Чжоу Вэй гребла обеими руками в недавно построенном для старшей школы бассейне, рассекая полупрозрачные голубые волны. Над ней был высокий купол крыши, похожий на выгнутый хребет гигантского кита. Вывеска с именем мецената, выкованная из латуни, пропиталась брызжущим солнечным светом и отливала медным блеском. Словно тонкая паутинка растяжек, что бесшумно расползается по бедрам и ягодицам в период бурного роста, по бледному кафелю пробегала мерцающая рябь от воды. Чжоу Вэй и Се Ижань плавали из одного конца бассейна в другой, будто две сытые и ленивые пестрые тропические рыбки. Разноцветные купальники плотно облегали их тела, будто выросшая за лето вторая кожа. Холодные, гладкие, без лишних деталей, они очерчивали постепенно увеличивающиеся изгибы девушек. Проходя вдоль бортика, подруги всегда собирали подозрительные взгляды, которые скользили по их телам, словно детекторы, в попытке отыскать что-то на обнаженной коже.
Эти взгляды, как наросты, покрывающие ее тело по мере перехода во взрослый мир, напоминали Чжоу Вэй, что она меняется. Она вовсе не испытывала отвращения к переменам, но ее трясло от того, какими медленными они были. Словно чешуйки, которые надо сбрасывать одну за другой, или как тяжелый процесс линьки куколки в замедленной съемке, когда перед рождением нового нужно пережить период мучительной уязвимости. На протяжении нескольких лет Чжоу Вэй превращалась в бабочку. Как только наступала ночь, она начинала летать над своей кроватью. В своих серых, круглый год окутанных туманом снах она без усилий парила над крышами домов разной высоты, то проносясь мимо пораженных катарактой окон, то ныряя в густую гриву зарослей леса. Конечно, чаще всего она бесцельно планировала над покрытой густым смогом пустошью, точно случайно брошенный землянами после апокалипсиса летательный аппарат. Под конец Чжоу Вэй неизменно падала на кровать в паническом ощущении невесомости, жалкая, словно выброшенная беспощадными волнами на берег рыба: рот, которым она жадно заглатывала воздух, то открывался, то закрывался даже в полусне. В то же время тело Чжоу Вэй начало вытягиваться, как побег бамбука: пробив барьер в метр шестьдесят, она стремительно преодолела планку в метр шестьдесят пять и наконец затормозила у рубежа в метр семьдесят. По мнению учителя, который вел у них уроки физиологической гигиены, всему виной были ее беспрестанные ночные полеты, которые непременно заканчивались падениями. Поезд из костей мчался сквозь ночь, и Чжоу Вэй изо всех сил пыталась удержаться за стенки вагонов, но инерция всегда выбрасывала ее из мира снов. Точно так же были выброшены штаны, едва доходившие до щиколоток, футболки, готовые от натуги лопнуть на спине, и лифчики, которые отказывались на ней застегиваться. Единственным предметом гардероба, не подвергшимся депортации, была обувь. Стопа дошла до тридцать седьмого размера и наотрез отказалась двигаться дальше: видимо, заслуга Чэнь Сянлань, которая даже к сорока годам носила тридцать шестой размер. Как бы то ни было, Чжоу Вэй удалось на полсантиметра приблизиться к крохотным следам своей матери.
– У тебя нога больше, значит, и уйти ты сможешь дальше моего. Я поплатилась за свои маленькие ножки и навеки застряла в этом захолустье.
У Чэнь Сянлань существовала теория о взаимосвязи уровня жизни человека с размером его обуви. По ее логике, человек с сороковым размером легко мог вырваться за пределы земного шара и устремиться на Марс. Чжоу Вэй никогда не спорила с этим утверждением, считая его одним из немногочисленных благословений, дарованных ей Чэнь Сянлань, даже если оно сопровождалось чередой испытаний.
– Я знаю, рано или поздно ты сбежишь, как твой придурок-отец, и я останусь тут совсем одна. Не надо обо мне беспокоиться. Как состарюсь, перееду в дом престарелых. Там сейчас такие прекрасные условия и всегда есть с кем поболтать. Просто сделаю вид, что тебя никогда не было в моей жизни.
