабки стоял посреди гостиной. Гроб изготовили еще много лет назад, и изначально он хранился в маленькой темной комнатке на первом этаже дома. В детстве Чжоу Вэй верила, что внутри лежит настоящий покойник, но теперь ей казалось, что гроб пуст, а бабка по-прежнему сидит на кожаном диване, словно статуэтка Будды в своем киоте. На этот раз Чэнь Сянлань не стала пропихивать вперед Чжоу Вэй, а встала в конец очереди из родственников. Когда подошел ее черед, она подошла и поклонилась, молча почтив память усопшей.

Выйдя за порог дома, мать с дочерью столкнулись со старшей из теток. Она как раз готовила еду на поминки. Завидев Чжоу Вэй, она тут же схватила ее за руку:

– Ты уже так выросла?! – Сказав это, она остановила молодую беременную женщину, которая проходила мимо: – Это твоя старшая двоюродная сестренка, помнишь ее? Ты когда маленькая была, она брала тебя с собой, если ходила за конфетами.

Один раз на новогодних праздниках[67] семья Чжоу вдруг вознамерилась сделать общую фотографию. Младшая сестра отца вызвонила Чжоу Вэй по телефону, чтобы та тоже оказалась на снимке вместе с кучей незнакомых родичей, которых ей предстояло увидеть в первый раз. Двадцать, а то и тридцать человек с торжественным видом выстроились перед камерой, почти как на официальной фотографии с выпускного. Закутанная в толстую красную ватную куртку Чжоу Вэй стояла на самом краю первого ряда, точно красный фонарик, повешенный для украшения. А потом они пошли на ярмарку. После Нового года несезонная одежда громоздилась на прилавках горами тряпичных трупов: если уж распродавать такой товар, то только с убийственными скидками. На рыбном рынке мертвая рыба всегда стоит дешевле, чем живая, но в глазах теток Чжоу Вэй одежда оживала, стоило только ее надеть, и они утянули друг друга в бескрайнее море, размахивая руками и выхватывая из недр то одну вещь, то другую. Детвора умудрилась выскользнуть из-под отрезов ткани и занырнуть в акваторию сладкого моря, где продавали леденцы, вафли и сачиму[68]. Морская гладь переливалась блеском сахарного сиропа, а белые кристаллы в ней были вовсе не крупинками соли, а крошками глазури. Пока Чжоу Вэй уплетала сласти, пальцы у нее так слиплись, что превратились в перепонки, и старшая сестренка отвела ее к реке неподалеку от ярмарки, чтобы помыть руки. Вода зимой в реке была ледяной, и холод, казалось, проникал аж до самых костей. Вытащенные из воды руки напоминали две ярко-красные редиски, но потом их тщательно смазали защитным кремом, и в зимнем воздухе разлился аромат белого жасмина. Чжоу Вэй с сестрой шагали по дороге, держась за руки, словно два свежих побега, распустившихся по весне.

Уцелевшие крупицы прошлого были хаотично рассыпаны внутри деревянной шкатулки воспоминаний семьи Чжоу, но, оказавшись под открытыми лучами солнца, окислялись в мгновение ока. Двоюродная сестрица вежливо улыбнулась, одним махом превратившись во взрослую женщину. Она спросила Чэнь Сянлань, где Чжоу Вэй учится и в каком она классе, а потом начала говорить о своем будущем ребенке, предполагаемой дате родов, гинекологическом отделении, молочной смеси и грудном молоке; о том, что острая форма живота указывает на мальчика, а округлая – на девочку. Нить разговора быстро ускользнула от Чжоу Вэй. Уставившись на живот сестрицы, укутанный в пуховик, словно в ватное одеяло, она никак не могла определить его форму.

Но когда она повернулась к Чэнь Сянлань, та сказала ей:

– Это точно девочка.

– Откуда ты знаешь?

