История лжи уходит в седую древность, но все же началась она с двенадцати цветных карандашей. Любимым цветом Чжоу Вэй был флуоресцентный желтый, который на бумаге напоминал раздавленные звезды. Этим цветом она раскрасила солнце, дом, дерево, папу… Увидев нарисованного отца с белым лицом и золотистыми волосами, сидевший рядом одноклассник выхватил у девочки листок и, улыбаясь во весь рот, выкрикнул ошеломительную новость:

– У Чжоу Вэй папа – заморский черт!

В итоге между ней и ее обидчиком произошла драка, в ходе которой она расцарапала ему лицо, а он порвал ее рисунок.

Узнав о происшествии, Чэнь Сянлань спросила дочь, почему та сцепилась с одноклассником. Чжоу Вэй ответила с непривычной для себя уверенностью:

– Он сказал, что мой папа – заморский черт.

Затем был рассказ по картинке: мужчина в фуражке за руку переводит ребенка через дорогу. Все ученики написали «дядя полицейский помогает мне» и только одна Чжоу Вэй отличилась, назвав картинку «выходные с папой». Во время разбора задания учительница специально подняла ее с места и спросила, почему она не может отличить полицейского от папы. Чжоу Вэй, краснея, скрестила пальцы за спиной и экстренно сымпровизировала:

– Потому что мой папа и есть полицейский.

На родительском собрании учительница, искренне улыбаясь, поприветствовала опоздавшую Чэнь Сянлань:

– Ваш папа наверняка все время занят, да и немудрено: быть полицейским сейчас так непросто.

По дороге домой губы Чэнь Сянлань были сжаты в стальную проволоку. Дрожащая Чжоу Вэй на цыпочках балансировала на этой проволоке, но, как только они вошли в квартиру, стальная проволока скинула ее на диван.

– Такая маленькая, а уже врет как дышит!

Чжоу Вэй безвольно повисла на подлокотнике дивана, как расплавленные часы на картинах Дали: школьные брюки наполовину спущены и болтаются на ногах поникшим белым флагом. Но Чэнь Сянлань явно не собиралась соблюдать Женевские конвенции, и в следующее мгновение бамбуковая метелка начала отыгрывать яростный мотив на ягодицах провинившейся девочки. Воодушевленная пламенной мелодией мать вошла в азарт, вообразив себя воплощением самого Ференца Листа: ритм ударов скакал то вверх, то вниз; визги то утихали, то становились громче; руки, будто отвалившиеся от циферблата стрелки, зависли в воздухе в полной нерешительности, даже не пытаясь защитить хозяйку. Счастливые времена всегда скоротечны, а как насчет тяжелых времен? Тяжелые времена скалились на ягодицах, радостно расцветая с каждым ударом, – шайка бессовестных рецидивистов, закоренелые нахлебники, которые будут пировать еще пять или шесть дней, а потом нехотя исчезнут, так и не насытившись вдоволь.

Дальше нужно было заполнить белые поля, запертые в рамку из черных линий. Чжоу Вэй сдала работу, в которой из шестисот клеток было заполнено лишь четыре. В них она, как и все остальные, уместила всего два слова: «мой папа». Спустя неделю, когда выставили оценки, имя Чжоу Вэй рухнуло со второй до двадцатой позиции в рейтинге, насмерть разбившись с высоты восемнадцати строчек. Учительница сидела за столом и постукивала ручкой по работе Чжоу Вэй, будто надеясь, что ее еще можно спасти.

– Тебе времени не хватило? – подсказала она.

Чжоу Вэй молчала, заложив руки за спину. Сдавать пустые листы вошло у нее в привычку не из-за отсутствия времени, а из-за отсутствия отца.

– Тупица, ты придумать ничего не могла? Может, писать не умеешь? Или у тебя рука отсохла? – Чистый лист в итоге оказался в руках Чэнь Сянлань уже изрядно измятым и побитым жизнью. Однако Чжоу Вэй не дрогнула: из истории с полицейским она усвоила ценный урок, который теперь пригодился.

– Придумывать – значит обманывать, а ты говорила мне, что обманывать нельзя.

– Пререкаться со мной вздумала? – Чистый лист ответил ей глухим шлепком, нарисовав на недоуменном лице девочки гневную красную отметину.

– Ну… ну а то, что всякие великие писатели понаписали, по-твоему, правда? Разве Сунь Укун[48] настоящий? Это называется не обман, а творчество.

Раньше Чжоу Вэй полагала, что разговоры о творчестве – прерогатива Чжоу Вэйхуа, но теперь поняла, что это на самом деле совместно нажитое имущество родителей.

Итак, Чжоу Вэй оставалось только научиться, как сотворить отца.

