Холодный металлический пинцет шевельнулся во рту Чжоу Вэй.

– Кариес, – огласил приговор врач, проводивший осмотр, снял колпачок с шариковой ручки и наскоро заключил свой вердикт в тюрьму из белых клеток на тетрадном листе.

Над кариесом проживала парочка сообщников-близнецов, повинных в снижении остроты зрения до 0,7 и 0,8 единиц, а чуть ниже их обитал денно и нощно гнусавивший насморк. Все утро Чжоу Вэй носилась по этажам то вверх, то вниз с этим ордером на арест, разыскивая и задерживая всех затихарившихся преступников и поочередно приобщая их к материалам дела.

– Сколько у тебя? – Се Ижань помахала Чжоу Вэй рукой, выступив из соседней очереди.

– Осталось еще три.

– А у меня два.

Чжоу Вэй отставала: ей еще оставалось измерить рост, вес и обхват груди.

– Я тоже пока не замеряла, пойдем вместе. – При этих словах Се Ижань ткнула пальцем в словосочетание «обхват груди», устремив взор на грудь Чжоу Вэй.

Подруги бок о бок вошли в комнату с задернутыми занавесками, где стояла куча девчонок их возраста. Все наперебой пронзали взглядом бюсты ровесниц, как пронзали бы оконную бумагу, чтобы сделать в ней дырочки по размеру глаз, а после всматриваться через них, пытаясь разведать обстановку, одновременно надеясь и страшась хоть что-то увидеть. К ним подошли две женщины в белых халатах и, смерив глазами каждую из девочек, скомандовали:

– Раздевайтесь.

Никто не шелохнулся. Тогда одна из медсестер резко бросила, словно хлестнув кнутом:

– Ну так что, раздеваться будем?

Залившись краской от внезапного подстегивания, девочки вдруг вспомнили, в чем состоит их задача. Повернувшись спинами друг к другу, они, шурша и прикрываясь, принялись снимать одежду.

– Да у кого их нет? Чего недотрог из себя строите?

«Белый халат номер один» хватала одну из скрещенных рук и выворачивала ее в жесте капитуляции. «Белый халат номер два» извлекала сантиметровую ленту и пожинала урожай вокруг крепостных стен, а затем, собрав нужное, снова махала рукой, стряхивая полученную информацию в клетки на бумаге и запирая чернилами. После того как на цифры был повешен замок, показания становились секретными. Спрятанные в руках девочек, они пресекали любую возможность заглянуть в них – прямо как их владелицы, с ранних лет обученные различным уловкам, позволяющим противостоять постоянно расширяющейся территории их плоти. Поначалу была маечка из простенького хлопка, обычно белого или розового цветов. Потом в той же майке начали происходить революционные изменения: лишняя кайма снизу отрезалась, и оставался только замкнутый круг, внешне напоминающий крепостные стены тулоу[5]. Еще было время, когда в моду вошли бретельки, крепившиеся на шее. Они торчали на загривке усиками насекомого. Как заводной ключ способен запустить движение внутри музыкальной шкатулки и заставить фигурки танцевать, так и скучающий мальчишка с задней парты мог дернуть за эти усики, и девчонки тоже начинали визжать и вертеться. Наконец появились плотные ряды стальных застежек, точно частокол зубов, вместе с проволочными дугами, обозначающими границу выше ребер; их кончики врезались в плоть, как фундамент. Краткая история постепенного увеличения груди, долгая и запутанная, переплетенная с шелковыми вставками, цветочными узорами, кружевом и хлопком, пряталась в шкафу каждой девочки. Их гардеробы взаимно сообщались, они залезали в шкафы матерей, старших сестер и теток, исследуя, копаясь и блуждая в лабиринтах из волокон и красителей, с каждым шагом все больше подражая друг другу, вписывая себя в чужие цвета и очертания.

Во время одного такого погружения из-за диванных подушек высунулся моток переплетенных между собой тесемок, и его усеянные железными крючками щупальца вцепились в подол ночной сорочки Чжоу Вэй, которая тут же натянулась, как парус собирающегося отплыть корабля, взывая о помощи. Девочка потянулась отдернуть неопознанное существо, но оно выпрыгнуло из пучин дивана, с глухим шлепком угодив ей прямо в руки. Разбросанные по поверхности пайетки, точно холодные рыбьи глаза, с безразличием разглядывали Чжоу Вэй, а упитанная серединка вздутым чешуйчатым брюшком легла в ковшик ладони. Девочка в первый раз прикоснулась к настоящему женскому бюстгальтеру. Жесткий, несгибаемый, он был готов в любой момент оскалить клыки и выпустить когти. Эти несокрушимые симметричные доспехи, способные остановить любого, приказывали дурехе Чжоу Вэй вернуть их на изначальное место.

Но изначальное место находилось не здесь, а за дверцами шкафа, занавешенными шторой из розовых бусин. В жилище женщины средних лет такая штора создавала атмосферу двусмысленности, являя собой смесь стыдливости и соблазна. Возможно, в этом и заключалась цель Чэнь Сянлань, но в их квартирке давно никто не появлялся, и штора успела присохнуть к стенкам шкафа, отзываясь глухим скрипом.

Чжоу Вэй потянула на себя одну дверцу.

Скрип…

Открыла вторую.

Перед глазами распростерлось огромное море, от которого веяло нафталином. Глубина моря переваливала за две тысячи километров. Косяки пестрых рыбок безмолвно соседствовали друг с другом, абсолютно не двигаясь, словно экспонаты, выставленные многие тысячи лет назад. В ту самую секунду Чжоу Вэй, застыв на месте, соприкоснулась с тысячелетиями и увидела вспышку молнии, зажегшей Прометеевым порывом ее руки и сердце. Теперь было уже неважно, если Чэнь Сянлань прикует ее к скале на растерзание орлам. Охваченная смертельным любопытством, девочка сначала заперла дверь, а потом шумно сорвала верхнюю одежду, сунула руку в эту цветастую кучу лифчиков, вытянула первый попавшийся – ей сошел бы любой, – и прижала к себе. И хотя легкие у нее судорожно расширялись и опадали, создавая ложное впечатление наполненности, грудь у Чжоу Вэй пока еще не набухла по-настоящему и пока напоминала доисторический ландшафт с небольшими холмиками земляных насыпей, ожидавшими медленного сдвига земной коры. Поэтому бюстгальтер лишь формально разместился сверху, с космически древней пустотой насмехаясь над неопытностью и юностью Чжоу Вэй.

