Существует множество версий того, что же происходит в предсмертный час. Одни говорят о детище ночи, которое является из преисподней и взмахами косы заглушает крики злобных демонов, служащие увертюрой к дальнейшему путешествию. Другие утверждают, что является пара посланников из загробного мира, одетых в черное и белое платья с черными и белыми шапками на головах[132], и загоняют тебя в ловушку на доске вейци[133]. Кто-то вообще верит, что весть о смерти приносит проходящий мимо безымянный нищий. И конечно же, существуют куда более современные и самодостаточные сценарии, в которых душа самостоятельно покидает телесную оболочку и воспаряет в воздух, откуда смотрит на тело сверху вниз, будто в последний раз глядя на себя в зеркало. А еще говорят о внезапной вспышке золотого света и черном провале, разверзшемся подобно родовому каналу Татхагаты[134]; о неописуемом буйстве красок и меняющихся геометрических фигурах, о чудесах, грандиозных пейзажах, миражах… Смерть держит перед нами белое полотно, позволяя людям окрашивать его страхом, горем, сожалением, волнением и чем угодно, чего требует их сердце. Но под конец белым полотном накроется всё, включая бренное тело, уже успевшее лишиться нервных импульсов.
Первым, что появилось на белом полотне Чжоу Вэй, был расширяющийся радужный ореол. Возможно, он стал следствием астигматизма, а может, всего лишь очередной галлюцинацией. Ореол завис над макушкой, разбухая и снова сжимаясь, словно медуза. Он подрагивал из-за тряски: Чжоу Вэй находилась в машине скорой помощи. Из-за пробок в пятничный вечер водителю то и дело приходилось переключаться с педали газа на тормоз, лишь бы избежать столкновения с идущей впереди машиной, у которой постоянно горели красные задние фары. Это тоже была скорая. На крыше мертвенно-бледного кузова вращался сигнальный маячок, подобно стрелке на циферблате обратного отсчета. Таксист, спешивший на смену, воспользовался моментом, чтобы втиснуться между двумя скорыми, и сцепка между парой вагонов санитарного поезда лопнула окончательно. Разрыв между ними все увеличивался из-за нарастающего количества машин, мчавшихся наперегонки со смертью.
– Вот зараза! Сдохнешь, пока доедешь, – пробормотал таксист, нажимая на кнопку стеклоподъемника.
Его ругательство, подхваченное теплым ветерком, легко скользнуло в багровую летнюю ночь. Он продолжал ехать, но мысли уже были заняты сообщением, отправленным женой пару минут назад: «Холодный суп из маша». Несчастная Чжоу Вэй по-прежнему оставалась абсолютно неподвижной посреди тряски, но ей казалось, что она зависла в морской толще. Свет медуз озарял безмолвные глубины, отчего тело ощущалось легким, а конечности извивались, будто сорванные водоросли. Морская вода была теплой. Возможно, Чжоу Вэй угодила в тропические воды, где даже на глубине в несколько тысяч метров чувствуется благословение солнечных лучей.
Даже зная, что можно так спокойно уйти на дно, она уж точно не сделала бы выбор в пользу сернистых соединений: запах у них был отвратительный. Чжоу Вэй не любила уголь, он напоминал ей о морозных зимах, о растопке печи по утрам и об измученной Чэнь Сянлань, которая потом, в свою очередь, мучила и дочь. Мать всегда сидела перед печкой полусогнувшись, и ее лицо, освещенное красным светом, казалось одновременно и прекрасным, и мрачным, а пигментные пятна облепляли его, словно мотыльки. Но еще был запах: прилипчивый, призывающий сонный туман в послеполуденные и вечерние часы, заставляющий людей терять волю и желание жить. Гораздо позже Чжоу Вэй осознала, что это был именно запах смерти. Как только его концентрация в воздухе достигала определенного уровня, человек начинал терять дыхание, сознание, а после и жизнь.