Тема семестровой контрольной работы по китайскому языку звучала следующим образом: «Человек, который восхищает меня больше всех». Чжоу Вэй так и написала: «Человек, который восхищает меня больше всех, – это мой отец. Он поэт, и между проторенной дорогой в светлое будущее и тернистым путем, подобным узкому мостику, переброшенному через реку, он выбрал последнее».

На берегу реки наверняка стоял предупреждающий знак: «Проход по мосту разрешен строго по одному!» Вот так отец враз избавился от необходимости брать с собой на другую сторону и ее, и Чэнь Сянлань.

«Он мой герой, ступивший на безлюдную тропу, оставивший мирскую суету и выбравший одиночество».

Суета ведь так обыденна: толкаться на рынке в семь утра с полиэтиленовым пакетом, который до этого использовали уже три раза, собачиться с продавцом по поводу сдачи, требовать за ту же цену три блюда и суп вместо двух блюд и супа, недоеденные остатки накрывать тарелкой, которая, когда еду захотят достать, непременно упадет на пол и разобьется под докучливую перебранку:

– Живя с тобой, посуды не напасешься.

– Ну так не живи тогда!

– Когда я за тебя замуж выходила, то ничего не получила в подарок, кроме покоцанной перекрашенной мебели…

Наконец мужчина с размытыми чертами лица отодвигает стул и выходит из-за стола, держа в руках пиалу с отбитым краем. Вместе с ней он устремляется к телевизору, обеспокоенный положением дел на Ближнем Востоке и ценами на нефть в США. Или как тогда в педиатрическом отделении, когда цифры на счете за лечение заведомо превысили стоимость похорон, а деньги нужно было отдавать уже завтра. И так сплошное расстройство, а в процедурном кабинете ребенок еще и вопил во время укола, точно оглушительная дудка-сона, воем и верещанием взыскивая долги.

Теперь аккуратно завернутый в бумагу для сочинений героический отец лежал под рождественской елкой, словно самый лучший подарок, рядом с переливающимся разноцветными огоньками текстом, образуя логическую цепочку из несусветной лжи.

На этот раз Чжоу Вэй получила за сочинение высший балл, воскресла и вернулась на вершину рейтинга. Все-таки история про героического папу никогда не устареет.

Чжоу Вэй вкусила сладость лжи и быстро пристрастилась к ней.

Некоторое время она даже носила эту ложь на шее, с заносчивым видом разгуливая с ней средь бела дня. Сложенный втрое белый пропуск был всунут в синий пластиковый чехол, открывая взгляду лишь круглую официальную печать. Сидевший на пластмассовом табурете у ворот школы охранник окинул взглядом ученицу: вроде выглядит невероятно воспитанной. Школьная форма, как и характер, тщательно выглажена, хвост на затылке послушно ниспадает на спину, а на чистом лбу без челки, точно на дипломе, так и читается: «Прилежная ученица». Поэтому, небрежным взмахом руки, он позволил ей вместе с Се Ижань просочиться сквозь сетку забора и сбежать из школы.

Официальная печать была вырезана из редьки толщиной в руку, соком которой и был пропитан штамп вместо красных чернил. Края отпечатка были искусно подразмыты. Процесс изготовления фальшивого пропуска занял всего один урок музыки. Пока учительница нажимала на клавиши синтезатора, Чжоу Вэй нажимала на тонкое лезвие ножа, вонзая его в мякоть редьки. Ближе к концу половина ящика парты была завалена изуродованными ошметками корнеплода, слипшимися друг с другом, будто лотосовые руки непочтительного сына Нэчжи, решившего отрастить себе новые конечности[49].

Рука Чжоу Вэй лежала на плечах Се Ижань, и, когда подруги вышли за ворота, их охватило чувство страха, какое охватывает всех беглецов. Се Ижань тут же потянула подельницу в переулок, и они пустились бежать. В какой-то момент их сердца едва не выскочили прямо из глоток, и только тогда они остановились, тяжело переводя дыхание. А потом расхохотались, после чего, снова крепко взявшись за руки, зашагали дальше в ногу.

В игровом зале с аркадными автоматами квадратные и цилиндрические блоки звуков проносились перед лицом Чжоу Вэй. Она суетилась, словно хлопочущая крыльями дикая утка, но Се Ижань явно была мастером своего дела. С каждым ударом барабанной палочки звуковые блоки плавно исчезали. Чжоу Вэй после нескольких неудачных попыток сдалась, отбросив свою палочку, и подруги отправились в ларек за мороженым: традиционная программа, когда они прогуливали уроки.

– Я тебя совсем испортила. – Се Ижань откусила кусочек от хрустящего вафельного стаканчика и вернула мороженое подруге.