– В семье Чжоу уже два поколения рождаются одни дочки. Есть у них в роду хотя бы один сын? Поговаривают, одного из усопших не предали земле должным образом. Они даже тайно нанимали человека, чтобы тот проверил могилу.

В голосе Чэнь Сянлань слышалось безмятежное удовольствие, какое свойственно только праздному наблюдателю, словно она позабыла, что тоже родила девочку. Под крышей, где они стояли, находилась и печка. Повар уже развел в ней огонь, и красный перец нырнул в раскаленную сковороду с потрескивающим маслом. Семейные тайны с шипением взметнулись в воздух, но их тут же заглушил надрывный плач по усопшей.

Кульминация похорон выглядела сном, ужасно похожим на реальность.

Чжоу Вэй поднималась по узкой тропинке, стиснутой домами по обеим сторонам от нее так плотно, что протиснуться смог бы только один человек, да и то боком. К концу пути вся ее одежда покрылась известью от побеленных стен, и когда Чжоу Вэй отчаянно пыталась смахнуть с себя белый налет, ее вдруг подхватил порыв ветра и унес вверх по склону горы. Полиэтиленовый пакет в руках подлетел к могильной насыпи и раскрылся сам собой; внутри оказались красные свечи и благовония, а еще желтые ритуальные деньги. Перед могилой на корточках сидел мужчина, с ног до головы покрытый известковой пылью. Она знала, что это Чжоу Вэйхуа. Однако даже во сне не было сцены, где почтительный сын преклонил бы колени. Он просто безразлично сидел перед эмалированной чашей, молча сжигая жертвенные деньги. Адское пламя из загробного мира тянуло язык, словно бродячий пес, голодавший несколько дней кряду. Огонь быстро слизывал жертвоприношения, оставляя лишь осадок из пепла. Но голод никак не утихал, и тогда мужчина достал из черной сумки на поясе еще десяток пачек ритуальных денег. Он был щедр, словно новоиспеченный богатей, вернувшийся в родные края с гордо поднятой головой.

– Матушка, когда доберешься туда, не экономь. Ешь и пей вдоволь.

Мужчина исчез, оставив после себя только голос.

Взгляд Чжоу Вэй продолжал скользить вверх по всполохам пламени. Отполированное до блеска надгробие избавилось от прежней серости, обнажив черную блестящую поверхность. Выгравированные на нем иероглифы бороздили лик плиты сеткой морщин. Имя Чжоу Вэй свисало после титула «почтительной внучки» в районе подбородка, а перед ним выстроилась целая вереница двоюродных сестер и племянниц: Чжоу Лин, Чжоу Тин, Чжоу Сяоюэ, Чжоу Цзывэй – женская армия семьи Чжоу. В самом конце Чжоу Вэй заметила имя Чжоу Чэнпэна, пристроившееся в хвосте и будто выступавшее в чужом амплуа. Это был сын ее второй по старшинству двоюродной сестры. Чэнь Сянлань ошиблась: грандиозный проект семьи Чжоу по переносу захоронения и принесения жертв предкам наконец-то заставил небеса растрогаться, и привлеченная свыше мужская энергия ян рассеяла вероломное скопление женской инь.

Может быть, в одну из темных ночей, когда за стенами дома сверкали молнии и бушевала буря, Чжоу Вэйхуа тайком сбежал в отчий дом, прихватив с собой дырявую котомку с бременем чувства вины. Вместе с измученными попутчиками-односельчанами он уехал ночным автобусом, а когда прибыл на неоднократно перестроенную остановку, стал растерянно оглядываться по сторонам, сокрушаясь и вздыхая от избытка чувств, как некогда Хэ Чжичжан[69]. Конечно, отец мог давно позабыть те стародавние стихи и превратиться в скупого на слова молчуна, но об этом Чжоу Вэй просто неоткуда было узнать: семейство Чжоу предпочитало держать язык за зубами. Чэнь Сянлань некогда тоже требовала у них объяснений, колотясь в истерике. Она пришла к ним в первый месяц после Нового года, сыпля ругательствами и называя родичей обманщиками и пособниками. Дед стучал по столу с такой силой, что, казалось, стол сейчас изрыгнет целую кучу древесных опилок. Пылая от гнева, старик кричал, что давно порвал все связи с Чжоу Вэйхуа, а бабка, заливаясь слезами, держала Чэнь Сянлань за руку и пыталась покаяться перед ней, как могла:

– Мы, семья Чжоу, так виноваты перед тобой.