«Бессознательная смерть во сне» – так описал это Аноним в интернете. Ее обольстили эти слова, поскольку сна она жаждала даже больше смерти. Однажды ночью она неожиданно обнаружила, что не может отыскать дверь в мир своих сновидений. Дверь исчезла без следа, словно ее никогда не существовало. Тысячи призванных Чжоу Вэй овец не могли указать ей дорогу и заблудились вместе с ней в бесплодных землях, окутанных черным туманом. Пузырек с неизвестными таблетками, который она раздобыла в небольшой аптеке за пределами университета, мог создать для нее лишь временную дверь: после нескольких часов мучительного страха и тревоги ее вычислит и схватит за руку патруль сна, после чего вытолкает за порог, и тогда никакие слезы или обглоданные пальцы уже не помогут. Прежде она остервенело расчесывала голову, преподнося яростную жертву богу сна, пока не обнаружила, что раковина и наволочка сплошь усеяны многочисленными отрядами дезертиров. Она поняла, что волосы, уже давно почуяв неладное, решили покинуть ее один за другим. Вместе с ними ее оставили аппетит, вкус, концентрация, кожа под ногтями, чувствительность в левой щеке, которая то и дело начинала неметь. Были и другие, менее заметные аспекты: содержание белка в крови, доля витаминов A, B, C, D, E… Ситуация была предельно ясна: стойкий генерал окончательно растерял весь свой боевой дух, расстановка сил на поле боя изменилась в худшую для него сторону. Теперь ему лишь оставалось одиноко просиживать штаны в пустой палатке, ломая голову в безрезультатной попытке понять, что же пошло не так. Лишенный сна разум Чжоу Вэй тоже притупился. Она стал забывать, чем занималась минуту назад. Память, лишенная подпитки, стала хрупкой и вялой, как пещеристое тело, превратившись в усеянное дырками решето, из которых поминутно что-то вытекало. Чжоу Вэй могла долгое время оставаться неподвижной, словно пыталась предотвратить дальнейшие потрясения, замедляя скорость потери памяти. А на самом деле иногда ей казалось, будто вся ее плоть под кожей превращается в черный свинец, настолько тяжелый, что он пригвождает ее к месту, и даже перевернуться на другой бок не хватало сил, словно она была новорожденным младенцем или древним стариком, годами прикованным к постели. Она не могла ничего есть. Даже если удавалось проглотить кусочек, еда неизменно слипалась в новый комок черного свинца, который застревал где-то между горлом и желудком. Она чувствовала формы и текстуры этих комков: то гладкая сфера, то остроконечный конус, то идеальный куб с безупречно ровными гранями. Голодная утроба издавала рев и грохот, какой мог бы исходить из-под земли, а кипящий желудочный сок в гневе размывал давно истерзанные стенки. Чжоу Вэй начала чувствовать боль, самую разную, словно в рекламном ролике, где на человека обрушиваются дрели, молотки и кувалды, а на животе появляется измученная пытками физиономия, слезно молящая о появлении героя-спасителя, облаченного в синий плащ здоровья, с таблеткой обезболивающего наготове. Однако боль пришла не в живот, как ожидала Чжоу Вэй: она странным образом появилась в спине, пальцах, пояснице и коленях, постоянно перемещаясь, словно ведя партизанскую войну в скрытых под кожей туннелях. Она была неуловима, как призрак, то появляясь, то исчезая. Жестоко нанося свои скрытые удары, боль заставала Чжоу Вэй врасплох. И хоть удары были и не смертельными, страданий они приносили достаточно, чтобы за сутки втоптать в грязь ворочающееся с боку на бок тело девушки.
В те дни, когда Чжоу Вэй барахталась в грязи, рядом появились руки, которые пытались ее спасти. Это были женские руки, нежные и округлые, с белоснежной кожей, а на безымянном пальце правой из них красовалось золотое кольцо – ее соседка по комнате упоминала, что эта женщина недавно вышла замуж. Она и вправду сияла пылким румянцем новобрачной, которого самой Чжоу Вэй так недоставало. Лицо новобрачной напоминало чрезмерно выбеленную стену, на которой уж слишком бросался в глаза алый иероглиф «радости». Но женщина все равно приклеила его туда, стремясь поделиться своей любовью, точно свадебными угощениями. Перед этим она неожиданно позвонила, но, почувствовав, что не сможет толком объясниться, не поленилась дойти до общежития.
– Просто зашла проведать вас, девочки. Как у вас дела? – Женщина огляделась, задержав взгляд на Чжоу Вэй в углу.
Чжоу Вэй вспомнила, что уже видела ее раньше в административном здании. Тогда женщина была ее куратором, а сама она – студенткой, у которой случилась незапланированная беременность. Казалось, это происходило целую вечность назад, хотя с того момента минуло чуть больше месяца. Перед уходом куратор попросила Чжоу Вэй выйти с ней в коридор.
– Вообще-то я пришла по большей части ради вас, – улыбнулась она, обнажив слегка окрашенные помадой зубы, которые тоже выглядели весьма празднично. – В университете сейчас очень обеспокоены вашим состоянием. Если у вас возникли какие-либо трудности, вы можете поделиться ими со мной.
В потоке ее любви Чжоу Вэй превратилась в ожидающую помощи бедную студентку. Но бедность тут не имела ничего общего с деньгами: ей вполне хватало средств, которые присылала ей Чэнь Сянлань на ежедневные расходы. Если у Чжоу Вэй и была какая нужда, то, пожалуй, ей отчаянно не хватало сна, но она не собиралась откровенничать с куратором. Понятное дело, пусть ее и спрашивают о возможных трудностях, никто не хочет, чтобы они и впрямь обнаружились. Ей следует быть мягкой и сдержанной, у нее все должно быть хорошо. Надо быть благодарной за все и не держать ни на кого зла. Один из заведующих кафедрой, чьи глаза были скрыты под коричневыми стеклами очков, как-то намекнул ей:
– Знаете, конкуренция за места в магистратуре нашего университета очень высокая. Пока вам туда рановато, но, если надумаете поступать в будущем, можете рассчитывать…
Если бы эти слова услышала Чэнь Чэнь, которая впахивала от зари до зари, наверняка прокляла бы жестокий мир за несправедливость. Хотя мир всегда был несправедлив: шанс, которого так жаждала Чэнь Чэнь, теперь оказался в руках забеременевшей соседки по комнате. Ее благодетель был непринужденно щедр, словно всего лишь предлагал бумажный стаканчик или деревянные палочки для еды. Однако Чжоу Вэй не приняла их. Ну или, вернее сказать, не приняла сразу, невнятно промямлив туманный отказ:
– Я пока не думала о магистратуре.