Ничего не говоря, Чжоу Вэй осторожно надкусила оставшийся после Се Ижань полумесяц. От этого она испытала странное щекочущее чувство, будто от поцелуя. Ей стало стыдно от собственных мыслей, но ведь Се Ижань сказала, что это она ее испортила, так что сама Чжоу Вэй не виновата.

Так же было и с мамой Се Ижань, тетей Чжу, которой очень нравилась Чжоу Вэй. В один из дней подружки сидели за компьютером и читали сёдзё-мангу. Едва тетя Чжу повернула дверную ручку, Чжоу Вэй как мышка быстро метнулась на вкладку учебных заданий. Мама Се Ижань аккуратно поставила на стол тарелку с заботливо порезанными фруктами с воткнутыми в них зубочистками и погладила подругу дочери по волосам, сказав:

– Ах, если бы Се Ижань была такой же послушной и училась так же хорошо, я была бы на седьмом небе от счастья!

Чжоу Вэй чувствовала себя так, будто ее отхлестали кнутом, свитым из незаслуженной похвалы. Ей было очень стыдно, как в тот раз, когда она в пять лет вдруг задумала украсть из ящика матери пятьдесят юаней и растратить их, но очень скоро была поймана с поличным в школьном буфете.

Прирожденная воровка, аферистка-самоучка, она прошла сквозь огонь и воду, обманув и вспыльчивую Чэнь Сянлань, и подозрительную двоюродную сестру, и наивных теток, и даже лучшую подругу.

Однажды в сумке у Се Ижань неожиданно обнаружились сигареты. Это была красная пачка «Чжунхуа»[50] с картинкой площади Тяньаньмэнь на упаковке. Товарный поток пролегал через черный саквояж ее отца, внутри которого сигаретные пачки громоздились, как золотые слитки: «случайный» улов из очередной его командировки. Такие сюрпризы были постоянным явлением в семье подруги: конверт, втиснутый под обложку фальшивой книги, в котором пряталась стопка новехоньких серых[51] юаней, будто только что вылизанных языком печатного станка, или чудесным образом появлявшиеся из черных мусорных мешков ласточкины гнезда и китайский гриб-кордицепс – секрет вечной молодости мамы Се Ижань, тети Чжу. Конечно, чаще всего попадались сигареты и байцзю в обычных подарочных пакетах. Годы спустя сильный ливень повредил заброшенный особняк семьи Се Ижань, расположенный где-то на побережье, но тетя Чжу за игрой в маджонг лишь посетовала на кучу испорченных ящиков с маотаем[52], хранившихся в подвале.

– Мой отец даже не помнит, сколько ящиков он получил. Ни разу их не пересчитывал.

Единственная домовая мышь в хозяйской кладовой, их очаровательная круглоголовая дочурка, без зазрений совести сунула красную пачку «Чжунхуа» в сумку и уверенным шагом пересекла гостиную, бросив на ходу всего одну фразу:

– Пойду к Чжоу Вэй, позанимаемся вместе.

Занятая нанесением маски для лица тетя Чжу что-то промычала и кивнула, давая разрешение.

И вот теперь Чжоу Вэй – обладательница почетного пропуска, из года в год проходившая техосмотр, как автомобиль, и регулярно входившая в число лучших учеников, добрая наставница и лучшая подруга детей, пользовавшаяся безграничным доверием их родителей, – тоже стояла на крыше и держала между пальцев сигарету. Будучи новичком в мире курильщиков, после первой затяжки она выпустила дым через нос, будто в голове у нее полыхал пожар. Се Ижань так и покатилась от хохота, и свеженанесенная помада размазалась у нее по зубам. Чжоу Вэй только предстояло усвоить табачную науку, ведущую во взрослый мир. Учебная программа включала следующее: как натренироваться пропускать дым через легкие, как делать ртом плотные колечки из дыма и как принимать непринужденную позу курильщика. Господин Никотин открыл рот, принимаясь поучать неофитку: «Пожелтевшие зубы сразу не получишь, эти окаменелости формируются годами. Дело требует времени и опыта, и даже хороший ученик потерпит фиаско, если будет слишком торопиться». Ну а дальше началась история о погружении в мир никотина.

Сначала Чжоу Вэй обхватила сигарету губами, вытянув их трубочкой. Струя дыма, разбавленная легким северным ветром, осторожно влетела в полость рта. Тут сзади разбушевался вихрь, и купол небес взметнулся еще дальше. Кожа на затылке разом натянулась, точно парус, позволяя дыму плавно проскользнуть в акваторию трахеи. Водное пространство было узким, и немало солдат, сражавшихся в первых рядах, кануло в реку крови, после чего о них больше никто и никогда не слышал. Основные силы продолжали наступать, их цель лежала впереди: необозримый континент кислорода, неизведанная девственная земля. «Вперед!» – отряды табачных колонистов гордились собой. Еще один мир, которым им довелось поживиться; еще один берег, где они смогли высадиться и насадить свое учение. Ступив на розовую свежую почву, они в первые же секунды вторжения принялись рассеивать заразу, шаг за шагом вспахивая мягкие и блестящие земли легочной плевры, используя пересекающиеся реки кровеносных сосудов для непрерывного орошения и транспортировки.