С этими словами она начала бить себя кулаком в грудь, отчего у окружающих прошел мороз по коже. Старший брат Чжоу Вэйхуа, славный малый и по совместительству самый старший сын в семье Чжоу, будучи хозяином дома, решил сперва попробовать договориться по-хорошему, уверяя, что никто не желал им зла. А затем добавил, что не стоит опускаться до ссор: от тех все равно никакого проку.

– Чего я ждала от его семейки? Да всего-навсего объяснений. У этих Чжоу в роду вообще нет ни одного порядочного человека. – Чэнь Сянлань решила одним шестом перевернуть всю лодку[70], позабыв, что ее дочь тоже, так или иначе, занимает в ней место.

Сбитая с толку словами матери, Чжоу Вэй вместе с группой незнакомцев, которые, как считалось, были связаны с ней кровными узами, неслась по течению ледяной реки греха, тогда как сама Чэнь Сянлань из года в год упрямилась, пытаясь найти упавший в воду меч по зарубке, сделанной на борту лодки[71].

В некоторые ночи жажда излить душу мучила Чжоу Вэй особенно сильно. Она вычерпывала помои прошлого, по ковшику заливая их в электронную почту, где они источали гнилостный смрад минувших лет. Некий Аноним глубоко заинтересовался ее историей, видя в ней разложение института брака, триумф индивидуальной воли и абсурдный магический реализм нуклеарной семьи. Сложные термины громоздились друг на друга, складываясь в шаткую конструкцию, которая с грохотом рухнула, как только Чжоу Вэй открыла письмо. У нее зарябило в глазах: ее рассказ, словно пройдя сквозь призму, вышел уже в абсолютно ином, парадоксальном виде. Вооружившись этой призмой, Аноним с наслаждением демонстрировал способность анализировать, разбирать и делать выводы: «Не зацикливайся на явлениях, смотри сквозь них, и тогда сможешь разглядеть самую суть». Следуя его указаниям, Чжоу Вэй погрузилась в холодное, сияющее, пронизанное светом пространство, где мирно лежали рядом Чжоу Вэйхуа и Чэнь Сянлань – два тела, ожидающих вскрытия. Но Чжоу Вэй не собиралась усердствовать в судмедэкспертизе: по ее мнению, эти тела вполне могли бы стать любящими мужем и женой, которые разделили одну постель и одну могилу.

Но Чэнь Сянлань ни за что бы не согласилась лежать спокойно. Старые белые таблетки после кратковременного чудодейственного эффекта постепенно перестали действовать. Ее славившееся сильной волей тело, пережив полный крах и извлекши урок, разработало новый план противодействия коварному наступлению химических агентов. Чэнь Сянлань вновь начала вставать посреди ночи и бродить по комнатам, как сомнамбула. Шум от тапочек, кулера, фарфоровых чашек, створок буфета, ножек деревянной кровати воссоздавал грандиозный ночной парад сотни демонов[72] во главе с единственным грозным лидером – Чэнь Сянлань. Комната Чжоу Вэй была обязательным пунктом в программе этого шествия. Иногда взгляд Чэнь Сянлань просачивался в спальню дочери через узкую щель и рыскал по ней туда-сюда; заметив, что Чжоу Вэй еще не успела заснуть, мать нагло распахивала дверь и заходила, «чтобы проявить родительскую заботу». От случая к случаю она задумчиво разглядывала пару книг на столе, словно строя догадки, нет ли на их страницах следов бунта, неподвластного ее контролю, или просто вспоминала годы собственной учебы. Такой период истории действительно существовал, но был настолько далек от Чжоу Вэй, что для его исследования пришлось бы привлекать археологов. Когда Чжоу Вэй случайно проявляла хотя бы намек на интеллектуальное превосходство над матерью, например говорила по-английски так, что Чэнь Сянлань не могла вставить и слова, или пользовалась сложными формулами при расчете бытовых расходов, Чэнь Сянлань сразу же подавляла ее презрением иного толка:

– Окажись я в тех же условиях, что и ты, была бы во сто крат лучше тебя.

– Если бы я не родила тебя, то, может, сейчас стала бы руководителем.

Чэнь Сянлань внушала дочери, что некие силы украли ее жизнь, а Чжоу Вэй была их непосредственной соучастницей, которая еще и самодовольно хвастается украденным перед жертвой, что только усугубляет ее вину и делает преступление непростительным.

Единственным способом искупить грехи были июньские экзамены, перед которыми следовала череда бесчисленных пробников, зачетов и месячных контрольных. Тестам не было ни конца ни края: они размывали пески времени бурлящей белой рябью, оставляя на нем кристаллики высохшего соленого пота. Вентилятор нависал над головами учеников, словно ужасное орудие казни; под ветром вспухали и снова опадали влажные полуденные сны. В долгий период плато будущие выпускники едва волочили ноги под конвоем изнеможения, из последних сил пытаясь выбраться из Египта.

* * *

Сяо Юй вернулся в один из обычных знойных вечеров, что бывают в начале лета.

Пропустив второе занятие по самоподготовке, влюбленные воссоединились вечером на стадионе, чтобы возродить прежние чувства. Сяо Юй выглядел растерянным: он сосредоточенно пинал по земле алюминиевую банку, которая радостно позвякивала, точно получающая удовольствие мазохистка. Он предпочел играть с банкой, а не щупать Чжоу Вэй, как раньше, воспользовавшись темнотой. Размягченная под солнцем прорезиненная беговая дорожка упрямо цеплялась за подошвы, не желая отставать. Чжоу Вэй шла позади Сяо Юя, гадая, исходит ли от ее тела едва уловимый запах пота, как от пронесшихся мимо вечерних бегунов, или же от нее нещадно разит, но ей было очень неловко поднимать руку, чтобы проверить. Последние несколько месяцев разлуки она чувствовала тревогу, когда приближалась к памятным для нее местам. Какое-то время она пыталась держаться как настоящая леди и, выпрямив спину, широким шагом следовала за Сяо Юем, но уже очень скоро перестала притворяться. Все-таки для человека, просидевшего целый день за партой, сущее мучение держать осанку.

– Я устала. Давай посидим немного.

После того как Чжоу Вэй сдалась первой, Сяо Юй повел ее за перила на трибуны.

Зона спортивной площадки была накрыта черной тканью, извещавшей об окончании дня. На трибунах уже никто не суетился и не галдел, они с Сяо Юем были никому не нужными зрителями, вынужденными развлекать себя самостоятельно. За развлечения отвечала Чжоу Вэй, как, впрочем, и за веселье.

Свидание проходило неожиданно неловко, и она не смогла придумать ничего нового, так что пришлось пустить в ход банальные хохмочки из школьной жизни, чтобы спасти положение. Это были всего лишь глупые истории о том, как классный руководитель рисовал веником окружность на парте или как ее одноклассник уж очень громко испортил воздух на занятиях по самоподготовке. Чжоу Вэй старалась добавить максимально ярких красок, но от оглушительного грома выпущенных газов в пересказе почти ничего не осталось. После короткой, но вполне достаточной, чтобы заморозить воздух, паузы из горла Сяо Юя, словно из старой воздуходувки, вырвалось несколько вымученных смешков.