Чэнь Сянлань годами прибегала к этой коварной тактике. Если ей удавалось обдурить дочь и загнать в ловушку, она, заливаясь слезами, разражалась потоком ругательств, обвиняя Чжоу Вэй в неверности и непочтительности, а затем искренне сокрушалась над своей несчастной судьбой. К девятому месяцу беременности у нее был такой огромный живот, что из-за него не было видно ног. И с этим животом ей надо было проходить больше десяти километров по горной дороге до сельской электростанции. Когда у нее отошли воды, она на коленях приползла к порогу соседей, чтобы попросить у них помощи. А еще упоминались мучительно долгий период ухода за ребенком, когда день поменялся местами с ночью, и молоко из плоти и крови матери, а также недуги, вскарабкавшиеся на спину Чэнь Сянлань в первый месяц после родов.
– У меня всегда болит голова, когда идет дождь, потому что в это же время дует ветер.
Ветер дул больше десяти лет не переставая, выдув из Чжоу Вэй дылду ростом в метр семьдесят, с тридцать седьмым размером ноги, которого бы хватило, чтобы дойти до другого конца света.
Чэнь Сянлань внезапно заявила:
– Ты же была такой паинькой в детстве. Я показывала тебе на нос, ты говорила «носик»; я показывала на глаза, ты говорила «глазки».
Она вспоминала игру, которую Чжоу Вэй давным-давно позабыла. Говорят, люди не способны сохранять воспоминания о том, что происходило с ними до трехлетнего возраста, но Чэнь Сянлань твердо верила, что для них, как для матери и дочери, это было лучшее время. Но что-то, должно быть, пошло наперекосяк, и результат вышел не таким, как ожидалось. Чэнь Сянлань не понимала, почему после всех ее лишений и безмолвных страданий дочь, которую она беззаветно растила, в итоге превратилась в ее врага. А Чжоу Вэй не понимала, почему, когда она скрупулезно, осторожно и с непреклонной решимостью приближалась к идеалам, установленным матерью, та постоянно сбивала ее с пути в самый последний момент, хотя успех уже был так близок. Липкие слезы ручьями стекали по лицу Чэнь Сянлань, западая в выдолбленные годами складки морщин и разливаясь по коже сетью рек. В ходе этих внезапных ливней Чжоу Вэй была вынуждена притворяться промокшей до нитки собачонкой, которая пытается вымолить затишье среди бури такими же влажными от слез глазами, тихим дружелюбным тявканьем и генами преданности, которые должны были присутствовать у нее с самого рождения. Однако за время сезона дождей вражда матери и дочери незаметно, но упорно крепчала. Чжоу Вэй презирала Чэнь Сянлань за то, что та считала слезы действенными. Когда исчез Чжоу Вэйхуа, мать наверняка постоянно плакала безо всякого толку, но совершенно не усвоила урок и в точности повторила ту же ошибку со своей дочерью. Набор хромосом – двусторонний диск Чжоу Вэй, где на одной стороне записаны приятные народные песни невинной и послушной доченьки, но стоит перевернуть диск на другую сторону, как они превращаются в бунтарское гитарное соло непокорного отрока, наследника хладнокровных генов Чжоу Вэйхуа. И Чэнь Сянлань плакала перед дочерью как ребенок, считая, что ее личность подло вытеснена отцовской.
Поэтому в итоге ребенок научился играть роль взрослого.
Первая влюбленность Чжоу Вэй (но не первая любовь, ведь она упрямо считала, что та принадлежит Хэ Фану в белой рубашке) случилась ранней осенью в одиннадцатом классе. На прогулке один парень в очках, Сяо Юй, сунул ее руку себе в карман. Они научились держаться за руки, пряча их под толстой хлопчатобумажной подкладкой. Их пальцы переплетались между собой с той же точностью, с которой шипы входят в гнезда. Сяо Юй был бледным и худощавым, а его пальцы – гладкими и ледяными, словно коленца бамбука, просушенные после дождя. Чжоу Вэй была тронута самим этим неожиданным жестом, как будто впервые погладила мягкое пузико щенка: мир приоткрыл ей часть своей тайной сущности, замершей в ожидании прикосновения.