Уголки губ у белых халатов изгибались в похожей язвительной усмешке: они действовали быстро и решительно, как сдельные рабочие, слаженно перебирая одно тело за другим.

Выстроившиеся в шеренгу девочки поочередно забирали свои медкарты и протискивались в полуоткрытую дверь, оказываясь под прицелом любопытных глаз в оживленном коридоре. Вереница мальчишек, ожидавших приема окулиста, повернув головы, смотрела на них в упор, отчего девочки чувствовали себя скопищем букв «Е»[6], раскиданных по офтальмологической таблице в ожидании распознавания.

– Это «бэшка».

– Да она же совсем плоская! Самая что ни на есть «ашка».

– Зато у этой точно «дэшка».

Буквы плясали в воздухе, приземляясь на девочек и превращаясь в «алые буквы» Эстер Прин[7].

– Хи-хи-хи-хи-хи! – «Алые буквы» растянули в улыбке заалевшие губы и захихикали вместе с мальчиками.

Еще до того, как девочки узнали, что их можно классифицировать латинскими буквами «A», «B», «C» и «D», мальчишки, созревшие раньше времени в компании прыщей, уже владели этой информацией. С шумом и гамом они бросились на штурм, пребывая в состоянии эйфории, будто колонисты, открывшие Новый Свет. Они выкрикивали прозвища, которыми умудрились окрестить буквально всё: равнины у них превращались в «аэродром», бурлящие волны – в «буфера». Не пощадили даже злосчастную принцессу Тайпин[8], давно погребенную в анналах истории: стащив с принцессы корону и превратив ее черт знает во что, мальчишки выпрыгивали из-под парт, корча смешные рожи и гогоча. Девочки размахивали учебниками, отгоняя гудящие лица, точно назойливых мух, но, увы, избавиться от них не удавалось. Мальчишки отходили, а потом снова стекались к девочкам нескончаемым приливом гормонов.

В тетрадных клетках Чжоу Вэй красовалась буква «А», иными словами, «незачет». Сгорая от стыда, она сунула лист в ящик парты. Се Ижань, скрючившись в три погибели, сидела позади нее. Потянувшись носком к ножке стула Чжоу Вэй, она постучала по ней три раза, потом еще три, выбив последним стуком червячка, скрученного из бумажки.

Червячок развернулся в ладонях: «Пойдем вместе в туалет после урока?»

В качестве неформального штампа на обороте улыбался круглый нарисованный ручкой смайлик.

У Чжоу Вэй была шкатулка, в которой она держала этих бумажных червячков. Шкатулка хранилась в выдвижном ящике в спальне вместе с любимыми резинками для волос, бумажками для заметок и открытками, присланными Се Ижань. Однако только значительно позже Чжоу Вэй поняла смысл предложения подруги. Это был вежливый стук в дверь. Настолько вежливый, что нельзя было не открыть со словами «прошу, входи». И тогда гостья войдет и, удобно расположившись, оценит взглядом твой дом, а заодно и тебя. Вы с ней начнете болтать, вспоминая события с самого детства до юности. Возможно, вы обсудите влюбленность, вступление в брак, рождение детей, а потом дойдете и до раскола в супружестве, и до отъезда отпрысков. В конце концов останетесь лишь вы вдвоем и будете говорить вплоть до того момента, пока одна из вас не устанет и не заснет на краю кровати, а другая, сев рядышком, не осознает, что прошла целая жизнь. Впрочем, большинство друзей уходят не попрощавшись, или же однажды хлопают дверью после ссоры и потом идут стучаться уже в другую комнату.

Се Ижань постучалась к Чжоу Вэй, сперва барабаня по ножке ее стула, а затем тыкая ее обратным концом ручки в склоненную над партой спину. По выходным она появлялась в подъезде, где были сложены угольные брикеты в форме сот, и упорно колотила в дверь квартиры.

– Чего так долго! – недовольно ворчала она и вытягивала изо рта длинную липкую ленту жвачки, словно показывая балаганный фокус. Правда, потом Се Ижань быстро запихивала жвачку обратно, беззаботно смеясь в лицо собеседнице, а после просовывала пухлые руки под мышки Чжоу Вэй и вталкивала ее обратно в квартиру, словно беря в заложники.

Они сразу шли в спальню, словно парочка неверных влюбленных, жаждущих немедленно приступить к делу. Они скакали на сеточной койке Чжоу Вэй, взлетая в воздух и опускаясь обратно. Кровать громко скрипела под их тяжестью, жалуясь, что вот-вот умрет от натуги, но и они рисковали умереть, правда от хохота. Наконец девочки выпрямлялись, присаживаясь на край койки, и хлопали себя по груди, жадно хватая ртами воздух. Провод наушников раздваивался, создавая ощущение той близости, какая бывает, если пить коктейль через одну соломинку. Повалившись на кровать, они слушали Аврил Лавин и «Битлз», слушали Ло Да-ю[9] и Стефани Сунь[10], слушали, как в ушах раздаются пронзительные вопли Мэрилина Мэнсона, так и сочащиеся крамолой. Провод наушников был сродни оголенным кровеносным сосудам, он на время превращал подруг в сиамских близнецов, пока не заглядывала Чэнь Сянлань и не разделяла их.

– Вы домашку сделали?