– Новый Свет распахнет вам объятия! – Лидер группы захвата в высокой шляпе с желтыми полями размахивал тростью над огромным материком и описывал идеальную картинку. – Вы испытаете чувство телесной и душевной легкости. Только представьте: вы качаетесь на залитых солнцем волнах, дует легкий бриз, в воздухе разливается благоухание никотина, все ваши проблемы и печали остаются на пепелище Старого Света. Нам с вами, свободным гражданам, нужно сделать всего одно.

– Что же?

– Вдыхать, вдыхать глубоко. Вдыхайте никотин и выдыхайте застоявшийся воздух старого мира.

Когда догорел огонек, видение исчезло. Испытание сигаретного мира длилось в общей сложности четыре минуты двадцать секунд. Чжоу Вэй, рыбачка, вернувшаяся в деревню из Драконова дворца Лун-вана[53], явно рассчитывала на большее.

– Ну как?

Чжоу Вэй невозмутимо пожала плечами и пробормотала «неплохо», а потом затушила сигарету носком туфли, подражая Се Ижань. Если бы не слегка расслабленный сфинктер, неприятное онемение на кончиках пальцев и подступившая волна тошноты, Чжоу Вэй и сама поверила бы собственной красноречивой браваде.

– Ну ты даешь! Эти сигареты очень крепкие, я обычно дамские курю.

– А дамские – это какие?

– Вот так они выглядят. – Подруга вытащила миниатюрную сигаретку мятно-зеленого цвета, настолько изящную и утонченную, что рядом с «Чжунхуа» в руке Чжоу Вэй они выглядели как жирный старый богач и его грациозная любовница. Дым от этой сигареты был куда тоньше, точно шея, которую можно переломить одним рывком, – до того тонкий, что казался зловещим. Чжоу Вэй затянулась, и дым неплотным слоем распределился по внутренней полости рта. Если до этого никотин был подобен сильным и отважным мореплавателям, то теперь превратился в умирающую от туберкулеза девицу из романа Томаса Манна. Оказывается, у сигарет тоже бывает пол.

– Вкус вообще не чувствуется.

– Ну так они же для женщин, тут крепость не важна. Главное – ощущения от курения.

Се Ижань облокотилась на ограждение крыши, и короткий топ обнажил ее белые бока. Ее профиль потерялся в облачках белого дыма, напоминающих повисшие в воздухе пустые диалоговые окна. Чжоу Вэй подумала: неудивительно, что в кино люди курят сигарету за сигаретой, когда им нечего сказать.

После этого пачка сигарет тайно пробралась под кровать Чжоу Вэй. По ночам, когда Чэнь Сянлань крепко спала, ее дочь босыми ногами вскарабкивалась на подоконник, просовывала голову в заранее приоткрытое окошко и затягивалась табачным дымом, выдыхая его в сторону темных многоэтажек напротив. От случая к случаю в паре квартир загорался свет, будто там включались ночные камеры наблюдения, равнодушно записывающие все, что попадает в их объектив. Чжоу Вэй отвечала им мерцанием красного огонька сигареты. Ветер и страх поднимали у нее на коже бугорки бдительных часовых, а никотин подстрекал идти на преступление против ветра. Возможно, соседи уже узнали в юной курильщице ту отличницу, с которой встречались по утрам на рынке, и на следующий день выдадут ее, пока она, как обычно, будет наблюдать за забиванием очередной курицы. Или Чэнь Сянлань прямо сейчас проснулась и уже в следующую секунду выбьет дверь к ней в комнату, где увидит, как ее послушная дочка расселась на подоконнике, одетая как попало, точно никчемная бездельница, и сжимая в пальцах сигарету, явно довольная своим падением, прямо как ее славный папаша.

– Хорошей семьи она не хочет, а хочет быть дрянью и предательницей!

Кто знает, может, Чжоу Вэйхуа давно бежал на чужбину, стал убийцей и вымогателем, а потом, оказавшись в тюрьме, написал литературную исповедь в форме стихотворного монолога.