Нежное мясо моллюска, скрытое под твердой оболочкой. Жемчужина под названием «любовь», в два счета выскользнувшая из раковины, – белоснежное филигранное зернышко, которое Сяо Юй выловил из моря повседневности и вложил в ладонь Чжоу Вэй. Ей следовало расчувствоваться, но ее сердце было подобно разряженному пульту дистанционного управления, и она ощущала только пустоту. Пылкие повторяющиеся признания в любви проносились мимо ее ушей, точно гудки автомобилей, вызывая только приступы нервной дрожи, которые перерастали в глухое раздражение от их торжественности, их искренности, словно в мире нет ничего более естественного и правильного, чем любовь. В такие моменты Чжоу Вэй становилась похожа на глухонемого, неспособного читать по губам, или на слепца посреди пестрого буйства весны. Когда она пыталась подражать этой искренности, выходило до смешного убого, словно это были вообще не ее слова, и Чжоу Вэй без малейшего удивления поняла: у нее попросту нет таких крепких и здоровых ног, чтобы без остановки мчаться по беговой дорожке любви. Но именно этот недостаток заставлял ее патологически нуждаться в звуках, красках, жестах любви. Ей было катастрофически необходимо, чтобы Сяо Юй выплескивал на нее свои чувства, как выливают помои из ведра, которые нельзя оставить на ночь. Речь шла не только о любви: в их несовершенные угловатые чувства Сяо Юй умело вплетал и вечность. Например, к пожеланию спокойной ночи он добавлял «навеки люблю тебя», а на рождественскую открытку приклеил стикер в виде сердечка с надписью «вместе навсегда». Владелец магазинчика бижутерии за пределами школы продал ему парные кулоны: длинная цепочка букв, складывающихся в слово «forever», обвивалась вокруг шеи Чжоу Вэй холодной лентой Мебиуса, бесконечно повторяющей клятву любви. Но сама она не могла сказать «люблю» и была способна только облизнуть пересохшие губы и пробормотать вежливое «спасибо». Кроме «спасибо» у нее не находилось других слов. Так продолжалось почти до самого выпускного, когда Сяо Юй сказал ей «прощай», и только тогда Чжоу Вэй обрела равновесие, подобное тщательно подобранной рифме.
Простая история первой любви: если оставить в ней самую суть, отбросив слащавые подробности, получится лишь несколько разрозненных осколков, отражающих неидеальный сюжет.
Они целовались в школьной художественной мастерской на седьмом этаже в окружении полузасохших тюбиков краски и растянувшихся на мольбертах белых холстов. Стоявший неподалеку бюст из грубовато обтесанного мрамора безучастно наблюдал за юной парой. Опасаясь встретиться взглядами после поцелуя, они долго не отрывались друг от друга, пока губы, наполнившиеся кровью, не распухали от трения, и только тогда оба чересчур резко отворачивались, бросая взгляд на кривой эскиз черепа на одном из холстов или погружая кончики пальцев в густую краску, чтобы вернуться с небес на землю. Чжоу Вэй помнила, как в этот момент надулась занавеска, до отвала накормленная ветром, и превратилась в громадное белое яйцо, выросшее на стене. Из его скорлупы точно собиралось что-то вырваться, но тут снова вмешался ветер и полностью сдул яйцо, отчего Чжоу Вэй стало грустно. Тогда же она снова превратилась в чувствительную и меланхоличную девочку-подростка, не желавшую игнорировать мимолетные обманчивые детали. Ей нравилось смотреть, как краснеют мочки ушей Сяо Юя, когда он смущается, нравилось разглядывать тонкие прожилки сосудов у него на щеках, расходящиеся по коже, словно стебельки растений. Возлюбленный выглядел почти прозрачным, почти исчезнувшим. За это она прощала ему многое. Иногда Чжоу Вэй даже хотелось, чтобы он вел себя с ней более развязно, но Сяо Юй всегда оставался сдержанным: так он надеялся скрыть свою неопытность и волнение при первом в жизни столкновении с чужим телом. Из-за этого его движения часто не вязались друг с другом: они были то грубоватыми, то нежными. Сяо Юй словно торопился войти в лабиринт, но, оказавшись внутри, злился на его сложность.
