Однажды она уже видела пару огромных кожаных ботинок. В одну из ночей, когда Чжоу Вэй почувствовала неудержимое бурлившее внутри желание справить нужду, внезапный прилив энергии в теле заставил ее покинуть комнату, крадучись и спотыкаясь в темноте. В тусклом коридоре два гигантских ботинка складывались в пару противоположных гексаграмм[30]: трудно было определить, сулят они удачу или беду. Судно «Башмаки-близнецы» прибыло бесшумно, по-видимому воспользовавшись временем сна и отдыха Чжоу Вэй, чтобы тайком пробраться в гавань. Черный как смоль массивный корпус судна резко выделялся на фоне стоявших на якоре пары лодочек цвета паприки, белых теннисных туфель и тапочек с кроличьими ушками. Причудливый гость с неясной целью и подозрительными повадками бесцеремонно занял половину акватории маленькой гавани, словно был ее хозяином: уж точно не подлый шпион, а дерзкий захватчик, приплывший сюда в ночи на веслах, водная рябь от которых беззвучно рассекала вязкую темноту, облегчая вторжение. Забив тревогу, стражница Чжоу Вэй опрометью бросилась в лагерь правительницы города, Чэнь Сянлань, чтобы доложить о нападении. Но когда она собиралась толкнуть дверь, ее саму оттолкнул ритмичный скрип. Застигнутая им врасплох, девочка едва не споткнулась, но все же умудрилась ухватиться за последнюю ноту в колышущемся поскрипывании. Стоя впотьмах, она скептически прикидывала, что же за звук это может быть, поглаживая его очертания и текстуру. Ощущение дежавю причалило прямо в ее приставленную к уху ладонь: она уже мельком встречала этот звук в доме старшего двоюродного брата, в душной, пропахшей потом гостиной.

А еще там были разговоры, призванные поддразнивать детей.

– Что, если твоя мама приведет тебе нового папу?

– А братика хочешь?

– Братик – это так здорово! У тебя появится человек, который потом всегда тебя поддержит.

– Вот только, если родится братик, маме, возможно, уже будет не до тебя…

Подтрунивания и колкости непрерывной чередой подбрасывались в воздух, а Чжоу Вэй, как новоявленная циркачка, пыталась поймать их, задрав голову и разинув рот. Ее соперники были хитры, а ей явно недоставало ловкости; они стремились воспитывать и управлять, а ей хотелось поскорее от них отделаться. Исход был предсказуем: подброшенные горошины шуточек одна за другой валились на пол, а она даже специально наступала на них, привыкая отыгрывать роль плохой ученицы.

– Я не хочу братика!

– Если он появится, выкину его в мусорку!

– Мама меня не бросит!

Все это было простым ребячеством, но знающие люди, которые видели Чжоу Вэй насквозь, с улыбкой утверждали:

– Ты запоешь по-другому, когда у тебя взаправду появится братик.

Братик Шредингера, скрывавшийся то во вздутом, то в плоском животе Чэнь Сянлань, был связан с Чжоу Вэй кровными узами и в то же время являлся ее заклятым врагом. В течение долгого времени ее жизнь была наполнена сплошной тревогой: телефонные разговоры, молчание, рвота, поздние возвращения домой. В кошмарах воображения шипел и изрыгал дурные вести клубок змей на дне чаши[31]. Возможно, младший брат уже сформировался внутри Чэнь Сянлань – этакий маленький ремейк Цзявэя из семьи старшего дяди. Настанет день, когда он, точно хвост, выползет из ее тела с гордым и нарочито серьезным видом, тогда как Чжоу Вэй станет сброшенным бременем геккона, выкинутым за ограду, бесполезным и усохшим атавизмом, на который всем будет наплевать. Намерения ее братика воспринимались злыми, но и ее помыслы были нечисты. Они бы точно не смогли шагать рука об руку под знаменами одной матери, как сестра и брат.

Однако братик так и не появился. Появился только насыщенный красный цвет, который приклеился к губам Чэнь Сянлань. Летними вечерами он сливался в единый марш с приторно сладким ароматом бальзама с магнолией, алым платьем и цокотом высоких каблуков: великолепный, восторженный, шумный, с примесью смятения, он разливался кипящими бурными волнами, а под практически черным ночным небом за полуприкрытой дверью косо повисал силуэт незнакомца, как в сцене из фильма «Тайная жизнь моей матери». Из простой хлопковой ткани, прошитой плотными стежками, высовывалась таинственная ниточка, будто намекая, что все не так просто. Но прежде чем Чжоу Вэй постигла принципы связности тканого полотна, Чэнь Сянлань аккуратно отстригла подсказку.

Гладкий и ровный портрет средневековой Мадонны с безмятежным Младенцем на руках. Даже если на нем проступили трещины, их можно списать на время. К тому же невозможно полностью избежать скверного климата, случайных ударов, суматохи и вспышек камер. Даже можно сказать, что образ матери от этого становится еще более священным и сияющим: величие, истерзанное невзгодами. В этом и заключается секрет материнского портрета. Есть некая первозданная мать, которая охватывает всех конкретных матерей и размывает их контуры, начиная с образа матери в речи и в итоге превращая в стандартный продукт, точно вписанный в плотно подогнанную рамку со скромной этикеткой в правом нижнем углу.