Какое-то время Чжоу Вэй твердо верила, что ее отца уже нет в живых. Она была убеждена, что он умер на грязной скамейке какой-нибудь заброшенной станции, как Толстой или безвестный бродяга. Или же его сбросил с парома в реку попутчик, с которым Чжоу Вэйхуа едва успел свести знакомство, и останки отца вплоть до последней косточки съели рыбы. Или, возможно, его обманом загнали работать в нелегальную шахту, где от внезапного взрыва его погребла под собой лавина угля, и кости отца, уже не подлежащие опознанию и превратившиеся в испещренные прожилками окаменелости, вновь увидят солнце только после того, как их извлекут из-под земли во время добычи руды десятки тысяч лет спустя. Короче говоря, он определенно умер, да так неожиданно, что ничего не успел сделать, даже составить короткую предсмертную записку. Смерть пришла к нему так необдуманно, что он мог только роптать на бога, обвиняя его в том, что это он разрушил семью, у которой еще был шанс воссоединиться, и оставил без поддержки горемычную жену с дочерью. Если уж судьбе не терпелось свести с их семьей счеты, было бы неправильно возлагать всю тяжесть вины только на одного человека, иначе Чжоу Вэйхуа стал бы чересчур важным в чужих глазах, а Чжоу Вэй и Чэнь Сянлань – слишком незначительными.

Первым подарком, который Чжоу Вэй получила с переходом в среднюю школу, был гостинец от ее младшей тети, главной семейной скиталицы. Это был завернутый в пупырчатую пленку сюрприз из-за границы: фантастическая книга, настоящий языковой город, обрамленный обложкой из картона, – последнее издание «Большого англо-китайского словаря». Перелистывая его страницы, Чжоу Вэй почувствовала необычайное волнение, будто находилась на пароходе, который готовился войти в порт в устье реки Гудзон. Ее взгляд упал на безбрежно-белое море бумаги, и первая попавшаяся ей на глаза приветственная надпись на английском гласила: «Abandon (не принимая во внимание долг, обязательства) – бросить, оставить».

В голову прилетел удар твердым факелом от статуи Свободы из Нового Света: мол, гляди-ка, как бы далеко ты ни убежала, всего одно слово может вернуть тебя к истокам.

Ее истоки – это мягкий и небольшой грушевидный дворец матки, угнездившийся между тревожным мочевым пузырем и мягкотелой прямой кишкой. Крошечный несущийся по течению сперматозоид только что преодолел тяжелейший и грандиозный путь. Он уклонялся от коварных вагинальных выделений, пересек длинную и узкую шейку матки, оставив несметные полчища своих собратьев позади. Он – последний носитель семени, единственный посланник генетической передачи, бежавший с иной планеты за тридевять земель. На его плечи возложена миссия по восстановлению планеты. В нем запечатлена история X и Y, весь путь колонизации хромосом, от цвета кожи и волос до нейронных связей. Материк из плоти поднялся со дна необъятного океана, и очертания его территорий напоминали свернувшегося калачиком младенца. А потом в один из дней младенец неожиданно выскользнул из родовых путей с пронзительным криком. Худенькое личико, ручки и ножки новорожденной были покрыты серым налетом. Она выглядела причудливо, а на физиономии застыло выражение тотального непонимания, словно у свежепойманного неопознанного инопланетного организма, который размахивает конечностями в неразборчивой мольбе о помощи.

Существует поверье, что некоторые дети появляются вовсе не в родильных палатах или спальнях: их подбирают в мусорных баках и находят на мостах. В семь лет в одном подъезде с Чжоу Вэй жила приемная девочка, пучеглазая и большеголовая, хотя у ее родителей, напротив, были острые скулы и узкие глаза. В реальности, когда у сына большая голова, а у отца – маленькая, каждое семейное сборище напоминает детективный квест. Чжоу Вэй тоже пыталась отыскать в отражении своего лица улики: у нее были густые брови, а у Чэнь Сянлань – редкие; кончик ее носа закруглялся, тогда как у Чэнь Сянлань нос был острым; губы у Чжоу Вэй были тонкими, будто она вечно поджимает их от смущения, у матери же губы были пухлыми, словно налитыми от безостановочной болтовни. Вооружившись доказательствами и едва сдерживая волнение, Чжоу Вэй как-то осторожно заговорила:

– Мам, ты меня подобрала где-то? Смотри, мы ведь с тобой совсем не похожи.

Державшая в руках пульт Чэнь Сянлань криво ухмыльнулась и ответила, даже не подняв головы:

– Просто ты выросла совсем не похожей на меня.

Огонек надежды предательски задрожал.

– Ты прямо вылитый Чжоу Вэйхуа. Не зря говорят, что дочки часто похожи на отцов. Понятия не имею, почему именно мне приходится тебя воспитывать.

Пламя с шипением погасло. Странствие Чжоу Вэй по народным поверьям преждевременно завершилось.