На самом деле ему не было никакой нужды злиться. Прошло совсем немного времени, и он стал важно ступать по проходам лабиринта, точно его хозяин. Он досконально знал каждый поворот и каждую кнопку и с властным спокойствием отдавал приказы, прямо как двоюродная сестра Чжоу Вэй. Конечно, кузина была гением-самоучкой, на подсознательном уровне понимающим, как манипулировать телом и желаниями. Сяо Юй стал ее наследником, прилежным учеником, упорно идущим к своей цели по заранее выстроенному в голове порядку: от трепещущих пальцев до слегка подрагивающих в ожидании губ, а после вдоль прогнувшейся поясницы до выпяченной груди. Он твердо двигался по проложенному маршруту, словно турист с путеводителем. В будущем Сяо Юя ожидало еще множество лабиринтов, за одной взятой вершиной маячила другая: мир игры-платформера только-только начал загружаться.
Полностью загрузившийся мир прятался в спальне Чжоу Вэй. Добрый Аноним, с которым она свела знакомство в одном онлайн-закутке, прислал ей полное собрание фильмов Ай Иидзимы[56]. Тогда ее имя еще не ассоциировалось с инди-кинематографом. За Ай Иидзимой последовали и другие, их имена выстраивались в цепочку, точно длинная процессия миссионеров с Востока, чьи фарфоровые лица были напечатаны на дешевых плакатах, развешенных в храме женской красоты подобно ликам великомучениц, освящающих паству.
На самом деле Землю уже давно многажды обмотала импортная видеопленка, и ее было так много, что она преодолела силу гравитации и вырывалась за пределы Солнечной системы и Млечного Пути, где и будет парить в невесомости на просторах Вселенной, как космический мусор, пока не упадет на неизвестную планету за миллиарды световых лет отсюда, где ее подберут, просмотрят и исследуют иные существа, как материалы для постижения нашей цивилизации. Чем и занималась Чжоу Вэй, сидя перед компьютером.
На летних каникулах после одиннадцатого класса Сяо Юй должен был отправиться на учебу за город, и за день до поездки он пригласил Чжоу Вэй позависать у себя дома. Сначала они просто сидели: она на кровати, он за компьютерным столом. Через заведомо задернутые шторы просачивался послеполуденный свет. Процеженный через ткань занавесок, он принимал полупрозрачный темно-желтый оттенок, пропитывая своим заревом неподвижные фигуры Сяо Юя и Чжоу Вэй. Пол превратился в мольберт, на котором раскинулся эскиз теней, собранный из светлых и темных линий. Потом шторы из белых стали голубыми, голубой цвет перебрался с подоконника на односпальную кровать, и на ней появились голубое одеяло, голубая простыня и голубая подушка. Одетый в голубую футболку Сяо Юй казался отголоском прерванного сна прошлой ночи, выплывшим из кровати. Он сидел перед голубым экраном компьютера, склонив голову в поисках фильма, который можно посмотреть вдвоем, и тогда больше не придется думать, куда направить взгляд. В итоге Сяо Юй выбрал фильм под названием «Пустая комната», аннотация которого коротко сообщала: «Проникновенная любовь». Однако Чжоу Вэй притянула к постели не любовь, а дремота. Сонливость лениво и неторопливо вылезла из кровати главной героини на экране и заползла на веки Чжоу Вэй. Спустя множество лет вновь проявились последствия принудительного послеобеденного сна, навязываемого матерью, и Чжоу Вэй, рухнув в голубое хлопчатобумажное море, почти сразу же провалилась в объятия Морфея. Ее сон был заполнен тенями, напоминавшими рисовую солому; подступавший жар пробуждал беспомощное томительное беспокойство. Когда она уже находилась на самом пороге сна, подавленная дрожь выдернула ее из забытья. На шее едва ощущалась горячая влага, будто ее только что облизал щенок. Она слышала голос Сяо Юя, но решила переждать, оставшись неподвижной. А Сяо Юй, точно призрак, скользнул к окну и распахнул его, позволяя ветру рассеять искусственно созданный жар, а потом тихонько юркнул в ванную. Грохот водопроводных труб был таким же, как и в ту ночь, когда судно из башмаков нанесло визит Чэнь Сянлань, в этом Чжоу Вэй не сомневалась, но продолжала лежать без движения, пока Сяо Юй не вернулся в комнату и не принялся виновато стучать по клавишам. Только тогда она чересчур усердно протерла глаза, словно пробудилась после затяжного дневного сна.
– Фильм закончился?
Сяо Юй кивнул, не оборачиваясь.
– Интересный был?
Он снова кивнул, по-прежнему не оборачиваясь.
Какое-то время Чжоу Вэй питала слабость к актерам с посредственной игрой. Замечая их неловкие огрехи, она чувствовала родство с ними.