Чэнь Сянлань даже не проходила в комнату, оставалась стоять в проеме, прислонившись к дверному косяку. И тон у нее был шутливый, совсем не серьезный. Девочки уныло протискивались между письменным столом и стульями, словно сдутые мячи, которые вяло перекатываются по земле после пинка. Открыв для виду учебники и тетради, они недовольно впивались глазами в плотный типографский шрифт, пытаясь продраться сквозь его дебри. Но буквы превращались в разнокалиберные черные ноты, которые, прихрамывая, подпрыгивали вдоль белого листа. Ноты спрыгивали на колени подруг, подбивая четыре ноги с тайным озорством подергиваться под столом. Подружки понимали, что совсем скоро все вернется на круги своя, потому что у Чэнь Сянлань «нет времени на детей».

В тот год, когда Чжоу Вэй пошла в седьмой класс, Чэнь Сянлань, как по мановению волшебной палочки, превратилась из попавшей под сокращение сотрудницы во владелицу небольшого бизнеса. Ей удалось наскрести денег из собственного выходного пособия и пожертвований добрых людей, и она открыла чайную. Небольшое помещение площадью чуть больше десяти квадратных метров едва вмещало четыре стола для маджонга. В углу стояла угольная печь, на которой всегда пыхтел чайник с кипятком, готовый заварить чай для посетителей, – одна из немногих вещей в заведении, имевших хоть какое-то отношение к чаю. Чэнь Сянлань днями напролет сидела у очага, лузгая семечки и поглядывая за ситуацией за игорными столами. Когда для партии не хватало четвертого игрока, она бросала семечки на край стола и занимала недостающий угол, словно заплатка. Игра в маджонг – самая глубокая форма погружения в медитацию. Даже сидя на краешке жесткой холодной скамейки, можно было играть до самого рассвета, позабыв обо всем. Деньги перетекали из одного кармана в другой, никотин циркулировал от носа к легким, хозяин маленького ресторанчика по соседству то исчезал, то появлялся с эмалированными мисками в руках, а глазницы игроков давно обратились в деревянные столы, покрытые зеленым сукном и способные вмещать в себя только круговорот фишек. Комбинации игральных костей, выигрышные пары, одинаковая масть – удача была нарезана на квадратики и ожидала, когда сложится панг, конг или чоу[11].

Журчание тасующихся фишек казалось таким знакомым, совсем как шум морского прилива в ту далекую ночь. Волны накатывали на пляж из темно-зеленого полиэфирного сукна, а потом отступали обратно. В двадцать с небольшим Чэнь Сянлань побывала на берегу моря вместе с Чжоу Вэйхуа в составе группы инспекторов. Однажды глубокой ночью они сбежали из гостиницы, где размещалась группа. Спотыкаясь, они шли по ужасно узкой сырой пропахшей рыбным запахом тропинке, пока вдруг не свалились на белый, как фата невесты, песок. Неподалеку в холодном свете луны рокотало море – точно так же при свете дня ни на минуту не умолкал руководитель их группы. Ассоциации, метафоры, шутки, остроты счастливыми песчинками непрерывно сыпались на пляж. Влюбленные со смехом катались по песку, а потом замерли, прижавшись друг к другу губами, с замиранием сердца пробуя на вкус бурлящие в их устах волны, и уже через миг обоих затянуло в пучину страсти. Чжоу Вэйхуа уложил Чэнь Сянлань на большой черный камень. С его высоты море простиралось необъятной пустошью. Луна серебряным блюдом висела в небе над дикой пустыней, как и за тысячи лет до этого. Чжоу Вэйхуа тут же подумал о вечности и о любви, посчитав, что они похожи.

Сборник стихов Элиота был задвинут на дальнюю полку в шкафу матери. Аккуратно обрезанные белые страницы напоминали опрокинутую могильную плиту, символ проклятья и ненависти. Зеленоватая плесень уже успела взобраться на надгробие, без устали размножаясь и разрастаясь на заброшенных руинах памяти, чтобы потом захватить их полностью. На могильной плите ручкой было написано: «Моей возлюбленной». Рядом покоилась засушенная иссиня-черная орхидея, зачахнув на титульном листе, сотканном из останков увядших растений.

Отец тоже был ни мертвым, ни живым. Его заключили в черный ящик памяти, в суперпозицию жизни и смерти.

В три года Чжоу Вэй пошла в детский сад. Первое, что она там выучила, было правило: «Левой ручкой держим папу, правой ручкой держим маму». Воспитательница со стрижкой «боб» елейным голосом, извивающимся, как мармеладный червячок, обратилась к Чэнь Сянлань, задав бестактный вопрос:

– А ваш папа не пришел?

Не теряя самообладания, Чэнь Сянлань защелкнула магнитную застежку на сумочке, предварительно выудив оттуда заранее подготовленную формулировку:

– Работает за границей, сюда не наездишься.

Воспитательница с «бобом» улыбнулась и продолжила вилять, пока не выдавила из себя «ничего страшного», а потом взяла Чжоу Вэй за пустую левую руку, вложив в ладошку эти два слова, будто пригоршню конфет. В повседневной речи «ничего страшного» всегда следует за «извините». Чжоу Вэй держалась за это «ничего страшного», но никак не могла найти вторую половинку – «извините». Вот так она и держала Чэнь Сянлань в одной руке и «ничего страшного» в другой, образуя импровизированную семью из трех человек. Что же до отца, то он отсутствовал, равно как и «извините». Когда Чжоу Вэй подросла, а ее мама начала принимать белые таблетки, отец вместе с «извините» вновь появились, словно два беглеца, отданные под суд. Чэнь Сянлань выволокла их изо рта, устроив над ними расправу и навесив обвинений:

– Это твой папаша должен передо мной извиняться!

При вынесении приговора об стол разбилась чашка, заменившая Чэнь Сянлань молоток судьи. На этом процессе Чэнь Сянлань была и истцом, и свидетелем, и судьей в одном лице, в то время как Чжоу Вэй играла роль единственного свидетеля на скамье для публики. Доказательством служил заплесневелый томик «Бесплодной земли», почерк на обложке которого удалось успешно идентифицировать: он и в самом деле принадлежал Чжоу Вэйхуа. Он был виновен в том, что слишком много писал: в руки судебных властей была передана толстенная пачка посланий, перевязанных нейлоновой тесьмой. На каждом из них стояло обращение: «Моей возлюбленной орхидее»[13]. Некогда драгоценная орхидея утратила значимость из-за многократного искаженного копирования. Ее ценность падала все ниже и ниже, пока не достигла самого дна, рассыпавшись в прах и смешавшись с грязью, питавшей уже следующие цветы.