«Не хочешь смеяться, так не заставляй себя», – следовало сказать Чжоу Вэй, но она смолчала, намереваясь выжимать извилины до тех пор, пока не выжмет из них подходящую шутку. Прошло слишком много времени с тех пор, как Сяо Юй уехал, и теперь он вернулся уже как гость. На его новых кроссовках все еще лежала столичная пыль, и ему пока было не по себе от местных шуточек, смысл которых он не мог уловить. Чжоу Вэй прекрасно его понимала. Она крутила пальцами вылезшую нитку на школьных брюках, в то время как мозг продолжал крутить в голове старые шутки, доводя Чжоу Вэй почти до полуобморока. И тут до ее слуха долетел вздох.

Этот вздох, одновременно беспомощный и невинный, позволил ей выбраться из пут собственных терзаний, немного ослабив их.

– Послушай меня. – Сяо Юй потянул за конец ниточки, и Чжоу Вэй подняла голову, повернувшись к нему. – Случилась одна вещь, которую я не хочу от тебя скрывать.

Один резкий поворот – и нить закружилась на месте, отчего у Чжоу Вэй потемнело в глазах. Хитроумный трюк, обманный прием, создающий прикрытие для главного действующего лица, которое вот-вот появится.

– Я повстречал девушку.

Девушку. Чжоу Вэй уставилась на пальцы своих ног, выглядывающие из сандалий, и обнаружила, что забыла подстричь ногти. Чувство стыда из-за нестриженых ногтей было трудно объяснить, но оно напоминало о запахе пота, волосах под мышками и прочем, что тянется от тела. В голове у Чжоу Вэй тотчас же мелькнула мысль: неужели у той девушки тоже такое бывает? Она наверняка избавилась от позорных недостатков или, по крайней мере, умело скрыла их от Сяо Юя.

Девушка с опрятными ногтями на ногах – вот кого повстречал Сяо Юй.

Эту историю можно было рассказать в двух предложениях, еще более унылых, чем лепет про пердеж, но Сяо Юй решил добавить ненужных деталей:

– Так или иначе, мне она совсем не интересна. А вот она испытывает ко мне чувства.

Чжоу Вэй пришлось вставить еще одну строку к мелодраматическому фарсу:

– Тогда какой смысл это обсуждать?

Смысл, прятавшийся во вспотевших ладонях Сяо Юя, расплылся, превратившись в липкую массу.

– Мне трудно о ней говорить, но и обманывать тебя я не хочу.

Чжоу Вэй попыталась высвободить руку из трясины слов, пытавшейся утянуть ее вниз, но Сяо Юй ее не отпускал. Сам он увяз в болоте почти всем телом, оставив одни лишь губы, которые открывались и закрывались в благоговейном признании:

– Поверь, с тобой всё по-другому.

Конусообразные фонари на стадионе придавали моменту избыточную драматичность. Сверкавшие новехонькой отделкой пластиковые стулья выстроились рядами, раскрыв рты и собираясь хором затянуть песню: песню о любви, о ненависти или, может, свадебный марш, под который белые голуби должны пролететь над куполом церкви. В импровизированном храме Чжоу Вэй держала руку своего парня, а он держал руку другой девушки. В забеге на трех ногах Чжоу Вэй упала раньше времени, потому что слишком волновалась по поводу длинных ногтей на ногах.

Однако по поводу верности она, оказывается, совсем не волновалась.