Однажды, когда сбежавшие с вечерних занятий по самоподготовке Чжоу Вэй и Се Ижань гуляли под ручку, они столкнулись с незнакомым мужчиной, который так же под ручку шел с Чэнь Сянлань. Они так и замерли друг напротив друга: первая пара с левой стороны улицы, вторая – с правой, каждая по своей причине, точно два финиковых дерева у Лу Синя[57]. В былые дни Чэнь Сянлань уже на всех парах неслась бы через улицу, словно грузовик, у которого отказали тормоза, с гневным криком, выдавленным из клаксона голосовых связок, чтобы утащить с собой в могилу неблагодарную дочь, посмевшую прогулять уроки. Но сейчас кое-что было иначе: мать словно обо что-то споткнулась. Нет, зацепилась рукой. Крепкие мужские ладони сдерживали клокотавшую внутри Чэнь Сянлань ярость, вынуждая ее временно хранить самообладание. Затем она отбросила его руку, будто браслет, который хотела, но не могла купить, и, дождавшись, когда красный свет сменится зеленым, размеренным шагом подошла к дочери.
– Почему ты здесь? Вечерние занятия отменили?
– Да, нас с них отпустили.
Однако нахмуренные брови и плотно сжатые в ниточку губы выдавали смятение Чэнь Сянлань.
– Тогда чего домой не пошла, а тут слоняешься?
«А ты разве не слоняешься? Еще и с каким-то непонятным мужиком, у которого рубашка поло топорщится на таком огромном и круглом пузе, какое бывает только на восьмом месяце. Может, беременному через дорогу помогаешь перейти?..»
Чжоу Вэй переваривала свой дерзкий ответ до тех пор, пока он с урчанием окончательно не растворился внутри под напором слабости, когда она искоса взглянула на мужчину. Се Ижань, годами постигавшая житейские премудрости в стенах своего дома, умело спасла положение:
– Тетя Чэнь, это я попросила Чжоу Вэй пойти со мной, чтобы купить рабочую тетрадь. Мы уже скоро пойдем по домам.
Путь отступления был подготовлен, и Чэнь Сянлань великодушно решила ступить на него первой:
– Иди, Чжоу Вэй, у меня еще тут дела, я буду попозже. – С этими словами она ласково поправила выбившуюся прядь волос дочери, но одновременно бросила на нее свирепый взгляд, который другие видеть не могли.
Чжоу Вэй наконец поняла, откуда растут ноги у ее никудышных актерских навыков. Праведная личина Чэнь Сянлань держалась на честном слове, но ей по-прежнему хотелось напустить на себя грозный вид. По возвращении домой мать швырнула Чжоу Вэй в лицо свои туфли на шпильках вместе с вызовом:
– Ждешь объяснений? А давай-ка лучше ты сама подумаешь, как передо мной объясниться!
Прикинувшись, что ничего не поняла, Чжоу Вэй, однако, сочла слова матери разумными, и на сей раз скандал раздуть не удалось. Уже к ночи инцидент позабылся: обе решили перевернуть страницу, как переворачивали одеяло на следующее утро. Никто не стал требовать никаких подробностей, будто бы ничего не произошло. Они продолжали есть, ходить в школу и на работу, смотреть телевизор, спать и ругаться по пустякам. Слон посреди комнаты, которого упорно не замечали, уже потерял всякое терпение. Он устал ждать, прямо как мошенник, повстречавший неподатливую жертву, а потому вскоре сбежал, унеся с собой обиду, злость и разочарование.
«Я считаю себя кривым деревом, поэтому восхищаюсь прямыми деревьями»[58].
Чжоу Вэй тоже была кривым деревом: ее поведение, мораль и систему ценностей напрочь перекосило вслед за покривившейся душой. Но она отличалась от процитированного поэта. Зимой голый серебристый тополь, росший около ее дома, выглядел как часовой на своем посту. Проходя мимо него с тяжелым рюкзаком на спине, она частенько пинала дерево по застывшему несгибаемому стволу. Иногда удавалось сбить несколько обиженных сухих листьев, но в большинстве случаев ей доставалась лишь тупая боль в середине ступни. Точно так же Чжоу Вэй не могла прямо заявить Сяо Юю о любви и потому изощрялась в капризах, всячески докучая ему: то требовала лепешек с кунжутом из ларька за воротами школы, то хотела соевого молока без сахара из буфета, а после, покусывая соломинку, равнодушно смотрела на раскрасневшееся от мороза лицо юноши. Красный – это цвет сердечной теплоты, но бессердечная Чжоу Вэй потребляла заботу ради забавы, словно истирая о бумагу новый, только что купленный ластик, пока от него ничего не останется.