Раз есть портрет матери, то есть и портрет дочери. Черновой вариант портрета Чжоу Вэй сложился к ее шестнадцати годам. До этого ее долго щипали и мяли, словно гончарную глину, перекраивая и так и сяк. Образцовая модель создавалась под прерывистую диктовку Чэнь Сянлань: достижения, характер, речь, отношение к труду… Каждый из критериев утверждался заранее, и во всех случаях он должен был только улучшаться и ни в коем разе не ухудшаться. Дочь походила на бутылку, горлышко которой неизменно сужается, тогда как корпус готов послушно вместить в себя всё. И хотя в реальности существуют упрямые люди, которых невозможно прогнуть под себя, Чжоу Вэй определенно не принадлежала к их числу. Она почти всегда покорно принимала руки, которые стремились ее контролировать, вылепить по-своему; она заискивающе выгибалась и расплющивалась, чтобы приблизиться к идеальному состоянию, поскольку понимала: мир делился на внутреннюю и внешнюю стороны, и одна другую не обязана повторять.

Все летние каникулы Чжоу Вэй изо всех сил старалась играть роль «хорошей девочки». Надев фартук, она училась готовить разные блюда от элементарной яичницы с помидорами до продвинутой свинины в рыбном соусе. Она усвоила способ укрощения так и норовящих ускакать зубчиков чеснока: безжалостно шлепнув по зубчику плоской стороной ножа, словно разделывая рыбу, надо горстями отбросить его на разделочную доску, где уже окончательно добить тыльной стороной лезвия. Конечно, смелости разделать рыбу у нее пока не хватало. На подобные ужасы она насмотрелась по утрам на продовольственном рынке. Истязания также включали в себя соскабливание мяса с костей бамбуковыми палочками, кровопускание острым ножом, ошпаривание птичьих тушек кипятком и поджаривание кожи на сильном огне… Пока Чэнь Сянлань рассовывала по сумкам овощи, мясо, мелочь со сдачи и несколько свежих сплетен, услышанных от хороших знакомых на рынке, Чжоу Вэй была занята тем, что разглядывала картины казней и пыток в жанре укиё-э[32].

Собрав хороший улов и покончив с делами на рынке, обе возвращались домой под ручку, довольные, как самые дружные мать и дочь на всем белом свете. Затем наступала уютная пора обеда: они сидели за столом друг напротив друга, не обращая внимания на крикливые призывы ведущей «Магазина на диване»: «Не упустите исключительную возможность!» Разумеется, материнская любовь брала верх над массажером за девять юаней девяносто девять фэней[33]. Чэнь Сянлань подсовывала дочери в тарелку филейную часть рыбы, куриные окорочка и куски свинины попостнее. Себе же она оставляла сухие куриные грудки, рыбьи головы и хвосты. Чжоу Вэй не понимала, почему одни части тела животного всегда сочнее и вкуснее других, но все равно съедала кусочек за кусочком. Пока однажды Чэнь Сянлань не запустила в нее бумерангом упрек:

– Чем я перед тобой провинилась? Я тебя всегда на первое место ставила, самую лучшую еду и одежду для тебя припасала. В кого ты такая бессовестная?

И Чжоу Вэй поняла, что матерью двигала не только любовь. Ей требовались доказательства, что приходится наступать себе на горло. Однажды придет день, когда Чжоу Вэй в глубине души повторит слова матери и уже ее обвинит в отсутствии совести.

Однако обвинение в адрес дочери не было таким уж несправедливым. Полуденная жара спадала, а пена от моющего средства в раковине еще не успевала осесть, когда Чжоу Вэй начинала лить сладкие речи и всячески намекать Чэнь Сянлань, чтобы та поскорее вышла по делам.

– Уже градусов сорок, открою-ка я окно. Ой, а тыквенные семечки кончились? Надо бы купить, да?

Все это Чжоу Вэй сопровождала клятвенными обещаниями, что сможет посидеть одна дома и что все будет в порядке. В полнейшем порядке.

Конечно, в порядке. Как только раздавался звук закрывающейся двери, Чжоу Вэй в мгновение ока превращалась в рыбешку, соскочившую с разделочной доски. Первым делом она бросалась к окну и выглядывала на улицу, убеждаясь, что Чэнь Сянлань не блефует и на самом деле уходит, прихватив с собой небольшую сумочку. Едва мать исчезала из виду, Чжоу Вэй впопыхах выскальзывала из подъезда по извилистой, будто скрепка, лестнице. Узкий тенистый проулок приходил на выручку, прикрывая ее, пока она незаметно спешила к одной ничем не примечательной лавочке. Внутри за пузатым компьютером сидела Се Ижань, «подключаясь к миру».