И теперь стремительно скатилась с детской горки, по которой со свистом неслись клятвы и обещания. Счастье – это процесс трения, соприкосновение ткани с тканью, болезненная невесомость внизу живота, взрыв хохота, развеянный ветром, мертвой хваткой вцепившиеся в скальп волосы и образцовое приземление. Горка даже не пыталась никого задержать, она строго придерживалась принципа «лови момент». Но Сяо Юй все еще пытался хоть что-то поймать – будь то угодившая в садок рыба или прожорливый дикий зверек, попавшийся в расставленные силки, – хотя сам же первым прорвал сеть. А Чжоу Вэй была полна решимости стать рыбкой, которой удалось проскользнуть сквозь ячейки. Уже много дней подряд она проходила мимо Сяо Юя по коридору, даже не поздоровавшись. Иногда он был в белой майке с черной надписью на английском или в небесно-голубой рубашке, но чаще всего предпочитал полосатую футболку поло, тесно обтягивающую тело, точно передвижная тюрьма, в которую он сам себя заключил, наложив запрет на свидания. Парня очевидно грызла обида: она ползла от уголков его плотно сжатых губ к посмурневшей переносице. Когда Сяо Юй, словно ветер, спешно пролетал мимо Чжоу Вэй, все его тело окутывал зловещий серый туман: внутри юноши зарождался первый летний дождь.

А за день до выпускных экзаменов наконец-то разразился настоящий ливень.

Он хлестал еще три дня и три ночи, превратив улицу в затопленное русло реки, по которой дрейфовало несметное количество разноцветных зонтиков. Друг за дружкой они медленно плыли по течению пятнистым потоком, втекая в пустующие экзаменационные залы. Зонтики не могли полностью скрыть хмурые лица школьников и их родителей. Друг за другом гудели клаксоны, жалуясь на большое скопление людей и на их медлительность. Проезжая, машины, словно в отместку, поднимали волны брызг, и те, кто был под зонтиками, снова принимались браниться.

– Каждый раз, когда наступает пора выпускных экзаменов, идет дождь. Небу, видимо, тоже нужно испытать бедных детишек, – со вздохом посетовал на высшие силы один бывалый человек, стоявший на обочине дороги.

Чэнь Сянлань же, напротив, воспрянула духом:

– Встреча с водой – к удаче, это хороший знак.

Она облекла случившееся в форму поговорки, чтобы привлечь фортуну на свою сторону. К этому предсказанию добавилось число сто, выложенное из палочки ютяо[73] и двух баоцзы.

– Получишь сто баллов по каждому предмету, – вынесла вердикт Чэнь Сянлань, после чего скрутила и подожгла три палочки благовоний напротив фарфоровой статуэтки одного бодхисаттвы, привезенной из буддийского храма в горах, и забормотала молитвы.

Чжоу Вэй решила не напоминать матери, что идеальный результат равен ста пятидесяти баллам. Слишком уж дурное предзнаменование, в котором Чэнь Сянлань могла углядеть предвестник несчастья. Лучше не делать ничего такого, что грозит принести неудачу. Хорошая девочка Чжоу Вэй послушно съела приготовленный амулет.

– Воды много не пей, в туалет меньше бегать будешь.

Без соевого молока баоцзы и ютяо еле проходили в горло, словно она жевала пепел от возжигания благовоний, но сам ритуал был настолько совершенным, что даже Будда не смог бы найти в нем изъянов.

Выйдя из дома, Чжоу Вэй увидела серебристо-серый седан, припаркованный у подъезда. Она уже хотела было обойти его, как вдруг Чэнь Сянлань поймала ее за руку. Стекло автомобиля опустилось, и в проеме окна показалось мужское лицо. Чжоу Вэй сразу узнала его: пузатый Будай-хэшан[74] с другой стороны улицы.

– Простите за лишние хлопоты, Лао[75] Чжун.

– Да ладно вам распинаться, садитесь скорее! Не стойте столбом, пробки просто жуткие!

Мать и дочь, поддерживая друг дружку, словно парочка неуклюжих утопающих, ухватились за протянутую соломинку, пусть и грубовато предложенную, и полезли внутрь салона. Однако зонтик никак не хотел складываться, намертво застопорившись на последнем фиксаторе.

– Хорош с ним возиться, затолкайте внутрь как есть.

Чжоу Вэй все еще упрямо пыталась сложить зонтик, но Чэнь Сянлань сперва затащила в машину его, а потом и дочь, после чего хлопнула дверью, словно снаружи их едва не сцапало привидение.