Десятилетняя Чжоу Вэй была настолько одержима «Записками об олене и треножнике»[14], что твердо верила, будто каждая существующая в мире книга вполне может оказаться «Сутрой сорока двух глав» – вместилищем одного из фрагментов карты, вырезанной на бараньей коже[15]. Потому она решилась на авантюру с поисками заветных частей карты у себя дома и пустилась в нелегкий путь. Она искала в секретном отсеке приземистого сундука цвета киновари; копалась в старой одежде в платяном шкафу, вздувшейся, как промасленный мешок; разворошила заросшее паутиной гнездо, куда наведывались мыши, муравьи и тараканы; залезла под кровать в пристанище нескольких случайных носков, потерянных много лет назад, и наконец, преодолев все испытания и пройдя через многочисленные невзгоды, приблизилась к стоявшему в стороне красно-коричневому столу. На одном из выдвижных ящиков болтался латунный замок. Рука Чжоу Вэй, точно мягкий зонд, проникла внутрь через соседний незапертый ящик и ощупала содержимое со всех сторон. Она наткнулась на жесткую рукоятку зонта, парочку пластмассовых браслетов и расческу с запутавшимися в ней волосами. Не удовлетворившись первым уловом, девочка с возросшим рвением продолжила погружать зонд все глубже, пока рука не провалилась в прямоугольный вакуум. Мягкий и гибкий пластиковый лист ласково скользнул по подушечкам пальцев и вдруг пропал. Детекторы подали сигнал: «Впереди неопознанный объект!» Импульс пронесся по периферическим нервам и вернулся в командный центр: «Ускорить действия!» Направляющие ящика скрежетали и стонали, подъемная стрела зонда, подрагивая, зависла в кромешной темноте. Сигнал прерывался, рука беспомощно застряла. Первая попытка – ничего, вторая – тоже. Вот гигантский объект вновь попался на крючок, но, сорвавшись, тяжело рухнул вниз. Командный центр начал терять терпение. После подгонки угла и регулировки скорости подъемная стрела опять опустилась и наконец нащупала тонкую металлическую пластинку зажима для бумаг – пуповину, соединяющую плод с материнским телом. В мире металла разыгрывалась сказка о маленьком олененке и его маме. Ловким движением манипулятора щупальца сомкнулись на пластинке и потянули ее наружу, и теперь оба, мать и дитя, угодили в плен.

Извлеченное тело оказалось забальзамировано. Его прикрывал пожелтевший чехол из толстого слоя пластиковой пленки – его нацепили специально, чтобы сохранить покойника в первозданном виде при погребении. Босоногий судмедэксперт[16] Чжоу Вэй провела осмотр и наскоро заключила: в правом верхнем углу четко различим перелом средней степени тяжести, а поверхность тела испещрена множеством старых царапин. При более детальном рассмотрении чувствовался легкий запах серных испарений и плесени. Исходя из нехватки времени – или храбрости, – Чжоу Вэй решила тайком перенести тело в свою комнату для дальнейшего исследования.

«Труп говорит сам за себя», – шепнул ей на ушко пятисортный прозектор из третьесортного исторического детектива.

Бережно приподняв дряблую кожу, девочка склонилась над телом и прислушалась: до нее донесся смутный шепот, похожий на сокращения кишечника в брюшной полости. Под складкой кожи появился призрак отца Гамлета, исподтишка сигнализируя Чжоу Вэй, словно хотел ей что-то сказать, но никак не решался. Он подзывал ее обеими руками, давая ей знак следовать за ним.

– Куда ты меня ведешь?

Он захныкал, продолжая размахивать руками: немой призрак, которому не дали возможности выговориться.

Уменьшившись до размеров рисового зернышка, девочка и призрак проскользнули в приоткрытый рот покойника, погрузившись в глубины его тайн. Их взору открылась пещера доисторических времен жизни, и стены ее хранили вырезанные на них свидетельства жизни молодой женщины по имени Чэнь Сянлань.

На фотографии юная Чэнь Сянлань с разлетающимися, словно от взрыва, длинными волосами, ярко-красными губами и в черных солнцезащитных очках на пол-лица улыбалась в камеру. Вторая половинка изображения была нещадно уничтожена, однако злодей нагло сохранил вопиющие доказательства своего преступления: огромную рваную рану на краю снимка. Стены пещеры от пола до потолка покрывала непонятная клинопись.

18 мая 1988 года

Печаль от света твоего

Поднимет бледный нимб,

И на груди твоей я стану

Цветком поющего ириса [17].

5 ноября 1988 года

Отдаться ему без остатка – тоже своего рода доказательство. [широкие следы царапин]

1 апреля 1989 года

Сегодня он сказал, что хочет расстаться со мной.

Я весь день проплакала на заводе и написала единицу вместо семерки, когда регистрировала количество.

А вечером он сообщил мне, что сегодня за границей отмечают День смеха.

9 августа 1989 года

Сегодня была в больнице, врач сказал, что слезы могут повлиять на развитие плода.

Но я никак не могла их сдержать.

10 июля 1990 года

Сяо Вэй [18]опять вчера проплакала всю ночь. Я никак не понимаю, отчего маленький ребенок может столько реветь!

12 июля 1990 года

Ко мне пришла мама, а Сяо Вэй все плакала. Мама раскутала ее, и Сяо Вэй тут же успокоилась. Оказывается, она плакала оттого, что ей было жарко. Мама сказала, что ребенок не понимает, что такое жарко: он начинает кричать, когда ему некомфортно. Вчера, когда малышка разбушевалась и опрокинула рожок, мне очень хотелось вместе с ней спрыгнуть с крыши. Я ужасная мать.