Се Ижань по-прежнему оставалась кругленькой и маленькой. По окончании вступительных экзаменов в девятый класс ей не терпелось переодеться обратно в мешковатые штаны и дырявую футболку. Она остригла волосы, и теперь хаотично свисавшие пряди напоминали листья хлорофитума, а смуглое лицо под слоем новой отбеливающей пудры стало похоже на неравномерно покрытую известью стену. Тушь и темные тени для век сели на глаза гигантскими бабочками, а когда она увеличивала радиус растушевки, двигая мышкой по рабочему столу, зрачки непрерывно расширялись. Се Ижань уже несколько дней создавала специфическое постмодернистское произведение в виде флаера с фотографией, которое она распространяла с помощью клавиши «Enter» и длинных оптико-волоконных рекламных рассылок. Имя, прикрепленное к фотографии, то и дело претерпевало изменения: к нему постоянно добавлялись новые иероглифы и символы, украшая и усложняя смысл. Они парили на поверхности аватарки, складываясь в черный кружевной узор готической невесты. Се Ижань объявила, что это знаки ее вечной любви к одному незнакомцу.

Однажды ночью подружки, устроив из одеял пещерку и спрятавшись внутри, читали любовные записочки при свете фонарика. Словно древние люди, впервые добывшие огонь и завороженные невиданным ранее искусственным светом, они медленно прокладывали себе путь вниз по винтовой лестнице, вымощенной синими чернильными строчками, погружаясь на самую глубину чувств отправителя письма. Оттуда доносился похожий на копошение шепот: «В тот день в столовой я повстречал тебя средь тысяч людей. Ни мигом раньше, ни мигом позже. В безбрежных просторах времени я понял, что такое любовь с первого взгляда».

Чжан Айлин[34] была разобрана и пересобрана заново, ее голова изменила форму, сзади призывно покачивался длинный пушистый хвост. Тонкий выверенный почерк, впрочем, ложился на разлинованный тетрадный лист, усеянный мультяшными голубыми облачками: будто стремительный ястреб, пикирующий на добычу, в мгновение ока превращался в пестрого попугая, повторяющего всякие глупости. «Ай лав ю», – подал голос попугай. Одеяло взметнулось и опало, словно крышка кастрюли, поднятая смехом подруг. Но когда веселье утихло, повисло загадочное молчание, словно свет вдруг погас и девочек отшвырнуло в темноту, которой не было ни конца ни края. Они лишь могли передвигаться на ощупь, но пальцы слишком нечувствительны, и получаемые ими сообщения всегда двусмысленны: то ли колонна, то ли водопроводная труба, а то и слоновья нога. Мир перекатывается волнами приблизительного тождества, которое невозможно ухватить.

Первое белое письмо, сброшенное Буклей, неведомый волшебный мир, призывающий с вокзала Кингс-Кросс, приветственная церемония[35] – фальшивое сборище сотен тысяч людей. Одинокое сердце прорывалось сквозь толпу, надеясь вселиться в другое такое же сердце и прорасти в нем.

На уроке химии учитель пересохшими губами бубнил о периодической таблице элементов. Чжоу Вэй читала лежавшую на парте книгу, которую подсунула ей Се Ижань. Там утверждалось: «Любовь – это химическая реакция».

Потолочный вентилятор кружился в гипнотическом вихре, а когда у учителя разломился уже третий по счету кусок мела, Чжоу Вэй со шлепком провалилась в продолговатую стеклянную пробирку, погрузившись в прозрачную жидкость. Пробирку легонько покачали в руках, отчего на коже выступило несколько мелких кристалликов. В кратковременной круговерти хаоса все они вернулись обратно, наслаиваясь друг на друга, словно ингредиенты коктейля. Фенилэтиламин привольно плавал на поверхности: беспокойный красный цвет пульсировал в желудочках, зажигая пламя в сердце. Норадреналин сахарным снегопадом укрывал кровеносные сосуды, где повсеместно открывались заводы по его переработке, круглыми сутками штампующие «сладких» и «милых». «Так бы и съела тебя» – остроумная фраза из химического эксперимента. Плотная начинка из дофаминового крема склеивала тела в крепких объятиях, после чего влюбленные падали в цветущее море зеленых эндорфинов, на поле искусственно выращенных маков, которые уже хлопотливо срывал склонившийся над ними гипофиз. История подошла к концу, когда окситоцин и вазопрессин уже обменивались кольцами, клянясь быть верными друг другу в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии…

А потом все исчезло, и осталась только сама Чжоу Вэй, которая барахталась у самого дна среди неопознанных химических примесей.

Она активно копошилась, погружаясь все глубже в надежде отыскать на затонувшем «Титанике» бесследно пропавшее «Сердце океана», однако обнаружила лишь пожелтевшее свидетельство о заключении брака, несколько разрозненных любовных писем на голубых листочках, кучу смятых фантиков от лимонных конфет и половину куриной косточки.