По правде говоря, если вглядеться в прямые прожилки на стволе серебристого тополя, можно было заметить, что каждая из них кривая и глубокая, точно складки морщин, хотя издалека кора казалась гладкой. Но Чжоу Вэй не желала копать глубоко: она не пыталась исследовать загадочное прошлое незнакомца, встреченного рядом с матерью, не погружалась в поиски хозяина судна из башмаков, не допрашивала Чэнь Сянлань о ее ночных делах. После того как ей исполнилось десять, она больше не пыталась расспросить о том, кем был Чжоу Вэйхуа и где он сейчас. Прямо как говорил о ней учитель математики: «Умная, но безынициативная». Она предпочитала не обращать ни на что внимания. Ей нравилось лежать на дне водоема и наблюдать за мимолетными проблесками на его поверхности. Чжоу Вэй не знала, способно ли расстояние породить нечто прекрасное, но в те дни, когда Сяо Юй уезжал, их отношения становились лучше некуда.
В эти дни они поддерживали теплые чувства путем долгих телефонных разговоров. Когда ее пальцы машинально теребили скрученный в спираль провод, Чжоу Вэй представляла себя женой, которая стоит на кухне и помешивает суп в нежном ожидании припозднившегося с работы мужа. Сяо Юй рассказывал ей о своих приключениях в далеких краях: как промчался на роскошном автобусе по проспекту Чанъань[59], где дорога шире иных площадей, а покрытые пылью люди на обочине напоминают семена кунжута. Как на курсах вспыльчивый, будто Караваджо, преподаватель масляной живописи каждый раз заходит в мастерскую с бутылкой красного вина. Преподаватель говорил, что искусство призвано высвобождать характеры, а ученики считали его непризнанным гением. Студенты рисовали дни напролет, быстро заработав себе фасциит на руках. Эскизы, акварель, масло… Одежда, которую Сяо Юй менял ежедневно, была такой пестрой, будто ее вместе с хозяином постоянно избивали до синяков и крови. Но у юноши совершенно не было сил дать отпор, и он просто валился навзничь на кровать почти без сознания. Носки его соседей по комнате затвердели, превратившись в скульптуры и образовав маленькую выставку современного искусства у изножья кроватей. Наконец в выходной они вчетвером или впятером отправились в знаменитую художественную галерею. В выставочном зале было холодно, как в морге, а около дюжины одиноких инсталляций напоминали облитые воском гладкие трупы. Когда сокурсники оглядели их со всех сторон, предводитель их компании заключил, что они абсолютно безжизненны, а потом заявил, что отправит свои работы в музей «Метрополитен» в США. После нескольких минут насмешек и язвительных замечаний Сяо Юй на другом конце провода вдруг умолк. В пустоте, оставшейся после эмоциональной разрядки, его тон стал неловким и застенчивым:
– Тоска зеленая?
Возможно, он неправильно понимал значение слова «тоска». Вот что ему сказала бы на это Чжоу Вэй.