Завкафедрой выразил недовольство достаточно долгим молчанием, которое едва не вырвалось наружу с громким хлопком. Но все же он уступил и вежливо проводил студентку из кабинета. В тот момент, когда у нее за спиной закрылась дверь, замок щелкнул, как лопнувший спасательный трос. Тут могли бы пригодиться подобающие фразочки вроде «переговоры сорвались» или «сделка провалилась», но на самом деле не было никаких переговоров и уж тем более никакой сделки. А был лишь раздутый страх администрации, вызванный девушкой, которая порезала себе запястья и залила кровью пол в общежитии. В результате руководство универа начало бояться каждого шороха, впав в неутихающую паранойю. Секретная операция по разминированию стала первостепенной задачей. Вероятно, были замешаны некие осведомители, которые слили высосанные из пальца, но при этом довольно громкие слухи, и в итоге на Чжоу Вэй быстро сосредоточилось всеобщее внимание. Единственный способ успешно обезвредить мину – взорвать ее, не причинив никому вреда. Куратор, остановив девушку в коридоре, нерешительно забросила зонд психологической консультации, замаскированный под оливковую ветвь. На этот раз Чжоу Вэй не стала отказываться. Может быть, понимала: даже если она отказалась от спасательного троса, уж точно не стоит отторгать оливковую ветвь. А может быть, сыграло свою роль, что куратор любила задавать вопросы нежным и застенчивым голосом. Само собой, Чжоу Вэй смотрела множество сериалов, где психолог-консультант практически всегда хорошо разбирался в тайне сна: она неизменно пряталась в его раскачивающихся золотых карманных часах.
К сожалению, в кабинете психологической помощи не нашлось ни золотых карманных часов, ни обитой кожей кушетки. Помещение ничем не отличалось от любого другого в административном здании, за исключением недавно повешенной на дверь таблички. За столом девушку уже давно ожидала преподавательница в молочного цвета пушистом джемпере с коротким рукавом, исполняющая обязанности психотерапевта. Согласно некоторым теориям, людям свойственно тянуться к пушистым объектам и легко терять бдительность вблизи от них. Чжоу Вэй, однако, не испытывала такого влечения: она никогда не интересовалась ни кошками, ни собаками. У нее была только черепашка, безволосая и с твердым панцирем, морщинистая плоть которой медленно вжималась внутрь, стоило рептилии уловить любое движение вокруг себя. Черепахи не отличаются особой ловкостью. Исследования показали, что главный секрет их долголетия кроется в медлительности. Однако для черепашки, которую держала Чжоу Вэй, медлительность оказалась фатальной. Когда Чэнь Сянлань вдруг взбрело в голову включить ее в праздничное меню, скорость передвижения в несколько сантиметров в минуту предопределила судьбу черепашки. Процесс поимки не составил большого труда – не сравнить с отловом убегающих с хлопочущими крыльями кур и уток или с забоем пронзительно визжащих годовалых свиней. Единственное, что принесло некоторые проблемы, был жесткий панцирь. Даже когда черепашка уже лежала на смертном одре, он продолжал добросовестно выполнять свои обязанности. Но у Чэнь Сянлань нашлись молоток и тесак, и после серии лязгающих ударов проблема разбилась вдребезги. Панцирь даже послужил своеобразным архаичным украшением при подаче. К большому счастью, в силу некоторых суеверий или принципов здорового питания Чэнь Сянлань считала, что девочкам нельзя есть черепашье мясо. Так Чжоу Вэй избежала участи отведать свою безвременно ушедшую подружку. Она рассказала эту историю преподавательнице во время их второй встречи, потому что та, что неудивительно, полагала, будто воспоминания о некоторых переживаниях из детства могут помочь пациентке преодолеть текущие трудности. Хотя, судя по всему, больше всего пользы от этого рассказа получила именно преподавательница: ее очевидно приподнятый тон и слегка взволнованное выражение лица выдавали радость оттого, что процесс «успешно продвигается». «Травма» – слово, которое она использовала, резюмируя смысл истории, хотя, по мнению Чжоу Вэй, единственным травмированным существом в ее рассказе являлась черепашка, а не она сама. Однако собеседница упорно продолжала гнуть свою линию и выдала Чжоу Вэй целую стопку тестов, которые начинались со слова «я». «Я» было то воодушевленным, то равнодушным, то невозмутимым, то напуганным. «Я» размышляло над серьезными философскими вопросами и в то же время перебирало роскошные наряды и украшения. «Я» пряталось за стеной вопросов, плутовато пытаясь выведать ответы, скрытые под жестким панцирем, притворяясь союзницей пациентки. Заполнение тестов заняло почти час, и к моменту их сдачи наступило время завершать консультацию, как и было оговорено заранее. Консультант приподняла запястье, взглянув на золотой циферблат:
– На следующей неделе в то же время. Будем разбирать вашу проблему, основываясь на результатах тестов.