Пронзительный звонок с урока разбил стеклянную пробирку, и многослойное море любви исчезло без следа, оставив лишь липкое пятно подозрительной жидкости на подбородке. К лицу приклеился розовый конверт, и Чжоу Вэй аккуратно отлепила его. Надпись на нем расплылась и разбухла от влаги, словно конверт представлял собой реликвию, поднятую с затонувшего судна. Он был уже четвертым по счету. Начиная с прошлого месяца она получала такие каждую неделю, точно в срок, будто рекламные письма, содержание которых ясно как день еще до вскрытия: «Пленяющее ослепительное чувство любви! Проработка до мелочей! Оригинальный подход! Гарантия полного удовлетворения! Чтобы сделать заказ, наберите номер…» Вот только продавец забыл оставить свои контактные данные – роковая ошибка, превращавшая послание в нераскрытое дело или в розыгрыш. У Чжоу Вэй не оставалось иного выхода, кроме как засунуть конверт в непроглядные глубины ящика своей парты, где покоились свернутые контрольные, сборники задач и шариковые ручки с закончившимися чернилами. Се Ижань звала этот ящик мусорной свалкой, потому что Чжоу Вэй никогда не наводила там порядок. Хаос дарил ей чувство безопасности: когда вокруг и так царит неразбериха, хуже уже не станет. Хаос физический и метафизический были похожи между собой, поэтому легко прощали друг друга, проявляя доброту, прямо как поступил классный руководитель Чжоу Вэй, еще в начале учебного года пересадивший всех отстающих девятиклассников на задние ряды:

– Вы все равно не учитесь, так что хоть другим не мешайте.

Их любезно задвинули в дальний угол, в заброшенные трущобы, прятавшиеся за спинами беспрерывно возводимых этаж за этажом высоток. Они стали свежим слоем мха, выросшим на задворках класса. Так судьба сиамских близнецов Чжоу Вэй и Се Ижань была предрешена: им пришлось разделиться. Чжоу Вэй сидела в середине третьего ряда, а ее подругу сослали в самый конец. Теперь они могли ненадолго пересекаться только на переменах – в углах коридора, в кабинках уборной, под турниками на стадионе или же в буфете, заваленном банками с газировкой, коробочками с лапшой быстрого приготовления и школьными сплетнями.

Они изыскивали всевозможные предлоги, чтобы сбежать с гимнастики между уроками. Под зычные ритмы «Время зовет»[36] они превращались в дежурных, которые рыскали по пустым коридорам и классам, отлавливали обжимающиеся на лестничных площадках парочки: клетчатая рубашка и красная юбка, школьная форма и синяя куртка. Две головы, едва соединившись, вновь разделялись, и повисавшая между ними тонкая серебряная нить слюны втягивалась обратно в оба рта. Одновременно руки ныряли под полы рубашек и блузок, стремясь к недоступным взгляду местам и тихонько занимаясь гимнастикой, которая возможна только между двоими. Упражнения на растяжку, первые восемь тактов: ладони тянутся вперед вместе с наклоном корпуса, голова запрокинута, снова наклон вперед, возврат в положение сидя. Вторые восемь тактов: левая рука поднимается ладонью вперед, удар по плечу человека напротив, и раз-два-три-четыре. Движения рук и ног первые восемь тактов… И внезапно вспыхивал безжалостный луч фонарика, очерчивая Млечный Путь. Пойманным врасплох на любовном свидании Волопасу и Ткачихе[37] приходилось спешно нырять обратно в общий поток звезд, сливаясь с сонмом бесчисленных неузнаваемых голов. А подруги, держась за руки, будто покидающие после сеанса темный кинотеатр влюбленные, безмолвно исчезали на неясной финальной ноте, понимая друг друга без слов.

Молчание Се Ижань было следствием скуки после окончания представления, однако Чжоу Вэй молчала потому, что видела не спектакль, а сцену пыток. После окончания экзекуции узника возвращали под замок, в темную тюремную камеру, куда не проникали звуки. Его лишали возможности исповедаться, а потому он мог лишь покаяться перед самим собой. И все же ей самой приходилось изображать невинность, притворяться, будто она ничего не знает об изнанке мира. Чжоу Вэй вспоминала, как двоюродная сестра когда-то шепнула ей на ухо: это всего лишь игра. Реальный мир канул в безбрежных просторах мира виртуального. Слова лишь принижали реальность, заставляли тяжелое стать легким и цинично скользить по поверхности жизни.

Теперь все превратилось в игру.

Любовные письма – это игра, поцелуи – игра, признания – игра, брак – тоже игра. А тело стало пластмассовым джойстиком, помятым, деформированным и скрюченным. Игровой персонаж Чэнь Сянлань – меланхоличная мать-одиночка, которая каждую секунду хлопочет на кухне, занята заботами о ребенке и повседневными мелочами, которые постоянно сыплются на нее, точно перхоть с головы жизни. Персонаж Чжоу Вэй – искательница приключений со школьным рюкзаком на спине. Когда она достигает высоких результатов, зарабатывая баллы, на нее в качестве награды падают золотые монеты под звонкие возгласы кричалок. Игра ее двоюродной сестры состоит в приручении, и в нее можно играть только по ночам, снова и снова проходя проверку на прочность.

Одной летней ночью Чжоу Вэй и ее сестрица лежали в своей крошечной спаленке, точно пара ботинок, аккуратно уложенных в обувную коробку. Они уже не играли в прежнюю игру, а потому старшая нашла новую забаву. Она осторожно перевернулась набок в обувной коробке.

– Тоже не спится? Давай поболтаем.

И хотя веки у Чжоу Вэй отяжелели, словно готовые в любое мгновение обрушиться селевые потоки, она безвольно кивнула, давно утратив способность говорить сестре «нет».

– У тебя есть мальчик, который тебе нравится?