Зазубренный нож двигался назад и вперед, разрезая прошлое на обрывки. Доступные для ознакомления записи окончились 1992 годом. Тогда Чжоу Вэй как раз начала сама неловко ковылять за матерью, выкрикивая как попугай: «Мама! Мама!» Затем появились слова «на ручки» и «кушать», ну а потом зазвучало решительное «хочу!», за которым последовало еще более решительное «не хочу!». Это был настоящий шквал ручных гранат, которые взрывались каракулями, начирканными фломастерами на стенах, горами грязного белья, дожидающимися стирки, осколками сыпей, простуд, ветрянки, насморка, разрывая на части и саму Чэнь Сянлань, так что времени на записи у нее больше не было. Как там в той поговорке: отбросить кисть и взяться за оружие? Бессмыслица. Всё ровно наоборот.

«Сама поймешь, когда станешь матерью» – какое-то время это была излюбленная фраза Чэнь Сянлань. Каждый раз, не в силах справиться с Чжоу Вэй, она извлекала из памяти свою секретную мудрость, прямо как раньше, когда дочка была маленькой, доставала погремушку-барабан или игрушечный пистолетик с подсветкой. Теперь же она выбрасывала дочь в вымышленный, застывший в неопределенном будущем мир, где ее ожидали вымышленная колыбелька, машинки, рожки и беспрестанно увеличивающийся в размерах ребенок. Совсем как в игре «Симс», вот только с переписанными правилами. Но такая игра не казалась особенно привлекательной, потому что главной наградой в ней, похоже, служила разгадка того, что скрывалось за словом «поймешь», а именно – нынешней жизни Чэнь Сянлань. Чжоу Вэй чувствовала только ужас.

– Гляди, что осталось после твоего рождения.

Чэнь Сянлань и девятилетняя Чжоу Вэй стояли голышом в ванной. Отражаясь в зеркале по пояс, мать разглядывала свое тело, а Чжоу Вэй следила за направлением ее взгляда: складчатая пустыня, которую пересекали пробившиеся под силой ветров борозды морщин; ниже – ряд выступающих ребер, похожих на окаменелые останки доисторического гиганта, а дальше – «то место, которое ты любила прикусывать зубами в детстве». Чжоу Вэй чувствовала себя чужой. Оплывшая, как воск, грудь излучала молчаливую усталость. Ее вид напомнил девочке встреченное в одной из книг изображение Богоматери с опущенными веками. Она внезапно осознала, что материнство – это падение. Падение в заброшенную равнину подбрюшья, где когда-то Чжоу Вэй спала мирным сном, еще не до конца сформировавшись, и где теперь раскинулись мертвые щупальца уродливой многоножки, прикидывающейся закостенелой реликвией, – обезображенный свидетель случившейся катастрофы. Другое тело в зеркале было свежим, налитым, гладким и сияющим. Его долгосрочные тектонические сдвиги только-только начинали движение, предвосхищая последующее смещение, выпячивание и, наконец, выветривание.

* * *

Сначала на голой бледной земле появилась пара зеленых богомолов, скакавших в объятиях друг друга в ночи под загадочным сапфировым небом. Любопытные пчелы – главные сплетницы, прожужжавшие все уши, – дирижировали оркестром, игравшим увертюру к их свадьбе. Звуковые волны наслаивались, взгромождались одна на другую в безостановочном водовороте шума, пока не обрушились вниз, приняв облик двух покрытых каплями воды силуэтов, колеблющихся в неровном пламени свечи. Один богомол попадет на небеса, а другой попадет за решетку. Их любовь – это когда одна особь съедает другую. Любовь и смерть, в пышных и ярких одеждах, с улыбкой, в которой наивность граничила со страхом, снизошли на Чжоу Вэй в возрасте пяти лет. Именно тогда она стала подозревать, что пеленки, в которые ее завернули при рождении, стали саваном для ее отца, чем и объяснялось его исчезновение.

А затем на серебристо-сером телевизоре в доме второго дяди появилась белая ткань с кружевным узором, которая свешивалась с экрана свадебной фатой. В этом закрытом мире наверняка скрывалась стыдливая невеста, неловко прятавшаяся за вуалью в молчаливом ожидании. Так продолжалось вплоть до одного летнего дня, когда орава детей одним махом скинула покров с ее тайны: под вуалью скрывалась не невеста, а женщина, лежащая в постели. Огромный монстр, прямо как из аниме про Ультрамена[19], влез к ней через окно и ринулся на приступ. Вся комната затряслась. Поскрипывание лопастей потолочного вентилятора гармонично вторило скрипу ложа. Цзяхэ, Цзялэ и еще несколько соседских мальчишек уселись перед телевизором, пожирая глазами происходящее на экране. Выступившие у них на лбу капли пота стекали по вискам на подбородок, а оттуда соскальзывали на грудь, отпечатываясь темными следами на воротниках. Газировка в стакане Чжоу Вэй закончилась, и трубочка издала громкий хлюпающий звук. Только тут Цзяхэ заметил незваную гостью, улизнувшую из спальни, и поспешил к телевизору, чтобы заслонить собой монстра и девицу. Но заслонить звуки не получилось, они с бешеной яростью вырывались у Цзяхэ из-за спины, к тому же парни нетерпеливо взревели, требуя, чтобы он проваливал от экрана. После того как звуки с позором оттеснили преграду в сторону, несколько пар глаз вновь уставились в телевизор. Не смея пошевелиться, юные зрители смотрели, как причудливо сплетаются тела, совсем как у насекомых, за которыми они наблюдали в детстве. Наконец наступил апогей: монстр, сильно дрожа, словно сжатая пружина, вдруг обмяк, как от смертельного удара Ультрамена, и повалился на женщину. К ее лицу прилила кровь, а глаза закрылись, словно у мертвой.

Мир погрузился в тишину.

– Она умерла? – Чжоу Вэй уставилась на закрытые глаза женщины.

Один мальчик постарше рассмеялся:

– Умерла? Я бы сказал, скончалась!