Тоска – это когда день разрывают острые зубья звонка будильника, и еще десять минут после нажатия кнопки у тебя звенит в ушах, будто при повторных толчках после землетрясения. Под этот грохот ты наскоро чистишь зубы, умываешься, натягиваешь башмаки и пальто, выползаешь на улицу из квартиры, словно из тесного окопа. Сама улица и небо над ней такие же мрачные, как и лицо хозяйки закусочной, в заведении которой сидят несколько посетителей, молча и угрюмо поедающие лапшу с таким видом, будто поглощают последний обед перед казнью. Ну а потом во время долгого утреннего чтения запах зеленого лука и чеснока поднимается из то открывающихся, то закрывающихся ртов, перемешиваясь с булькающим эхом рассказов о Сюнь-цзы[60], инверсией, историческими значениями и съездами, которые кипят в одном котле, точно каша. Лица одноклассников под флуоресцентными лампами белые, как замоченные рисовые зерна. «Впитывайте знания, как губка». Ученики разбухают и раздуваются в океане знаний, премудрости забиваются в их поры, вызывая зудящие болезненные прыщи. «Погодите, пока они созреют, и уж тогда их можно будет выдавить». Несозревшим приходилось терпеть и дожидаться того момента, который будет завернут в обертку бесчисленных эпитетов вроде «сияющий рассвет», «заря просвещения» или «последняя битва». До того дня им следовало терпеливо сносить горечь учебы, ощущая ее каждым вкусовым рецептором на языке, и уже потом класть сверху кусочек сахара. Поэтому они могли лишь тащить за собой собственные тяжелые тела, изо всех сил стараясь удержаться на плаву, пытаясь не захлебнуться в соленом от пота и влажном, как их мечты, океане знаний. Но Чжоу Вэй постоянно не хватало воздуха. Предки привязывали себя веревкой за волосы к потолочным балкам[61], однако веревка Чжоу Вэй была затянута у нее на шее. Она могла на краткий миг всплыть на поверхность и глотнуть воздуха, только уцепившись за деревянную доску, посланную ей издалека Сяо Юем. Они были словно Джек и Роза, спасшиеся с «Титаника». Вот только Джек уже отправился в плавание на другом корабле. Однако Роза все же решила дождаться его хотя бы потому, что Сяо Юй был так же хорош собой, как и Джек. В этом отношении Чжоу Вэй полностью унаследовала гены матери.
Чжоу Вэйхуа действительно был красивым мужчиной. Зажатая под стеклом фотография служила тому прямым доказательством, равно как и показания ряда свидетелей.
Свидетель номер один, третья тетя:
– Когда он впервые зашел к нам домой, мама сказала, что он чересчур смазливый и вообще выглядит ненадежным.
Свидетель номер два, бабушка:
– Я ведь оказалась права? Старших не послушаешь – впросак попадешь.
Свидетель номер три, тетя Чжан, давняя подруга Чэнь Сянлань, лузгавшая семечки:
– Он тогда был красавчиком, ничего не скажешь. Похож на какую-то знаменитость… – Она наклонила голову, словно высвобождая из нее былое. Когда червячок памяти медленно выполз из слухового прохода и укусил тетю Чжан, она коротко вскрикнула, заставив всех обернуться к ней: – Ох! Да он был вылитый Леон Лай! Ну тот, из «Сладкой, как мед»[62]!
Свидетель номер четыре, Чэнь Сянлань, преподавшая единственной дочери горький урок:
– Когда будешь выбирать себе парня, не смотри только на внешность.
Во время зимних каникул в выпускном классе младшая тетя Чжоу Вэй, доселе не имевшая определенного места жительства, наконец-то вернулась домой, прихватив с собой жениха. Вся семья отправилась в горы, чтобы собраться за одним столом и поесть деревенской еды. После трапезы девушки остались посидеть в гостиной у очага, чтобы поболтать. Чэнь Сянлань, будучи ответственной и совестливой сестрицей, без обиняков выложила свой устный кодекс, подчерпнутый из опыта, нажитого за полжизни.
– Молодежь, когда будете искать себе пару, не смотрите только на его внешность. Прежде всего определите, что́ он может вам предложить: купит ли дом и машину, подарит ли приличный подарок невесте на свадьбу. В общем, позаботится, чтобы другие не смотрели на вас свысока и не пренебрегали вами. Я сама когда-то сглупила…
Слова Чэнь Сянлань скользили туда-сюда по бетонной стене, похожей на наждачную бумагу, вызывая зуд в ушах Чжоу Вэй. Сунув руки в карманы, она вышла из гостиной и столкнулась со своим будущим дядей, сидевшим в соседней комнате. В комнате не было звукоизоляции, и потому обрывки слов Чэнь Сянлань потрескивали в холодном воздухе, как мелкие искры. Будущий дядя неловко улыбался, допивая чай. Когда он почти осушил кружку, его словно осенило, и он бросил взгляд на Чжоу Вэй, которая от скуки крутила пальцы. Наконец мужчина все же смог отыскать подходящую тему для разговора, схватившись за нее, как за спасательный круг:
– Ты в каком классе?
– В двенадцатом.
– Тяжело, должно быть, учиться.