В предвкушении оглашения результатов Чжоу Вэй продержалась еще одну неделю, едва не развалившись от бессонницы. Однако на следующей встрече преподавательница так и не раскрыла девушке тайну ее «я», как обещала, а лишь попросила продолжить свой рассказ. Она умело использовала улыбку в любой ситуации, лишь слегка изменяя положение уголков рта, чтобы выразить неоднозначные взгляды и эмоции, – ожившая Мона Лиза. Жаль только, что Чжоу Вэй не обладала художественным талантом Леонардо да Винчи, зато в блокноте, раскрытом перед психотерапевтом, теснились наброски фраз. Безо всякого волшебного штриха Ма Ляна[135] черные символы самостоятельно превращались в извивающихся словесных червей, которые друг за другом выскальзывали с белой бумаги, ползли по столу и спускались по рукам преподавательницы на ее обтянутые чулками ноги. Увидев, как несколько черных словесных червей разорвали шелковые нити и пробрались под белую плоть, Чжоу Вэй прикусила язык, чтобы ее не стошнило прямо на месте. Иначе консультант решила бы, что пациентка действительно больна, ее недуг неизлечим и от него нет лекарств.
Еженедельные задушевные беседы вскоре стали секретом Полишинеля, а повторяющееся отсутствие человека в одно и то же время неизбежно вызывало подозрения. Подозрения привлекали кривотолки и слухи, которые, подобно песчаной буре, со временем могли обрести волшебную силу. Чжоу Вэй точно не знала, в кого она превратилась: в душевнобольную с ранней стадией психического расстройства, дрянную девчонку с грязным секретом, глупую студентку, вставшую на кривую дорожку, в типичную жертву романтических отношений или в следующую вероятную кандидатку на суицид… Она считывала все эти ярлыки в глазах окружающих, где также мелькали и такие привычные эмоции, как отчуждение, любопытство, пристальное внимание, сочувствие и страх. Окружающие незаметно начали отворачиваться от Чжоу Вэй. В коридоре, как по команде, расступались воды широкого Красного моря, уступая ей дорогу, а в переполненном кафетерии появлялся роскошный столик на одного, предназначенный исключительно для нее. Ее соседки по комнате вдруг резко охладели к сплетням, полуночным разговорам и совместным перекусам, по крайней мере в присутствии Чжоу Вэй. Однажды староста группы «случайно» не включила ее в список участников одной поездки. Однокурсники собирались на соседний островок, и девушка вспомнила, что он и был местом для тайного свидания, о котором говорил ей Господин в Шляпе в их последнем телефонном разговоре. Как ни странно, она не забыла ни об этом, ни о чем-либо еще, случившемся между ними, включая траурную церемонию на площадке перед учебным корпусом, в которой Чжоу Вэй тоже принимала участие, хотя речь, строго говоря, шла не о них с поэтом, а о нем и другой девушке, покончившей с собой. Чжоу Вэй пришла туда не специально. «Специально» означало бы прийти, как все остальные, держа в руках свечи или цветы, испытывая гнев или горе, задавая похожие вопросы и высказывая похожие опасения, сбиваясь в небольшие группки и ненадолго сливаясь с коллективом в едином порыве после захода солнца. Чжоу Вэй не принадлежала к коллективу, но, когда все зажгли круг свечей и молча склонили головы перед фотографией девушки, она тоже хранила молчание целую минуту. Опустив голову, она заметила стоявшую на земле фотографию. У девушки на снимке были длинные волосы, как и у самой Чжоу Вэй, и она была так же молода. Казалось, девушка с фото очень любила смеяться, по крайней мере такое ощущение складывалось по картинке. Тут они различались: даже перед камерой, предназначенной для сбора моментов счастья, Чжоу Вэй всегда выглядела угрюмой. Так происходило вовсе не из-за ее нежелания фотографироваться, а из-за того, что она так и не научилась вызывать из ниоткуда достаточно естественную и искреннюю улыбку перед металлической коробкой. Как правило, в такие моменты не происходило ничего забавного: наоборот, съемка частенько сопровождалась чрезмерно напряженной атмосферой. «Смотри в камеру! Не моргай! Откинь волосы назад!» – под градом подобных указаний Чжоу Вэй, словно пленница, неуклюже переступала с ноги на ногу, отчаянно стараясь замереть на месте. С чувством, похожим на ожидание казни, она смотрела, как затвор щелкает, точно спусковой крючок, и мгновенно убивает ее, превращая живую Чжоу Вэй в тонкий листок, навечно втиснутый в пластиковые ячейки альбома, как и предшествующие снимки, которые уже во время съемки становились посмертными портретами. Человек умирает не единожды, а дважды, трижды, сотни и тысячи раз. Бесчисленные мгновения смерти накапливаются, пока не наступает окончательная смерть. Последнего изображения погибшей девушки не было, но Чжоу Вэй почему-то казалось, что тогда она не улыбалась. Итак, ряды улыбающихся лиц на земле служили своего рода компенсаторным механизмом, исчерпывающим объяснением: были времена счастья, радости, улыбок и смеха, и сам принцип работы фотоаппарата представлял неопровержимые доказательства.