На лице Цзяхэ проступил румянец сомнения. Он отвел Чжоу Вэй в сторону:

– Не говори взрослым, что видела.

Находившееся в тени взрослых детское королевство уже начало обретать очертания, по глупости возложив хаотичное возведение стен на инстинкты. Фраза «не говори взрослым» служила единственным паролем королевства. Любой, кто пытался в него попасть, должен был пройти проверку на доверие и поклясться в своей невинности.

В королевстве по-прежнему существовала некая тайная преемственность, давно сложившееся учение, переходящее от одного другому, как в ритуалах тантрического буддизма.

Учебным классом служило расправленное наподобие шатра одеяло. Оставшись на ночь в доме своей старшей тети, лежавшая на спине Чжоу Вэй уже практически засыпала, когда ее двоюродная сестра вдруг прошептала ей на ухо, что придумала новую игру.

Не успела Чжоу Вэй стряхнуть остатки сна, как игра началась. Сестрица заползла на нее сверху, придавив Чжоу Вэй своим телом, словно упавшая каменная скрижаль. Титулы и прочие письмена слетали с поверхности камня, осыпаясь на Чжоу Вэй. У нее закружилась голова, но она продолжала лежать бессловесным ритуальным тотемом. Она впервые ясно ощутила тяжесть мира, состоящую из плоти и костей весом не больше сорока килограммов. А затем тяжесть принялась раскачиваться, превратив кости Чжоу Вэй в седло велосипеда, на котором и ехала сестрица. Выражение ее лица оставалось бесстрастным, и она, будто проглотив язык, безустанно катила в неизвестном направлении, не стремясь ни вперед, ни назад. Законы физики канули в этой безмолвной тряске. Когда-то на Ньютона свалилось яблоко, а на Чжоу Вэй – ее двоюродная сестра.

Наконец двоюродная сестра Чжоу Вэй остановилась. Она еще долго молчала, словно пересекала последний темный туннель перед входом в императорский дворец[20]. Чжоу Вэй по-прежнему оставалась в туннеле, и ее неподвижность выражала смирение незнакомого с обстановкой новичка. Только после того, как сестрица коротко бросила «засыпай», Чжоу Вэй наконец осмелилась закрыть глаза. Мгновение спустя она почувствовала легкое пожатие руки, будто щелчок кнопки, на которую надавила Цзянин, чтобы выключить Чжоу Вэй. Все погрузилось в тишину. Сестрица даже не стала прибегать к паролю детского королевства «не говори взрослым», очевидно уверенная, что Чжоу Вэй будет держать рот на замке. Впрочем, она не ошиблась.

Чжоу Вэй ворочала случившееся во рту, как полурастаявшую конфету. Ей трудно было представить, как она высовывает язык и показывает липкую субстанцию взрослым. Они бы только удивились, растерялись или даже испытали отвращение. Однажды по дороге домой из начальной школы Чжоу Вэй подобрала связку квадратных пластиковых пакетиков. Вернувшись в квартиру, она разорвала на одном из них зубчатый край и выудила изнутри влажную полупрозрачную резинку. Расправленная на ладони, она напомнила воздушный шар с чрезмерно большим отверстием. Чжоу Вэй попыталась надуть его, но, как только резинка стала растягиваться, Чэнь Сянлань прервала забаву резким шлепком.

– Ты у нас нищенка?! Всякую дрянь помойную домой тащишь!

И хотя это Чжоу Вэй схлопотала пощечину, именно у Чэнь Сянлань странно покраснело лицо. От этой красноты все вокруг будто раскалилось, а оставшаяся от резинки влага жгла руки. До Чжоу Вэй постепенно стало доходить, что паутина взрослого мира пронизана инфракрасными лучами и надо быть очень осторожной, чтобы не спровоцировать пронзительный визг сигнализации.

Старшая двоюродная сестра Чжоу Вэй осторожно провела ее через зазоры между лучами, но сокровенный смысл некоторых вещей, как и прежде, оставался для Чжоу Вэй загадкой. Однако сестрица не собиралась ничего объяснять.

Призраки гегелевских господина и раба очень быстро показали свои истинные лица, подвигая к завершению отношений. Чжоу Вэй всегда была покорной, потому что ее тело подавлялось физически, а язык – вербально. Даже время и обстоятельства, при которых все происходило, определялись другой стороной: вечером выходного дня в безопасной кровати разыгрывалась одна и та же образцовая пьеса[21]. Лишь однажды в пустой комнате для игры в маджонг рядом с гостиной Чжоу Вэй резко вдруг пришло в голову обнять сестру, но не успела она даже дотянуться руками, как встретила беспощадный отпор: кузина нахмурилась и уставилась на нее с таким видом, будто Чжоу Вэй задумала нечто невообразимое.

– С ума сошла?

Голова Чжоу Вэй тут же поникла, подобно встревоженному цветку стыдливой мимозы, а мужество стремительно покинуло едва раскрывшееся для объятий тело. Старшая быстро ретировалась в гостиную к сидевшим за столом взрослым, где явно чувствовала себя в своей тарелке. И дальше методика обучения стала выстраиваться вокруг умения извлекать уроки из своих ошибок. Был учрежден эмпирический механизм боли. Установление границ явилось первым и, возможно, единственным шагом к господству и приручению. Границы были окружены забором, увитым терновником, проволокой под напряжением и бездушными гирляндами огней и вымпелов. Сестрица держалась со старшим поколением чинно, соблюдая все пять добродетелей, предписанных Конфуцием[22]. Она сыпала остроумными замечаниями, обеими руками обнимала старшую тетю, с нежной улыбкой называла родичей «дядюшками» и «тетушками». Она прекрасно подходила к обществу взрослых, словно одежда, на которой выглажены все складочки.