– Кошмар, такси сегодня не поймаешь.

– И не говорите. Но ничего не поделаешь, иначе я не стала бы вас беспокоить. Мой старший брат уехал в командировку, а на младших совсем надежды нет.

– Пустяки, я все равно был свободен.

Слишком уж вежливо. Обмен репликами казался настолько выверенным, что создавалось ощущение, будто собеседники репетировали этот диалог не один раз. Но где и когда проходили репетиции? Может, существовала некая тайная сцена, где они напряженно готовили актерский этюд из неведомого репертуара, пока Чжоу Вэй видела сны, укрывшись одеялом, или отчаянно барахталась в океане знаний, преодолевая трудности учебы? А может, спектакль давно начался, но ее не приглашали в зал. Так почему же впустили сейчас? «Ничего не поделать». Слова Чэнь Сянлань, которые звучали в голове Чжоу Вэй уже несколько минут, теперь вырвались наружу в роли ответа: «Небу нужен дождь, женщине нужен муж». Древние предельно ясно говорили об этом, и Чжоу Вэй была далеко не единственной, кто оказался в такой ситуации.

Ливень был таким сильным, что мир снаружи размывался, теряя очертания. Чжоу Вэй могла лишь разглядывать салон автомобиля: тугие, точно мускулы на мужском торсе, кожаные спинки сидений, позолоченная подвеска с надписью «Мир – это благословение», болтающаяся под зеркалом заднего вида, наполовину вылезшая из коробки бумажная салфетка, которая легонько покачивалась в такт машине, неподвижные пальцы мужчины на руле, когда автомобиль остановился на светофоре (на безымянном пальце, как и ожидалось, пусто), икры Чэнь Сянлань, обтянутые шелковыми чулками (несколько капелек полузасохшей грязи на них напоминали модный узор в горошек), опрокинутый набок зонтик у ног матери, мокрые лепестки которого слиплись между собой, а под ними скопилась лужа. Чжоу Вэй тихонько подвинула ногу и незаметно постаралась размазать влагу, надеясь расширить поверхность и ускорить высыхание, но не учла, что слякоть с подошвы смешается с водой и образует грязное пятно.

Такое же пятно расплылось на бланке ответов, точно капля чернил с кончика ручки. Оно было овальной формы, размером с ноготь, а по периметру щерились в оскале зубья, медленно вгрызаясь в окружающий их картон. Пятно прогрызало одну ячейку ответов за другой, и четверть из них уже окрасилась в черный. Оно стремилось к тому, чтобы оставшиеся три четверти ячеек тоже потемнели. Но ведь нет никакого смысла, если черным будет все. Полностью черный бланк ответов эквивалентен чистому листу. Неужели диалектика не ясна? Проще говоря, все, что достигает предела, обращается в свою противоположность. За процветанием следует упадок, а слишком жадный человек подобен змее, пытающейся проглотить слона. Встревоженная Чжоу Вэй хотела поскорее промокнуть туалетной бумагой беспрестанно расширяющуюся чернильную кляксу, вот только в ящике ничего не было, кроме пластикового пенала. Куда же пропала бумага? На парте ничего не было, соседние тоже пустовали. Она была одна в аудитории. Чернила уже заполонили бол́ьшую часть листка с ответами и подбирались к номеру бланка и ее имени…

Чжоу Вэй затруднялась сказать, был ли то кусочек сна, или она сама посреди ночи выдумала эту сценку. Вымысел и сон, скрытые за черной мембраной зеркала, так или иначе отражают реальность. Теория перекладывания ответственности, которая пытается обобщить связь между реальным и иллюзорным мирами, основана исключительно на грубом принципе зеркального отражения. При мысли об этом Чжоу Вэй презрительно фыркнула: ей казалось, что недавний сон не имел никакой связи с тем, что в итоге произошло дальше. Но Чэнь Сянлань во всем видела предзнаменования.