– Чжу Юй была одной из самых веселых и позитивных девушек, которых я встречала в жизни. Она самоотверженно помогала другим и серьезно относилась к учебе, мечтала стать известным адвокатом по гражданским делам, который отстаивал бы справедливость и устранял беззаконие. Учась в университете, Чжу Юй принимала активное участие в волонтерской деятельности в нашем районе и в сельской местности, всегда встречая нуждавшихся в помощи теплой улыбкой. Однако эта столь добродетельная девушка с многообещающим будущим решила покинуть нас в самом расцвете сил, оставив своих любимых однокурсников, уважаемых преподавателей и любящих родных. Эта трагедия не могла не потрясти нас и не ранить в самое…
Одна из девушек зачитывала речь, стоя перед фотографией покойницы. В толпе собравшихся слышался аккомпанемент из тихих рыданий. Мерцающий свет свечей отбрасывал на сцену тени горестной драмы. Чжоу Вэй незаметно отошла в сторону.
Позже она видела эти фотографии еще несколько раз на портале университета, в местной вечерней газете и в новостях по телевизору. В те времена, когда пиксельное размытие лиц жертв еще не считалось моральной необходимостью, это беззащитное улыбающееся личико стало общественным достоянием, вроде указателя к уборной или аварийному выходу, на который устремлялись бесчисленные взгляды, разглядывая, оценивая, фантазируя и восхищаясь.
– Она была довольно симпатичной. Жалко, что закрутила роман с профессором.
– Вот такие с виду невинные девицы на самом деле самые распутные, прямо как моя бывшая. На таких не женятся.
– Разве она не собиралась подавать на него в суд? Почему она покончила с собой?
– Да она понимала, что не выиграет дело. Все было не так просто.
– Одной рукой в ладоши не хлопнешь.
По клавиатуре можно хлопнуть так, что раздастся громкий треск. Лицо девушки на снимках над комментариями продолжало смеяться: оно улыбалось, хохотало, ухмылялось. Чжоу Вэй была поражена, что люди сумели собрать столько разных видов смеха, но никто не нашел ни единой слезинки. Как будто в жизни той девушки слез вовсе не существовало, как не существовало и портрета Господина в Шляпе в этом шторме, разыгравшемся посреди океана интернета.
Его имя было удалено: на университетском сайте его называли «неким преподавателем». В новостных репортажах повсеместно использовалось звание «профессор университета». В ответ на это в интернете поэта прозвали популярным тогда словечком «изверг», чтобы привлечь внимание аудитории. И внимание действительно удалось привлечь. Зрительные нервы, связанные с мозгом, молниеносно сканировали изображение, обеспечивая жестокое удовольствие. Возможно, кто-то и упоминал его настоящее имя, но оно почему-то не вызвало столь всепоглощающей ненависти, как прозвище «изверг». Таким образом, невзрачные имя и фамилия чудом выжили в перестрелке, а потом, когда буря подутихла, тоже стали исчезать из виду. Курсы поэзии и теории литературы исчезли из списка дисциплин, личный профиль Господина в Шляпе исчез из раздела «преподаватели», одиночные и групповые фотографии с ним исчезли со странички «выдающиеся преподаватели», а табличка с его именем в золотой оправе исчезла из коридора седьмого этажа административного здания. Неведомый ластик воспользовался моментом, пока люди любовались улыбками погибшей девушки, и под шумок стер имя поэта. Если бы не два сборника его стихов у изголовья кровати, снабженные автографом автора на титульных страницах, и десятки прочитанных писем в почтовом ящике, он практически испарился бы, точно капля воды, прежде чем Чжоу Вэй успела бы это осознать. Но все же есть вещи, от которых невозможно избавиться окончательно. «Каждый контакт оставляет след»[136] – эта устрашающая максима известного детектива, призванная снизить уровень преступности, была вполне применима к ситуации, развернувшейся перед глазами Чжоу Вэй. Вот только, даже если отбросить теории и оперировать исключительно фактами, можно понять и неосторожность Господина в Шляпе, ведь все произошло неожиданно и никто не предвидел такого финала.
– За день до смерти Чжу Юй все еще занималась подготовкой документов для судебного заседания, – свидетельствовал приятель одной из сторон. – Что она чувствовала? Да ничего особенного, разве что после того инцидента редко появлялась в университете. Я и сам-то знаю немного.
– Как она могла убить себя? – говорила мать Чжу Юй, обращаясь к камере. – Я готова поверить во что угодно, но не в это. Она просто не могла так поступить! Она была самой преданной дочерью и не стала бы… – Плач прервал горестные сетования, и невысказанные слова сменились рыданиями.
Отец Чжу Юй, поддерживая жену, замахал рукой, отказываясь говорить дальше.
– Мы собрали достаточное количество свидетельств и материалов, доказывающих, что ответчик действительно совершил сексуальное насилие над моей девушкой. Судебное заседание состоится на следующей неделе, и мы абсолютно уверены, что выиграем дело. Она никак не могла лишить себя жизни, находясь уже почти у самой цели.