Но лицо Чжоу Вэйхуа так и осталось размытым. Единственная черно-белая фотография, прижатая мутным запыленным стеклом, вместе с фотографиями его братьев и сестер составляла витрину музея ностальгии, которую Чжоу Вэй и разглядывала, заложив руки за спину, как туристка во время экскурсии. Под витриной чернели глаза подростка-отца, его тонкие губы обрамлял жиденький пушок. Он одновременно выглядел и юнцом, и стариком. Чжоу Вэйхуа словно понимал, что не успеет поведать дочери о своем прошлом и будущем, и потому впопыхах решился кое-как представить ей разом и то и другое. Бабка, встав на носочки, цеплялась за краешек стекла, словно малыш, который только учится ходить. Перебирая пальцами четки, она бормотала, стоя напротив фотографии:

– Амитабха, Амитабха, благослови моего сына и моих внуков.

Однако Будде явно было не до этой семьи, или он был попросту бессилен помочь. Когда они втроем с отцом и матерью преклоняли колени в молитвенном зале во внутреннем дворе храма и воскуривали благовония, их помыслы, вероятнее всего, слишком разнились, а Будда никак не мог позволить себе быть пристрастным и отдать предпочтение кому-нибудь одному из них. Поэтому семья, предоставленная сама себе, решила просто исчезнуть. Подавленные и угрюмые, погрязшие в двуличии, отец с матерью словно выхватывали друг у друга руль, соревнуясь за право отправить поезд под откос. Конечно же, Чэнь Сянлань рассчитывала, что именно она нажмет на тормоза. Но не успела она дотянуться до рычага, как Чжоу Вэйхуа пинком столкнул ее с поезда и элегантно умчался прочь, даже не оглянувшись, а их общее бремя, рыдающая Чжоу Вэй, целиком свалилось на мать и никак не хотело ее отпускать.

Толпа на перроне рассеялась, и только круглые часы продолжали размеренно тикать. Первые несколько лет Чжоу Вэй так сильно плакала, будто из глаз у нее шел проливной дождь. Потом от плача остались лишь всхлипывания, прерываемые одинокими слезинками, которые скатывались, как бусинки с порванной нитки. Под предостерегающим взглядом Чэнь Сянлань слезы трусливо застывали в глазах, никак не решаясь пролиться. Дальше потянулись долгие часы бездействия, и постепенно слезные железы у девочки пересохли. Колодец ее глаз иссякал с каждым годом, пока Чжоу Вэй не поняла, что рыдания остались в прошлом. Разумеется, если слез становилось все меньше, то секретов все больше. Они сорной травой расползались по стенам пересохшего колодца, переплетаясь между собой, или копились на самом дне в виде острых щербатых камешков: если упадешь на них, не миновать разбитой головы и переломанных конечностей. Бо́льшую часть времени в устье колодца виднелась лишь черная, как разведенная тушь, тьма. Так мать с дочерью и сидели на перроне прошлого в ожидании другого поезда, как в ожидании Годо[54]. Но Годо уже сидел в поезде и рассеянно глядел на них сквозь оконное стекло, словно на невзрачную табличку на заброшенном доме: «Уходя, гасите свет».

Компьютерный клуб, который частенько посещала Се Ижань, тоже когда-то был заброшенным танцевальным залом, который потом переоборудовали. Ну или не переоборудовали вовсе, а просто вынесли оттуда прежнюю мебель, заменив ее десятком громоздких компьютеров. Сидя под гигантским диско-шаром, посетители без устали стучали по клавиатуре, эта чечетка раздавалась в зале от заката до рассвета. Судный день, связанный с «проблемой 2000 года», тоже не смог вырваться из интернет-паутины, сочащейся электронным опием, и для него «гейм овер» настал раньше времени. Перевалив через двухтысячелетний рубеж, люди перестали танцевать ногами, а вместо этого теперь отплясывают пальцами по клавишам. Маленький наконечник стрелы, который венчает перемещающийся курсор, стал универсальным ключом. Пока Се Ижань открывала с его помощью сердца незнакомцев в чате, Чжоу Вэй, зажав ключ в руках, блуждала по лабиринту данных, отпирая одну дверь за другой. Увиденное за этими дверями превосходило воображение, но однажды перед ней появилась абсолютно черная дверь. Настолько черная, что Чжоу Вэй показалось, будто монитор вышел из строя или кто-то случайно вырвал кабель питания, пока вдруг по экране не забегали люминесцентные цифровые муравьи, ползущие сверху вниз и выстраивающиеся в квадратные текстовые ряды. Чжоу Вэй поскорее прильнула к щели за дверью, чтобы хоть одним глазком взглянуть на засекреченные строевые учения цифровых муравьев.