Чжоу Вэй так не умела. Когда она была немного помладше, взрослые в шутку называли ее «хвостиком» двоюродной сестры. Она повсюду следовала за Цзянин и даже держалась за краешек ее одежды, когда поднималась по лестнице и боялась отстать. Как-то раз, когда Чэнь Сянлань пришла забирать дочь из гостей, Чжоу Вэй намертво вцепилась в перила лестничной площадки и не желала спускаться, словно, сделай она еще хоть один шаг, мигом угодит в бездонную пропасть. И вот Чжоу Вэй застыла перед этой пропастью, плача навзрыд, и наконец сестрица, мягко улыбнувшись, смирилась: мол, пусть поиграет тут еще денек. Чжоу Вэй сжимала руку старшей, прерывисто всхлипывая, словно только что пережила катастрофу. Было видно, что Чэнь Сянлань стало неудобно, и она, развернувшись к старшей тете, принялась вежливо извиняться перед ней. Прозвище «хвостик» казалось бесконечно милым и служило этаким декоративным элементом детства и юности Чжоу Вэй. Тогда она еще не до конца понимала предназначение хвоста, лишь знала, что он виляет из стороны в сторону, когда хозяину весело, и повисает, когда становится грустно, что, говоря начистоту, вполне естественно. Хвостик думал, что отлично научился очаровывать, но, подрастая, прочитал, каким неповоротливым бывает большой хвост и как, например, геккон отбрасывает его за ненадобностью. Это были истории об излишестве и зависимости, а потом Чжоу Вэй прочитала и о длинном и узком архипелаге, напоминающем хвост, который вот-вот собирались превратить в офшорную зону. Хвост являлся колонией тела, так что дело снова свелось к нарративу о «надо» и «не надо».

«Не надо» превращается в «надо», так же как «нет» становится «да». Эту диалектику мальчики изучают еще в средней школе: обвитую вокруг столба истины, поддерживающую и его, и их. Всхлипы переходят во влажный смех, прямые линии становятся кривыми, твердые тела обращаются в жидкие, и мир перерождается в вязкую идиллию. Боль тоже ослабевает, безвольно улегшись ничком. Счастье готовится нанести удар в спину одним, чтобы помочь другим: оно хитро отводит глаза, но в них в то же время читается невинность. Города рушатся в пожаре войн. Повесть «Любовь, разрушающая города» показывает двадцатый век извращенным и хаотичным, но благодаря старшей сестрице Чжоу Вэй усвоила, что у каждого человека свой двадцатый век.

Двадцатый век третьей тети был написан кулаками. Каждое слово обрушивалось на нее с воздуха всей тяжестью, словно артиллерийский огонь. В страхе она пыталась спрятаться от атаки, как мышка в норку: она бежала из гостиной в спальню, а оттуда – в уборную, где билось и разлеталось во все стороны стекло, словно снег в буран. Намного позже, когда Чжоу Вэй увидела в одной из книг слова «эстетика насилия», вылинявшие с годами страницы памяти вдруг заговорили, обнажив ряды хищных пожелтевших зубов. Желтый налет был последствием курения: третий дядя всегда курил в квартире. Чжоу Вэй хорошо помнила, как он гасил окурок пальцами, словно сжимал чью-то шею.

Однажды третья тетя Чжоу Вэй, которая совсем недавно пережила удушение, сидела на диване и обрабатывала перед зеркалом синяки меркурохромом. Краснота ковром растекалась по ее растрескавшимся губам, переливаясь через края и скатываясь в уголки рта. Лицо у нее тоже скатилось набекрень.

– Вот как он меня ударил: от одной затрещины на пол повалилась.

Следы меркурохрома были слизаны бумажным платочком, и на их месте осталась только свежая бледно-розовая ранка. Этой же салфеткой, измазанной лекарством, тетя вытерла слезы, а потом шумно высморкала в нее злые сопли. Склизкие красно-белые комочки салфеток один за другим летели в мусорное ведро, валясь друг на друга беспорядочной кучей, которая могла бы сойти за следы убийства.

– Разве человек может так поступать?

Третья тетя протянула руку: на коже у нее клубились темные тучи, появившиеся как раз после ливня из кулаков. Чжоу Вэй вспомнила, как она в первый раз увидела третьего дядю. Присев на корточки перед группой детей, он с улыбкой вытянул перед ними два кулака и предложил угадать, что и в какой руке он прячет. Пять или шесть пальчиков взметнулись над кулаками, не в силах сделать выбор. Затем улыбка пропала с лица дяди, он еще крепче стиснул пальцы и обвел взглядом ряд детских лиц перед собой, каждое из которых было не больше его кулака. Он провозгласил: «Ставки сделаны, ставок больше нет!» Связанные вместе пять слов хлестнули плетью, и пальчики быстро отпрянули, послушно сложившись рядами, словно фишки. Затем кулаки медленно раскрыли тайну: две горсти ярко-желтых лимонных конфет, помятые и засохшие, лежали в ладонях, измученные ожиданием. «Каждому по одной», – снова вернулась улыбка третьего дяди. Дети, галдя вразнобой, точно птицы, живо расхватали все конфеты, а Чжоу Вэй осталась ни с чем. Оказалось, у кулачной игры третьего дяди нет правил.

Две невестки третьей тетушки сидели на противоположном конце дивана, словно на другой чаше весов, и пытались выровнять ситуацию:

– Уж лучше не перечь ему, страдаем-то всегда мы, женщины.

– Да-да-да, мужчине завсегда поорать надо. Если бы ты под него подстраивалась, разве дошло бы до такого?

– У моего мужа тоже характер скверный: если начать с ним спорить, конца и края не будет.

– А у других дома разве лучше? Мужики – они все одинаковые.

Едва вторая тетя заканчивала реплику, тему подхватывала жена ее младшего брата. Уподобившись вязальным спицам, обе петляли и так и эдак, сплетая из слов свитер увещевания и пытаясь натянуть его на третью тетю: «мол, ничего страшного, если тесноват, вот разносишь – и будет тебе впору». В комнате царил своего рода супружеский прагматизм. Тетушки перечисляли способы, выискивали уловки и делились опытом, словно проповедовали людям, стоящим на пороге смерти, и рассказывали о чудесах, свидетелями которых им посчастливилось стать. Ну а масса проколов, которая попадалась в этих чудесах, преподносилась как отверстия, через которые проникает свет.