Ее парень, тоже студент юридического факультета, держался более спокойно. Изначально именно он побудил Чжу Юй «нарушить молчание и рассказать правду», за что получил несколько титулов, как положительных («образцовый бойфренд двадцать первого века»), так и уничижительных («идеальный рогоносец»).
– Нам оставался один шаг. Всего один шаг до успеха. – Наконец, после вздоха негодования в конце интервью, на глаза парня под очками навернулись слезы. – Я так просто не сдамся. Преступник должен понести наказание по всей строгости закона. Это не самоубийство, это настоящее убийство.
Однако полиция сразу же исключила версию с убийством. Время, адрес, место и мотив были налицо. Доказательств хватало, факты говорили сами за себя, а никаких сомнений или скрытых причин не обнаружилось. Опытные детективы и знаменитые сыщики могли покинуть сцену. Далее решили «дать скорбящим немного времени и пространства». Родные и близкие постепенно исчезали в червоточине, сотканной из времени и пространства. Стороны пропустили заседание, сроки судебного разбирательства сдвигались, а свежие грабежи, кражи, убийства, похищения, насилие и войны очень скоро вытеснили устаревшую новость сперва с первой полосы, потом с других страниц газеты, а после затолкали ее в недавно установленные в городе зеленые мусорные баки с надписью «Перерабатываемые отходы». Никто не стал спрашивать, можно ли было вообще перерабатывать эту историю. Позже Чжоу Вэй однажды случайно встретила парня Чжу Юй. Это случилось ближе к середине лета, посреди университетского городка. Она удивилась, что смогла узнать его с первого взгляда даже впотьмах с противоположной стороны дороги. К тому времени память уже серьезно подводила ее, не удерживая в голове подробности. Парень Чжу Юй теперь выглядел иначе, чем тогда по телевизору: он похудел, стал выше и молчаливее. Он шел в сумерках в тени деревьев с черным рюкзаком на спине, то выходя из теней, то снова исчезая в них, пока окончательно не скрылся во мраке.
Еще позже до Чжоу Вэй дошел слух, что, по словам людей знающих, этот славный парень заранее получил гарантированное место в магистратуре под эгидой известного профессора. Вот так в истории снова появился профессор. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, если только не идти с ней рядом.
В июне или в июле, когда люди начали носить шлепанцы, шорты и легкие юбки, Чжоу Вэй в одностороннем порядке отменила еженедельные встречи с преподавательницей-психотерапевтом. Та сменила пушистые джемперы на платья: светло-лиловые, зеленовато-голубые, сапфировые, иссиня-черные. Все эти наряды она надевала по очереди, приходя в них на послеполуденные сеансы. Одни утверждают, что синий цвет успокаивает, другие – что он навевает тоску. Синие платья преподавательницы делали ее кожу еще бледнее, отчего она выглядела совсем уж полупрозрачной, а на теле просвечивали сине-зеленые венки. В паузах между разговорами, похожими на тихую водную гладь, Чжоу Вэй часто разглядывала эти вены, обретая умиротворение, как от созерцания декоративных растений. Длительное и пристальное разглядывание растений – плохой знак, но преподавательница не рассказывала пациентке об этом постулате, почерпнутом из книги по основам психологии, которую она случайно обнаружила в уголке библиотеки. «Случайно» – так говорила она сама, хотя студенты позже признались, что в то время часто видели, как преподавательница бродит около полок с литературой о психологии. Когда Чжоу Вэй в первый раз опоздала на встречу, она очень огорчилась и извинилась перед собеседницей, притворившись, что глубоко сожалеет о случившемся. Во второй раз она соврала, что проспала, хотя встреча была назначена на четыре часа дня. Она уже и забыла, что сказала в третий раз, но запомнила, как лицо преподавательницы помрачнело, словно грозовая туча. Казалось, все вокруг погрузилось во мрак, и только одна Чжоу Вэй освещалась светом сверху, исходящим от снопа ярких золотых искр. Он не прятался за облаками и сиял очень ярко, будто из тучи вот-вот что-то вырвется, но оттуда так ничего и не вырвалось. В четвертый и пятый раз Чжоу Вэй просто отключала телефон, и все обошлось. Потом к ней снова заглянула куратор: она, как и прежде, улыбалась, а перед визитом повязала на шею галстук-бабочку, однако потом периодически ослабляла и поправляла его, словно иначе не могла нормально дышать.
– Что у вас случилось? Что вас беспокоит?
Чжоу Вэй невольно начала блуждать взглядом по стенам и полу, после чего и вовсе опустила его к ногам. Она заметила, что обе ее ступни направлены к выходу. Поведенческая психология утверждает, что это сигнализирует о подсознательном желании уйти, но, к сожалению, куратор этого не понимала. Тогда Чжоу Вэй попыталась как можно быстрее закончить разговор, давая исключительно хорошую обратную связь, энергично кивая и повторяя «да», «отлично» и «без проблем», но уловки мало помогали. Она начала покачивать ногой, потирать руки и стрелять глазами в разные стороны. Вся она словно кипела, как кастрюля с водой, которая вот-вот забурлит. Наконец раздался спасительный звонок, и обремененная делами куратор была вынуждена сказать:
– На этом пока все, – после чего она поспешно удалилась прочь.