В тоне кузины слышалась та тягучая интимность, с которой девушки делятся секретами под одеялом. Чжоу Вэй не в первый раз задавали такой вопрос: он служил паролем «Сезам, откройся!» для девичьего тайного мира. Когда ее сестрица постучалась в эту дверь, Чжоу Вэй хотела притвориться, что внутри никого нет. Однако дверь была приоткрыта, выполняя сугубо декоративную функцию. Не дождавшись ответа, сестрица протянула руку и пощекотала Чжоу Вэй, вызвав у той испуганное хихиканье.

– Ну так ты скажешь или нет? – Теперь тон старшей стал похож на тот, которым обычно ведут допросы.

Поговаривают, что в древние времена щекотка служила одним из видов пыток. Человеческая сила воли хрупка и тонка, как оконная бумага, которую можно проткнуть одним движением. Боль может пронзить ее точно так же, как и смех. Оконная бумага Чжоу Вэй была испещрена дырками, оставленными пальцами ее старшей сестры, через которые за ней подглядывала пара глаз.

– Нет, не нравится мне никто.

Пальцы замерли на пару секунд, прежде чем снова начать мучить Чжоу Вэй. Она выгнулась, как креветка, а лицо у нее так покраснело, будто его сварили на пару. На мгновение она решила, что вот-вот задохнется, ведь наказание казалось бесконечным. Она умоляла сестру остановиться, говорила, что сейчас помрет. Но разве можно умереть от щекотки? Конечно, сестра не поверила ей и усилила натиск.

– Нравится! Мне нравится мальчик из моего класса! – В конечном счете Чжоу Вэй скрепя сердце призналась в злодеянии, выдумав себе сообщника.

Ее сестрица остановилась с торжествующей улыбкой, прямо как детектив, раскрывший сложное дело.

– И давно он тебе нравится? Как он выглядит?

В считаные мгновения мальчик действительно появился в сознании Чжоу Вэй: несуществующий человек с несуществующими чертами лица, несуществующим ростом, несуществующим характером и увлечениями; импровизированная «кукла», сшитая из лоскутков ее одноклассников. Сестрица ухватилась за «куклу», довольная, как малыш, которому рассказали сказку на ночь.

– Сяо Вэй стала совсем большая.

Когда Чжоу Вэй закончила описание, старшая сестра рассмеялась, то и дело прицокивая, словно аплодируя языком о верхнее нёбо. Чжоу Вэй же будто получила пощечину, и уже знакомое чувство стыда поползло вверх по ее шее, сжимаясь на горле.

* * *

Во втором семестре девятого класса классный руководитель пригласил к ним образцового старшеклассника, чтобы тот поделился опытом сдачи вступительных экзаменов в старшую школу.

Тот носил белую рубашку и синие брюки, и с его приходом небо раскололось пополам. Первым делом, подняв голову, Чжоу Вэй увидела его тонкий профиль, гревшийся в лучах послеполуденного солнца и обрамленный гибкой золотой оправой. Смеющиеся глаза изгибались, как у золотого будды на шее старшей тети. Да, он тоже пришел спасти все живущее от страданий![38] Под рукоплескания золотой будда взмыл к краю кафедры и прокашлялся. Его кадык прыгал вверх-вниз, словно регулятор громкости при настройке звука, пока наконец не занял идеальное положение.

– Меня зовут Хэ Фан.

«Марш запевай и шагай лишь вперед»[39] – те же иероглифы в начале, только без элемента «женщина»[40].

Элемент «женщина» откололся кусочком мела, упавшим со школьной доски, и теперь имя символизировало чистоту ума. Белая рубашка превратилась в современную кашаю[41], застегнутую на все пуговицы и плотно облегающую тело. Краткая биография новоявленного будды сверкала золотом, его многочисленные награды висели перед храмом, точно вывеска с золотыми письменами[42], привлекая паломников. А вокруг собрались лица несчастных, измученные тяготами экзаменов и оценок; они с надеждой взирали на Хэ Фана, уже переправившегося через реку, как на божество, которому давали обет. Божество молвило: «Все начинается с чистого листа» (много лет спустя Чжоу Вэй узнала, что выражение пришло из Англии и вообще-то относилось к уцененному импорту), «Опыт приобретается со временем», «Каждый сам выбирает, чем себя заполнить и куда направиться», «Результатов можно достичь только упорным трудом». Он превратил заточенную на успешную сдачу экзаменов буддийскую сутру, которую сумел постичь, в бесхитростную теорию успеха, призванную просвещать его последователей. Се Ижань, однако, считала, что выглядит он чудно́ и сам напоминает белый холст, который еще ждет, когда его покроют краской.

Современное наследие древней любви, «каменная дева, ждущая мужа»[43], выросшая посреди коридора учебного корпуса для старшеклассников, – как оказалось, дофамин служил своего рода отвердителем. Затвердевшая Се Ижань превратилась в совершенно нового человека, кристально чистого, которого было видно насквозь, как скульптуру, созданную в царстве льда и снега и открыто являющую себя миру. Хэ Фан стал буквой «икс», уникальным кодом, предназначенным только для Се Ижань и Чжоу Вэй, прочным мостом Золотые Ворота. Се Ижань, подхватив подругу за руку, носилась по этому мосту туда и обратно, прямо как когда-то они вместе выбегали за ворота школы. Се Ижань верила, что Чжоу Вэй снова разделит с ней тайную радость, но та видела лишь бесконечность моста Золотые Ворота.