– Да ни в жизни! Он у меня еще попляшет. – Третья тетя сгорбилась на диване, упрямо сопротивляясь их напору. Переглянувшись, две другие тети замолчали. Старшая из них принялась отряхивать штанину от непонятно откуда взявшихся пылинок, а младшая стала потихоньку прихлебывать чай из чашки, то делая глоток, то дуя на чай и разгоняя чаинки. Чэнь Сянлань, опустив глаза, колола грецкие орехи: звук был такой же, как у деревянного била в виде рыбки[23]. При ударах скорлупа дробилась на мелкие части, и орехи превращались в проломленные головы, внутри каждой из которых скрывалось морщинистое ядро – полный мучений мозг.

Мозги орехов поместили в белую эмалированную миску, добавили к ним гастродию[24] и пропарили на медленном огне. Когда все было готово, остальные тети ушли, оставив третью тетю спокойно засыпать на диване. Чэнь Сянлань попросила Чжоу Вэй принести что-нибудь, чтобы укрыть ее. Чжоу Вэй вынесла из спальни толстое одеяло, и когда ее мама накрывала им третью тетю, та вдруг открыла глаза. При виде Чжоу Вэй она снова расслабилась. Ее взгляд блуждал по лицу девочки, чем-то похожей на нее саму, словно пытаясь распознать, должна ли Чжоу Вэй что-то понять или уже поняла.

Но тут тетя сказала, словно изъявляя последнюю волю:

– Не будь потом такой, как я или твоя мама. Держи ухо востро.

Чжоу Вэй кивнула с послушной миной, хотя так толком и не поняла, что означает это «потом». Изнуренный вид тети напомнил ей об одной невероятной новости из газет: в последний момент перед авиакатастрофой одна женщина высоко подняла на руки свою дочку, чем спасла ее от гибели в результате крушения самолета. Увидев кивок племянницы, третья тетя, как будто успокоившись, закрыла глаза и поплотнее закуталась в одеяло, надежно запеленав саму себя. В коконе из одеяла она напоминала старого младенца.

А дальше настала новая жизнь. Первая отметка двадцать первого века наложилась на пожелтевший срез двадцатого столетия. Трещины на губах зажили, пятна от синяков смыло время, восстановив безукоризненную белизну стен. В редкий вечер Праздника фонарей[25] выпрямившаяся белая фигурка третьей тети сидела за обеденным столом в компании заискивающе улыбавшегося третьего дяди. Подцепив жирную куриную ножку, он положил ее в тарелку супруги. «Подобное лечится подобным»[26], – подумала Чжоу Вэй. Она проследила, как рука третьей тети и куриная ножка сплелись между собой, постепенно став единым целым, а потом вновь разделились в пиале из белого фарфора.

Старший дядя, сидевший во главе стола, сделал глоток байцзю[27] и заговорил первым:

– Ссоры да раздоры в паре неизбежны, но потом-то надо жить мирно.

– Нельзя никого бить. Когда мужчина бьет женщину, это неправильно, – поддакнул второй дядя, забыв, что старший дядя тоже бил жену. Однажды полненькая старшая тетя после мужниного пинка кубарем полетела с лестницы четвертого этажа на третий, словно опрокинутая кадушка, натыкаясь то на стены, то на перила. И сейчас она вновь вкатилась в мозг старшего дяди, расплющив его мягкий гиппокамп. Тем временем Цзялэ с энтузиазмом раскручивал стеклянный поворотный столик. У старшего дяди зарябило в глазах от блеска фарфоровых чашек и вращавшейся перед мысленным взором старшей тети. Прикрикнув на племянника, он схватился за диск поворотного столика и наконец смог остановить кружение. Подняв глаза, старший дядя увидел сидевшую напротив него третью тетю, которая пережевывала еду, опустив взгляд в тарелку.

Старший дядя прочистил горло и снова взял слово:

– И ты тоже поумерь свой характер. В нормальных семьях шумят да воюют лишь по всякой мелочи, и дело с концом.

«Шумят» и «по мелочи» зажали слово «воюют» между собой, сделав его неприметным: отличный филологический трюк для отвода глаз за столом. Когда третья тетя уже собиралась открыть рот, чтобы возразить, ее крепко приобнял за плечи муж и, посмеиваясь, выступил миротворцем:

– Братец, это пойдет нам только во благо. Я был неправ, так что впредь приглядывай за мной.

Лицо старшего дяди потемнело, и теперь врагом для него стала младшая сестра.

– У нее с детства отвратительный характер. Когда отец был жив, она и ему шла наперекор.

– Раз уж ты старший брат, отчего же не уступишь младшей сестренке?

Слова второй тети вызвали взрыв всеобщего веселья. Смех упал на поворотный столик, и два пальца Цзялэ вновь принялись его раскручивать, словно карусель хохота: настоящий парк развлечений для юаньсяо[28], дружная семейная трапеза. На фарфоровом блюде перед третьей тетей лежала наполовину обглоданная куриная ножка, будто обреченное коричное дерево, выросшее на луне. У Ган из раза в раз бил по нему топором, и появлялись зарубки, но вскоре зарастали вновь[29]. Чжоу Вэй внезапно поняла, что сменяющиеся лунные циклы с самого начала служили для тети вечным проклятием.

– Почему дядя с тетей не разводятся? – По дороге домой Чжоу Вэй тащилась за матерью, словно длинный вопросительный знак.

– Ты же совсем ребенок, к чему такое любопытство?

– Да я уже в среднюю школу хожу!

При этих словах Чэнь Сянлань застыла. Куда больше вопроса Чжоу Вэй ее озадачило, как это дочь вдруг так выросла.

– Сколько бы лет тебе ни исполнилось, в моих глазах ты всегда будешь ребенком.

Слова мамы стекали с губ, будто смола. Чжоу Вэй облепляла вязкая материнская любовь, и она превращалась в вечное дитя.