Вокруг Чжоу Вэй постоянно происходили более значимые события, а она была всего-навсего гнилой крупинкой в зернохранилище, которую не успели выкинуть. Она больше не ходила на консультации, но и куратор прекратила свои визиты. Вскоре все ушли на каникулы. Во время летних каникул кампус университета напоминал мир после масштабной катастрофы: тихий, опустевший, с руинами былых дней, еще не успевших уйти под землю. Растительность буйно разрасталась, лозы оплетали голые стены, железные ограды и крыши зданий, свободно проникая в любые щели. В сумерках хозяйничали птицы, чей щебет трепетал в черной ткани густой тени. Затем наступал час насекомых, которые пели всю ночь, разражаясь пьяной какофонией в честь исчезновения человечества. Однако люди не исчезли полностью: иногда на дороге могло промелькнуть несколько одиноких фигур, утративших человеческий облик и эволюционировавших в неких новых безымянных существ. В общежитии царила пустота. Все одеяла были свернуты, обнажая пожелтевшие изнуренные лица каркасов кроватей. Забытые на балконе трусы, носки и лифчики висели на бельевой веревке, целыми днями покачиваясь из стороны в сторону. Несколько раздутых пакетиков с чипсами продолжали одиноко разбухать на столе все оставшееся лето. Наспех нагроможденные груды книг, листов и ручек ушли в самую долгую в году спячку. Бестолковый краешек одежды застрял во втором отсеке комода у входа, и некому было прийти ему на выручку. Единственный жасмин на подоконнике загнулся еще до цветения, превратившись в засохший труп. И все же Чжоу Вэй часто чувствовала по ночам его аромат, такой слабый и еле уловимый, будто он желал поведать ей какой-то секрет. Она отнесла этот опыт к сновидениям. Помимо аромата жасмина, там присутствовали детские всхлипывания, стук по стенке, скрип внезапно распахнувшихся окон, иллюзии детства и глубокий мужской голос у нее в ушах… Сны и реальность льнули друг к другу, как черные и белые клавиши пианино, гармонично сливаясь в высоком и низком звучании, увлекая ее в непрерывную мелодию.
Иногда эта гармоничная мелодия прерывалась каким-нибудь посторонним шумом. Внезапное «динь!» смартфона принесло Чжоу Вэй хорошие новости, доставив милую фотографию. На снимке Чэнь Сянлань, с заметно круглившимся животом, лежала на диване. Она спала, и лицо у нее было безмятежным. Некое слабое материнское сияние – фраза, содранная Чжоу Вэй с изображения Девы Марии, – покрывало фотографию прозрачной оболочкой, оберегая нежный, мирный, блаженный момент. Время от времени Чжоу Вэй получала такие фотографии-открытки, присланные издалека ее «новым папой». На них были запечатлены пейзажи с каждой остановки в ходе семейной поездки за рубеж. Однако это были лишь выборочные работы из серии под названием «Мгновения счастья маленькой семьи». Чтобы посмотреть всю коллекцию, следовало перейти в онлайн-галерею, где каждый зал имел свое название. Галерея отличалась изысканной структурой и сложным стилем: винтажные неоновые букеты у входа придавали пространству дух дружелюбного гостеприимства. Собравшиеся вместе фейерверки, звезды и солнце создавали слегка сюрреалистичное и в то же время великолепное зрелище, исходящее золотым сиянием. Замысловатые узоры в стиле барокко окружали красочную каллиграфию с надписями вроде «процветание и благоденствие» и «здоровье и благополучие». Два светящихся красных фонарика слева и справа, которые зажигали не только в честь праздников, служили финальными штрихами, просто и прямо передавая радость хозяев от предстоящего события. На всю эту атрибутику у «нового папы» ушло немало времени. Чэнь Сянлань, находясь на другом конце видеозвонка, не раз намекала дочери, чтобы та непременно поставила «лайк». Такая терминология вызывала у Чжоу Вэй мурашки удивления. Попадались и другие полузабытые интернет-словечки вроде «аватар», «зафрендиться», «никнейм», которые влюбленная парочка выкопала со дна Сети во время неторопливых послеобеденных часов. Мать воспринимала их как настоящие сокровища и даже однажды пригласила Чжоу Вэй присоединиться к их поискам.