Черная червоточина, зияющая в разноцветном цифровом мире, распахнула перед ней свою пасть, и Чжоу Вэй случайно провалилась в нее, прямо как Алиса в глубь своего сна. В нишах на дне провала были выставлены препарированные человеческие внутренности, вокруг носились безголовые призраки с душой нараспашку или же совершенно сокрытые от чужих глаз. Одни лишь вереницы слов беспрестанно всплывали из черной трясины, превращаясь в пузыри, булькающие в котле цыганской колдуньи. Больные «дети» съеживались в этих пузырях, точно зародыши в формалине. «Дети» здесь служили очевидным для всех шифром, связанным с Небом, Вселенной, столом или Буддой Амитабхой одним общим предком, возможно, неким тайным пророком-творцом, который создал этот шифр и воздвиг черный занавес. Выделенное жирным шрифтом слово «больной» произносилось как заклинание, призывающее шипящих змей, а «дети», поддавшись соблазну, добровольно заползали сюда по сетевым кабелям, начиная свое спонтанное представление.

Здесь существовала только одна форма представления: монолог. Бормотание чревовещания, истеричная лирика, заикание, прерываемое точками, выстраивались в очередь, чтобы продемонстрировать свои недуги: тайная страсть, о которой приходится молчать; страх того, что любовь и ненависть приводят к одному и тому же концу; повторяющиеся приступы саморазрушительной крапивницы… Демонстрация происходила в форме погружения, чтобы пройти обряд крещения в глубоком омуте болезни, а затем вернуться к солнечному свету и жить дальше. Здесь придерживались строгого разделения внутреннего и внешнего, а анонимность предоставляла новую форму иммунитета.

И вот однажды, вдохновленная или обольщенная, Чжоу Вэй тоже решила отправить собственный отчет.

Сегодня меня снова избил отец. Отходил меня кожаным ботинком сорок третьего размера. На руке у меня расцвел красный отпечаток подошвы, точно улика, по неосторожности оставленная на месте преступления. Я собираюсь сделать себе такую татуировку, но если ее увидит мама, то уж точно вырежет с мясом, потому что она готова смириться с моей неполноценностью, но однозначно не вытерпит падения моей морали.

Папа и маму бьет ногами. Иногда он связывает ей руки ремнем или галстуком, стягивая запястья, как шнурки нейлонового мешка, и таскает ее по квартире. Если мама сопротивляется, пытаясь вырваться из мешка, отец пинает ее пару раз, и она действительно затихает. «Признавайся» – излюбленное словечко моего папы, когда он избивает маму. Потом это станет его излюбленным словечком и во время моих избиений. Он говорит прямо как полицейский в момент ареста преступника. Мне кажется, что у нас с мамой за душой точно есть злодеяние, в котором мы пока не сознались, а иначе почему отец так упорно продолжает настаивать? А в те дни, когда он нас не бьет, папа берет маму за руку, она берет за руку меня, и мы, словно участники забега на трех ногах, вместе идем в магазин. Стоя перед полками, мама выбирает ремни, галстуки и ботинки для папы, пока он, развалившись на диванчике в зоне отдыха, блуждает взглядом по голым ногам женщин в магазине. Дальше мама берет образец и примеряет его на папе, как потом папа будет примерять его на ней. Расплатившись, вся наша семья радостно выходит на улицу, и никто не знает, что в сумке, висящей на руке у мамы, уже лежат новые орудия пыток.

Вот почему я не испытываю ни капли сочувствия к маме, когда отец ее мучает. Она ведь в какой-то степени этого заслуживает. Она могла бы изначально не тратить деньги на инвентарь для экзекуций, и тогда папа уже не смог бы запросто вытянуть ремень или развязать галстук. Он стоял бы посреди гостиной, одинокий и беспомощный, обнаружив, что его лишили всего оружия. Иногда мне даже хочется, чтобы папа ударил меня посильнее, оставив неизгладимый шрам наподобие татуировки. Тогда мама, возможно, не смогла бы так легко его простить: она ведь на дух не переносит любые татуировки. Но сколько бы папа ни напрягал мускулы и ни размахивал кулаками, сплющивая маму, она всегда распрямляется после ударов, возвращаясь в первоначальную форму, словно кот из «Тома и Джерри». Я задумывалась и о смерти, вместе с мамой, но она, наверное, не согласится. Просто даст мне затрещину и спросит: «Чем же мы перед тобой провинились?»

Чжоу Вэй закончила длинное сочинение, быстро нажала «опубликовать» и ощутила, как нечто плотное покинуло ее тело под звонкие щелчки клавиш, скользнуло в черную трясину и в тот же миг было поглощено нахлынувшим потоком грязи. Чувство собственной важности наполнило ее сердце, и она почти была готова накормить своей плотью голодных ночных зверей.