Вместе с нескончаемым летом нескончаемые листки контрольных работ в чернильных кляксах складывались в длиннющий белый ковер, покрытый следами ног, которые то топтались по нему в нерешительности, то неслись куда-то второпях. Вечерние занятия по самоподготовке увеличились с двух уроков до трех, и лица учеников стали безжизненными, как у рабочих, спускающихся на лифте в шахту на беспредельную глубину, разделяя с товарищами молчаливый путь. И лишь когда полдесятого звенел звонок, толща времени вдруг истончалась, а его течение ускорялось, относя подруг к устью реки, где их, зевая в свете тусклой лампочки, уже ожидал хозяин киоска с малатаном[44].

Чжоу Вэй, однако, не спешила возвращаться домой: в чайной Чэнь Сянлань азартные игроки вели ожесточенные бои под лозунгом: «Победитель определится до рассвета!» Книжный магазин «Успешная учеба», находившийся за пределами школы, еще не закрылся. Его владелец всегда дремал в ротанговом кресле за кассой, склонив голову набок. Чжоу Вэй не раз казалось, что это просто чучело для отпугивания книжных воришек, у которых пусто в карманах. Из-за этого она чувствовала угрызения совести, когда, проведя пальцами по корешкам книг, выбирала самую странную и, как бедный ученый, читала ее, стоя в проходе. Но покупала она только пару тонких журналов в определенные дни каждого месяца. Журналы были либо мягкими и гибкими, как тельце рыбы-сабли, либо достаточно маленькими, чтобы спрятать их в мешковатых рукавах школьной формы. Чжоу Вэй приносила журнальчики домой крадучись, будто приводила постыдного любовника: просочившись через дверную щель, она поскорее запихивала их под матрас кровати.

Чэнь Сянлань обожала наводить порядок в квартире, которая стала похожа на пустынный каменный лес. Любые безделушки подвергались гонениям и помещались в выдвижные ящики или шкафы. Дозволялось остаться только отполированной мебели, громоздившейся подобно высоченным скалам. Даже крошечной спальне дочери и той не удавалось спастись от еженедельной уборки с полным форматированием. Вот почему Чжоу Вэй никогда не считала эту комнату своей в духе Вирджинии Вулф[45]: это была казарма, в которой когда угодно могли взвыть сирены, а приближающиеся шлепки сланцев Чэнь Сянлань служили подавляющим волю предвестником, вынуждающим вернуть вещи на свои места, прежде чем повернется дверная ручка. Покупать книги не дозволялось. Чэнь Сянлань испытывала отвращение к любой литературе, не связанной с учебой, неизбежно вспоминая о Чжоу Вэйхуа, который целыми стопками возил книги в велосипедной корзинке и спускал на них бо́льшую часть месячной зарплаты, буквально возводя из томов золотые чертоги. Но когда Чэнь Сянлань пыталась жаловаться, он называл ее своей красавицей, доставшейся ему через чтение[46]. Тут Чэнь Сянлань нечего было возразить: поначалу ее, бесспорно, привлекал его образ интеллигента в очках. Но со временем утонченные манеры любовника превратились в жужжание комара, надоедливо кружившего над протухшими воспоминаниями, которые нельзя ни прогнать, ни извести. Оставалось только перенести свою ненависть на книги, устроив из их уничтожения эмоциональную терапию. Символизм этого действа Чжоу Вэй поняла гораздо позже, когда правила уже заполнили ее жизнь, вынуждая осторожно маневрировать между ними. Например, если мать возвращалась домой глубокой ночью, девочка, спрятавшись под одеялом, как в мышиной норке, тайком переворачивала запретные страницы с осторожностью патологоанатома, превратив руку в пинцет, которым исследовала каждое слово.

На глянцевых красочных страницах знакомились и влюблялись застенчивые парни и девушки. Июньский коричник и зимняя жимолость служили застывшими декорациями для школьных романов. Когда Чжоу Вэй перелистывала страницы, рассказы о влюбленных превращались в городские истории о привидениях. Интрига закручивалась в клубок пряжи, который надо было разматывать дюйм за дюймом до самого конца, где ждала очередная слащавая развязка. Чжоу Вэй будто водила кругами нечистая сила: каждый раз она возвращалась на то же самое место. Но все равно продолжала покупать журналы, принося их домой один за другим, чтобы после прочтения запихнуть в рюкзак и выкинуть в урну по дороге в школу, что было одновременно проявлением и крайней нужды, и тотального бессердечия. Но однажды у всех парней из журналов появилось одно и то же лицо – лицо золотого будды с раскосыми улыбающимися глазами, которые видят всех насквозь. Даже когда журналы были закрыты, это лицо по-прежнему мерцало под ве́ками, как всполох света, упорно билось навязчивым белым мотыльком, пытаясь прорваться сквозь кожу, как сквозь оконную бумагу. На следующий день, когда Чжоу Вэй снова увиделась с Се Ижань, ее молчание стало гнетущим. Имя Хэ Фана вылетало изо рта подруги тем же белым мотыльком, который, как и ночью под одеялом, хлопая крылышками, раз за разом таранил барабанные перепонки Чжоу Вэй. Каждый удар сопровождался яростным стуком сердца, зловещим дрожанием секундной стрелки и обратным отсчетом расписания, которое висело на дальней стене класса и обновлялось каждый день.