Чжоу Вэй мило улыбнулась, но ничего не ответила, желая вырвать «круг» у него из рук. Ей было стыдно за Чэнь Сянлань, но в то же время она надеялась, что мать сумеет с еще более громким треском расколоть и без того разбитое корыто, у которого она осталась, а также вытащит весь застаревший сор из каждого уголка и закутка дома, чтобы отпугнуть этого наивного парня в начищенных кожаных ботинках. Ее младшая тетя, вольная комета Галлея, собиралась выйти замуж, и на сияющий хвост вскоре взгромоздятся муж, дети, нестираное белье и грязная посуда. Они потянут ее вниз, пока она не упадет на землю обугленным уродливым метеоритом.
Взять хотя бы Чэнь Сянлань. Она даже по-настоящему и не была в браке, а уже превратила свою жизнь в выжженную пустыню. Как безостановочно болтающая вдова, которая швыряет любую тему для разговора в неугасаемое пламя ненависти, она твердила «тогда, тогда, тогда», будто она билась головой о колокол прошлого. Такова была ее многолетняя аскеза, тягостная, угрюмая епитимья.
Чжоу Вэй вышла на улицу, подальше от звона колокола. Ей нравились зимний ветер и ощущение пробирающего до костей холода. Мороз словно соскабливал с нее грязь прошлых грехов, оставляя одну лишь наготу. Голыми были и деревья, и горы, а дорога, заметенная сухими листьями, хранила белизну, как душа святого. Чжоу Вэй не хотела становиться святой и поэтому ступала по земле шаг за шагом. Дойдя до тихого и безлюдного места, она достала подаренный ей младшей тетей новенький розовый телефон-раскладушку и набрала номер Сяо Юя.
Голос парня звучал уклончиво:
– Мне сейчас не очень удобно, я в мастерской.
– Ага… – Она собиралась добавить «я скучаю», но раздавила невысказанные слова вместе с сухой веткой под ногами, издав такой хруст, с каким в телесериале сворачивают жертве шею.
– Ты сейчас где?
– Не знаю.
– Что?
– Не знаю.
В трубке повисла тишина, которую тут же заполнил свист ветра. В ушах Чжоу Вэй послышался слабый неопределенный гул, как будто она тонула или, наоборот, взлетала ввысь. По пустырю носился надутый ветром полиэтиленовый пакет, и она вспомнила о сбежавшей парочке из фильма «Красота по-американски». «Побег» – такое классическое слово, и она рассмеялась, вспомнив о нем. Сяо Юй спросил, что ее рассмешило, а Чжоу Вэй ответила, что ничего. Парень немного обиделся и пробормотал, что она могла бы и ответить по-честному. Но Чжоу Вэй возразила, что это ерунда. Они словно играли в «горячую картошку» по телефону, перебрасываясь репликами до тех пор, пока у обоих не иссякло терпение.
– Почему ты всегда такая?
– Какая?
– Не важно, я кладу трубку, если тебе больше нечего сказать.
Пип…
Чжоу Вэй вернулась по своим следам, подобрав по дороге три сосновые шишки, парочку черных камней и одно выпавшее птичье перо, возможно куриное. Она сложила находки вместе и сфотографировала на камеру телефона. Если бы Сяо Юй не сказал последних сердитых слов, она, наверное, послала бы ему эту фотографию, хоть и не умела отправлять мультимедийные сообщения. Это неумение ее огорчало, но дело было не только в нем. Был еще и проспект Чанъань, и прочие далекие вещи, лишенные дыхания ее нынешней жизни, – Чжоу Вэй абсолютно ничего о них не знала. Ее жизнью был глубокий пруд с зеленой водой позади дома ее бабушки, задыхающийся под сетью тины и мха, день ото дня наполняющийся бытовыми отходами и тучами мух и комаров, которые никогда не рассеивались над ним. Голос Чэнь Сянлань по-прежнему звенел у нее в ушах, голос, от которого она никак не могла отделаться. Она наконец поняла, что имел в виду Сяо Юй, когда назвал ее «такой»: «такая» – значит та, которая не изменится никогда. И на этот раз она была на редкость согласна с его замечанием.
А что ей еще оставалось? Она прошагала через половину поля, наглоталась холодного ветра, повздорила с парнем и поразмышляла над этим с полчаса. Войдя в дом, Чжоу Вэй услышала голос Чэнь Сянлань:
– Все эти годы я просто считала его мертвым.