Пустота отозвалась на ее доброту и ответила:

– Родительская любовь – величайшая ложь, созданная человечеством.

– Не разговаривай с незнакомцами. Незнакомка, как твои дела?

– Мой отец тоже меня бил, а потом взял нож и отрезал мне половину уха. К сожалению, врач потом пришил его обратно. Медсестра, которая делала мне перевязку, сказала, что я похож на Ван Гога, ха-ха.

Будто в закрытом водоеме рассыпали приманку, на которую в мгновение ока слетелось множество рыб. Или же кто-то совершил самоубийство в океане и по толще воды рассеялся запах крови, призывая стаи стремительных акул. Здесь люди наперебой пожирали огромный труп воспоминаний, при этом самостоятельно воспроизводя свежие теплые останки, которые сваливались в еще больший курган. Но эссе Чжоу Вэй было не частью настоящего трупа, а протезом. В ее прошлом не было ни ремней, ни кошмарных шрамов, ни, разумеется, уютной сцены с прогулкой за ручки по магазинам. Там не было ни хорошего, ни плохого, и потому Чжоу Вэй могла рисовать на чистом клочке бумаги все, что ей заблагорассудится. Фигура отца проникла под ее черепную коробку еще до того, как она взяла перо в руки, предвзято вытеснив его прежний безликий образ. Теперь отец стал бешеным зверем, заключенным в железную клетку семьи и наслаждающимся расправой над слабыми внутри нее. И даже если он не получал удовольствия от экзекуций, насилие есть насилие, и оно было присуще ему по природе. Как в новостях, где опускают подробности, детали истории Чжоу Вэй скрывались в тени исполинского скелета, и никто не обращал на них внимания. Плохой отец был для нее ближе хорошего, и потому его отсутствие воспринималось как амнистия, а не как грабеж. Это был истинный дар небес для них с матерью, и Чжоу Вэй следовало быть благодарной.

Чэнь Сянлань учила ее тому же. «Чем ты вечно недовольна?» – спрашивала она. Этот банальный вопрос лишал Чжоу Вэй дара речи. Есть же люди без рук, без ног, некоторые вообще всю жизнь подключены к кислородному аппарату: «По сравнению с ними тебе просто невероятно повезло». Все счастливые жизни похожи друг на друга, каждая несчастливая жизнь несчастлива по-своему. Если постоянно переключать каналы на телевизоре, всегда можно наткнуться и на человеческие трагедии, и на разномастную пропаганду счастья. Мир шаг за шагом уступает напору теории относительности, и перед лицом страданий стоит прежде всего научиться смирению.

Но Се Ижань совершенно не нуждалась в этом принципе. Достаточно было невнятного расставания с парнем, чтобы ее вселенная претерпевала разрушение, сравнимое с Большим взрывом, который вырывался наружу в виде обиженной икоты, обломков сигарет и слез, которые змеей скользили по шее Чжоу Вэй. Когда подруга прижималась к ее уху, в горячем дыхании Се Ижань слышалась обида на молчание и безразличие кавалера. Се Ижань напирала на вежливость, ведь даже из элементарного уважения парень должен хоть что-то ответить. Эти слова звучали знакомо: Чэнь Сянлань тоже не раз акцентировала внимание на ответственности: «Хотя бы из чувства ответственности нельзя вот так взять и исчезнуть». Избегая обсуждения проблемы, люди оказываются загнанными в угол, и тогда еще более грозные слова – уважение, ответственность или совесть – говорят вместо них. Но в случае их семьи не было ни уважения, ни ответственности, ни совести, лишь стальная гнетущая тишина, оставившая мать и дочь в подвешенном состоянии без возможности вернуться на землю. Так на аттракционе в парке развлечений тебя хватает механический рычаг и подбрасывает в воздух, а потом резко останавливает на самом верху, и смех застывает в горле. Время разделяется надвое, на верхнюю и нижнюю часть. Сверху находится рай, снизу – ад. Полностью симметричное строение мира. На небесах однозначно страдают ОКР[55].

– Нет ни рая, ни ада. В этом и заключается теория относительности.

Некий незнакомый аккаунт оставил под историей Чжоу Вэй о Се Ижань комментарий, который ощущался как пророчество и одновременно как неприкрытое бахвальство.

– А что же тогда есть?

– Середина. Всё не так уж хорошо, но и не так уж плохо.

Мысль показалась Чжоу Вэй честной и прагматичной, но, когда она захотела углубиться в тему, высказавший свое мнение незнакомец, точно хитрый листовидный богомол, юркнул в заросли черных листьев, не оставив и следа.