На веках Чжоу Вэй оседали белые тени, по красному стадиону размеренно перемещались белые точки, в коридорах мелькали белые призраки, а от зарослей жимолости поднимался белый туман. Се Ижань с неизменной точностью находила цель, привлекая внимание Чжоу Вэй тихим возгласом и ловко направляя ее взгляд в нужную сторону, будто смотрела в прицел снайперской винтовки. Чжоу Вэй впадала в тревожный ступор в ожидании выстрела, но подруга не сдавалась и нервно таскала Чжоу Вэй за собой по всей школе, словно фигуру по шахматной доске, подробно описывая замеченные ею чудеса: вот Хэ Фан стоит в правом дальнем углу оживленного стадиона, взмахивает руками, и его тело, оттолкнувшись от земли, взмывает в воздух и вновь опускается обратно, и сердце Се Ижань тоже то подпрыгивает, то падает вниз; вот одетый в серый пуховик Хэ Фан спускается по лестнице, свинцовой грозовой тучей пролетая над опущенной в смущении головой Се Ижань, стоящей на площадке ниже этажом. Однажды действительно пошел дождь, раскаты грома раскололи небосвод, и топтавшиеся у обочины люди ринулись под крышу остановки. Се Ижань и Чжоу Вэй, зажатые между чужой промокшей одеждой, таращились на огромную лужу вдоль края улицы. Вдруг рядом с лужей показался чей-то белый ботинок, готовый наступить в воду. Чжоу Вэй уже собиралась предупредить владельца ботинка об опасности, но, подняв голову, увидела знакомое до боли лицо и застыла с открытым ртом. Се Ижань проследила за взглядом подруги и тоже оцепенела. В итоге похожий на кусок льда башмак нырнул в лужу, подняв целое облако брызг, которые хлынули на штаны Хэ Фана, расползаясь по ним темными потеками. Се Ижань взмолилась на ухо подруге, чтобы дождь не кончался, чтобы весь мир превратился в море, в котором остался бы только этот один густонаселенный островок под крышей остановки, и тогда их с кумиром плечи соприкоснутся, образовав плотную горную цепь, которую невозможно разделить.

Но по ночам горная цепь все же рушилась, преображаясь в Чжоу Вэй и Хэ Фана, которые неподвижно стояли друг напротив друга где-нибудь в пустом классе или другом безлюдном месте. Окружающий мир отступал на задний план, а их фигуры на контрасте обретали чистую, ничем не нарушаемую ясность. В реальности Чжоу Вэй редко удавалось как следует разглядеть Хэ Фана: если он проходил мимо, она инстинктивно втягивала взгляд обратно в глазницы. Чжоу Вэй намеренно загоняла образ любимого в свою белую ловушку и втайне от всех медленно дергала за воображаемые ниточки, понемногу вытаскивая его наружу и заставляя, точно марионетку, болтаться в голове. Она превращала его то в немого убийцу, то в рыцаря в маске на белом коне, то в странника с разбитым сердцем, то просто в золотого будду с улыбающимися раскосыми глазами, который спасет только ее одну, забыв о других. Воображение было подобно череде лампочек, которые загораются одна за другой по щелчку выключателя, освещая ночной коридор зигзагообразными узорами, по которым Чжоу Вэй продвигалась вперед. Днем же она сохраняла сосредоточенный вид, всюду хладнокровно следуя за Се Ижань, как детектив-напарник, ищущий следы Хэ Фана на территории школы.

Словно двуликие близняшки, одна из которых захватила день, а другая взяла в заложники ночь, лучшие подруги делили меж собой даже любовь, словно только так могли по-настоящему понять чувства друг друга. Бурная любовь Се Ижань напоминала извергающуюся из вулкана лаву, тогда как у Чжоу Вэй мрачно клокотала под толщей земной коры магма. И любовные послания они сочиняли тоже вместе.

В июньской духоте класса учитель, заложив руки за спину, стоял за кафедрой и рассказывал о том, как карп перепрыгнул врата дракона[47], а внизу на декоративных горках из учебников лежали полумертвыми пятьдесят или шестьдесят искусственно выведенных мальков. Стрекотание цикад и скрип лопастей электрического вентилятора сливались в водоворот дремы, и головы одна за другой склонялись перед стремлением провалиться в сон. Каждый иероглиф становился крупицей корма, и метод насильственного кормления уже успел принести первые плоды: рыбки в пруду, оглушенные внезапно нагрянувшей в начале лета жарой, трепыхались в воде, пытаясь выскочить на берег. Се Ижань распростерлась на парте соленой рыбиной, а перед ней раскинулся ворох разлинованных листочков для писем, похожих на кучу пестрых носовых платков. Се Ижань переживала из-за размера кончика шариковой ручки, не зная, какая ширина линии сможет лучше передать ее нежное, но в то же время могучее чувство. Рядом лежал шаблон любовного послания, написанный Чжоу Вэй: словесный лабиринт, сооруженный при помощи множества цитат и отсылок. Непорочность, искренность, жизнелюбие, одиночество… Чжоу Вэй почти злорадно издевалась над словами, превращая цветистые фразы в строительные блоки разных форм и складывая их друг на друга, чтобы возвести храм любви Се Ижань – долгий и трудный архитектурный проект. В этом храме Хэ Фану поклонялись как образу золотого будды, окутанному фанатичными раздутыми иллюзиями. Чжоу Вэй потратила целый вечер, чтобы вылизать каждый кирпичик словесной кладки, превратившись в паломника, прошедшего долгий и тяжелый путь в Иерусалим, она шептала молитвы и изливала душу в самых страстных признаниях, одновременно сохраняя безучастность рассказчика.