В день объявления результатов стационарный телефон в доме Чжоу Вэй звонил почти не переставая. Сперва ее старший дядя «выразил обеспокоенность», потом жена младшего дяди «услышала, что результаты уже объявили». Дальше позвонила ее туговатая на ухо бабушка. Чэнь Сянлань чуть ли не кричала в трубку, хотя ее вопль шел от чистого сердца:

– Не идеально, не на ее обычном уровне… Да не злюсь я, что толку злиться?

Но она злилась. Повесив трубку, мать плюхнулась на диван так резко, что ее едва не стошнило. Потом она встала, и столы со стульями освобождали ей дорогу с нарочитым грохотом, чтобы его услышала главная виновница из своей спальни. Немного погодя телефон снова зазвонил, и назойливое эхо его трели опять прокатилось по квартире. Чэнь Сянлань вышла из кухни, раздраженно размахивая руками.

– Кому так не терпится сунуть нос в чужие дела, а? Звонят и звонят, целое утро телефон разрывают. Могли бы и о результатах собственных детей побеспокоиться! – Но в трубку она сказала уже нормальным голосом: – Да, сдала. Ну так, средненько, не очень хорошо. Какой уж там престижный вуз! Ни в один из них она точно не прошла, даже не с самым высоким проходным баллом. Я недовольна. Понятно, что по аттестату ни Пекинский университет, ни университет Цинхуа ей не светит, но хотя бы в десятку лучших вузов страны она ведь могла бы попасть. Когда они писали что первый, что второй пробный текст, результаты у нее были одни из лучших. Те, кто тогда справился хуже нее, в итоге проходят в Фуданьский университет! – Не было слышно, что сказал ей собеседник, но Чэнь Сянлань вдруг резко подскочила с дивана: – Какая еще ошибка! Такие плохие результаты – это… это…

Чжоу Вэй поняла, какое слово хотела, но не смогла произнести в трубку Чэнь Сянлань: «месть». Она не раз прибегала к нему в личных разговорах, чтобы охарактеризовать им поступки дочери:

– Ты просто делаешь всё мне в отместку. И мне жизнь портишь, и свое будущее поганишь.

Вскоре Чэнь Сянлань стала жаловаться на бессонницу. Однажды Чжоу Вэй услышала, как мать, запершись в своей спальне, говорит с кем-то по телефону. Тайну хранила дверь, запертая на щеколду, и лишь обрывки фраз просачивались сквозь щель:

– Полное разочарование… Я растила ее в одиночку… Уже начала подыскивать институт… Финансы? Глупости: девушкам стоит изучать более практичные предметы… Это моя вина: не стоило просить тебя подвезти нас. Да, понимаю, что это просто глупое стечение обстоятельств, но она определенно встревожилась. Я собиралась сказать ей после выпускных экзаменов, а теперь все пошло прахом.

Кто-то другой теперь собирал горькие слезы Чэнь Сянлань вместо Чжоу Вэй. Черпак за черпаком, кувшин за кувшином, они с плеском лились в черную кадушку ночи, темную, как круглый затылок, за которым виднелось уже знакомое лицо пузатого водителя. Как и в прошлый раз в машине, он со спокойствием благодетеля терпеливо принял реплики Чэнь Сянлань, как хорошие, так и плохие. Толстобрюхий Будай-хэшан ворвался в их жизнь не затем, чтобы спасти все сущее: он был призван помочь одной-единственной разочарованной одинокой немолодой женщине. По ночам он, борясь со сном, выслушивал приливы ее сожаления, волну за волной, каждая из которых походила на предыдущую только тем, что была такой же влажной и соленой от вожделения и горечи. Прозревшая Русалочка достигла среднего возраста, и обвинения, звучавшие в ее голосе, приняли форму бурлящей вокруг морской пены. А Чжоу Вэй, иссохшей рыбешкой лежавшая на песчаном берегу неудач, была выброшена на отмель той же самой пеной.