Но если сорвать мишуру из красочных эпитетов, взору предстала бы голая правда: Чжоу Вэй совершенно ничего не знала о Хэ Фане. Тот материал, которым она владела, был не более чем обрывочными домыслами. Она сама сочиняла сказки о своем кумире, которые сама же потом несла в массы. Она заучила эти сказки наизусть, а после поверила в них. Поверила, что существует Хэ Фан, равный тому Хэ Фану, которого они ежедневно караулили за углом на гимнастике: ведь единица равна единице, даже если первая из них собрана из бесчисленных разрозненных дробей. Дроби запинались и мямлили на бумаге, с кристально честным видом неся чепуху. Иногда Се Ижань отпускала парочку комментариев к произведениям подруги – например, что Хэ Фан вовсе не настолько хорош в баскетболе и его трехочковые броски никогда не достигают цели, – но Чжоу Вэй продолжала выдумывать многочисленные байки о мастерстве Хэ Фана на площадке, упорно преувеличивая его успехи. Она объясняла подруге, что преувеличение – это лучший способ выразить восхищение. Так или иначе, Се Ижань легко было переубедить, к тому же она доверяла литературному авторитету Чжоу Вэй, ведь недаром ее сочинения учителя всегда выделяли в качестве образцовых работ. В этом отношении Чжоу Вэй унаследовала гены Чжоу Вэйхуа: они оба в совершенстве умели жонглировать словами. И теперь Чжоу Вэй, читая допоздна при свете лампы и пользуясь рабочей тетрадью с упражнениями как прикрытием, создавала эшелоны словесных солдат и отправляла их на поле битвы пылкой влюбленности, совсем как Чжоу Вэйхуа в былые времена, когда он преподносил Чэнь Сянлань перевязанные тесемкой стопки стихов в качестве подарка при встрече.

Старая как мир история любви, которую третья тетя как-то шепнула Чжоу Вэй:

– Тогда мы все завидовали твоей маме. Так романтично, по стихотворению в неделю!

Когда-то дни были счастливыми, но с появлением Чжоу Вэй они стали отвратными. Тяготы ворвались в родильную палату вместе с первородным криком Чжоу Вэй, они плакали и верещали, превратив бумагу, на которой писались стихи, в подтирку для носа и задницы. Последствия этой литературной катастрофы распространились и на школьные предметы.

– Учи точные науки – и покоришь весь мир, – прибегала к грубоватым лозунгам Чэнь Сянлань, пытаясь наставить дочку на путь истинный.

В седьмом классе на контрольной по физике Чжоу Вэй пережила момент триумфа, однако, по мере того как формулы становились сложнее, ее гуманитарные гены все чаще давали о себе знать. Чэнь Сянлань думала, что у дочери есть выбор, но позже поняла, что выбор был сделан с самого начала. Чжоу Вэй окончательно и бесповоротно встала на путь, проторенный ее красноречивым отцом.

Но однажды секретные записки пали жертвой неразберихи переезда. Они сбежали, выбравшись сквозь неплотно прилегавшие друг к другу доски кузова грузовика и, подгоняемые сильным осенним западным ветром, разлетелись во все стороны по широкой бетонной дороге. Листочки приземлялись в мутных канализационных стоках, проскальзывали на балконы незнакомцев, цеплялись за верхушки деревьев, маскируясь под опавшие листья, или же пробирались в кузов других машин и уносились вдаль за тысячи километров. Словом, их разбросало врассыпную. Храм любви тоже обрушился, превратившись в руины воспоминаний, – а может, всего лишь предстал в своем первозданном облике.

Другая сторона в лице Се Ижань не стала придавать потере особого значения. Пожав плечами, она выпустила изо рта цепочку дымовых колец, напоминавших рыбок. Этому трюку она научилась у своего нового парня и уже не раз демонстрировала его Чжоу Вэй. Вместе с трюком был представлен и сам парень: длинноволосый юноша с сережкой в ухе, который всегда появлялся у школьных ворот после окончания вечерних занятий по самоподготовке на пару с горным велосипедом, сплошняком обклеенным стикерами. Он забирал Се Ижань, носившую такую же сережку, и мчался с ней прочь.

Се Ижань уверяла, что наконец-то нашла настоящую любовь. Позже с этой фразы начинался каждый ее новый роман. Но Се Ижань так и не объяснила подруге, что же такое настоящая любовь.