– Ты наверняка знаешь куда больше твоего дяди Чжуна, так что, если будет минутка, можешь с ним потолковать. – Чэнь Сянлань подмигнула в камеру. С помощью найденных реликвий прошлого она пыталась наладить мосты для общения мужа и дочери, которые познакомились уже во взрослом возрасте. «Новый папа» сидел рядом и со смешком советовал женушке «не суетиться». Чжоу Вэй понимала, что никто, кроме Чэнь Сянлань, не хочет наводить мосты. «Новый папа» был целиком сосредоточен на возведении собственного дома, и ни на что другое у него не оставалось времени. Однако Чжоу Вэй несколько раз посетила ту галерею. Чтобы не оставлять следов во мраке ночи, она даже воскресила заброшенный много лет назад призрачный левый аккаунт, подняв целое облако пыли прошлого. В этой пыли высились серые надгробия, принадлежавшие пропавшим без вести: уехавшей из дома Се Ижань, Сяо Юю, которого Чжоу Вэй ранила в самое сердце, и многим другим людям, причины смерти и имена которых было уже невозможно установить. Фотографии на надгробиях выглядели так же, как и раньше, вот только все без исключения выцвели до черно-белого состояния. Пыль вызвала приступ кашля, напоминающий чужие шаги, и невидимые всепроникающие простирающиеся под небосводом нити связали между собой старый мир и мир нынешний. Сидевшие на нитях памяти птицы воплощали само время. Когда Чжоу Вэй дула в призывающий их свисток, они пикировали с далекого горизонта, превращаясь в застывшие черно-белые шахматные фигуры, которые можно было созерцать. Это позволяло взгляду раз за разом, ни на чем особо не задерживаясь, бесцельно блуждать по клеткам шахматной доски. Чжоу Вэй считала, что испытывает ностальгию, но не голубую, как мечты, а отчетливо черно-белую. Клавиши пианино снова вернулись, переключившись на народные мотивы, которые раздавались снова и снова, хоть посреди бела дня, хоть в темную полночь. Но ностальгическая мелодия не смогла пробудить желание вернуться домой на каникулы. Чжоу Вэй ни разу не пожалела, что прибегла к тому же трюку, как и во время Нового года, и прикрылась очередной никчемной отговоркой.
– Я хочу пройти летнюю стажировку, – сообщила она.
У Чэнь Сянлань, естественно, возник целый ряд вопросов:
– Разве туда берут первокурсников? А зарплата будет? С кем-то из подруг устроишься?
Прежде чем Чжоу Вэй успела дать заготовленные ответы, «новый папа» решил выступить в роли мудрого посредника:
– Сейчас все не так, как было в наше время, когда существовало распределение. Опыт стажировок очень помогает при трудоустройстве. Молодежи надо пользоваться возможностями и набираться опыта в обществе, такое следует поощрять. – Неожиданный союзник одарил падчерицу понимающим взглядом, словно похлопал по плечу: мол, ступай, твою маму я возьму на себя. Отец и дочь обменялись улыбками, словно поздравив друг друга в редкий момент полного взаимопонимания.
Так было лучше для всех: вопросы Чэнь Сянлань наконец перестанут безответно повисать в тишине. С самого детства Чжоу Вэй не умела толком отбить волан, но теперь ракетка перешла к новому игроку, полному уверенности и энергии. Его руки, способные одинаково хорошо держать и рукоять мотыги, и перо, наверняка вычертят идеальную траекторию удара. Семейный матч, где дружба стоит на первом месте, а соревнование – на втором, продолжится в духе взаимодополняемости участников. Ну а выбывшим игрокам придется тихонько удалиться в сторону, когда матч будет в самом разгаре.
Летняя стажировка, разумеется, служила всего лишь наспех сотканной ширмой, которая тут же, стоило житейской буре утихнуть, безвольно упала наземь, обнажив спрятанное за ней пустое нутро. Чэнь Сянлань продолжала упорно и вовремя переводить деньги на карту дочери с Дораэмоном. Магия родственных чувств удовлетворяла насущные потребности Чжоу Вэй, а оставшиеся трудности находились уже на духовном уровне. К старым проблемам – бессоннице, тревоге, унынию, усталости, слуховым галлюцинациям и забывчивости – прибавились раздражительность, мания преследования, бред и прочие товарищи по несчастью. И Чжоу Вэй решила прибегнуть к народной мудрости: «Семь бед – один ответ» – и с помощью особых приемчиков раздобыла бутылек с разноцветными волшебными пилюлями.
Волшебное зелье пришло от Джея – благотворителя-проктолога, который анонимно совершал добрые дела. Помимо введения эндоскопа в изогнутый кишечник для облегчения страданий пациентов Джей обладал талантом глубокими ночами расковыривать мышкой тайны девичьих сердец, облегчая собственную скрытую боль. Вряд ли можно сказать, что обольщение девушек было его специализацией. По сравнению с отточенным за годы мастерством врачевания его техника в этом деле явно нуждалась в совершенствовании, тем более что сердечные лабиринты куда сложнее и глубже изгибов кишечника и куда менее постижимы. Когда волны страсти отступили по влажным кончикам волос, обнажив проплешину рациональности, проктолог признал, что подобные встречи для него редкость: далеко не каждая девушка столь свободна и раскованна, как Чжоу Вэй, и большинство из них исчезают сразу после ужина. Мало кто из них был готов беззастенчиво сесть в ничем не примечательную серебристо-серую «мазду», припаркованную у обочины дороги, а потом лечь на двуспальную кровать, которая по профессиональной привычке содержалась в чистоте, как секционный стол в морге. Чжоу Вэй хватило одного взгляда на лицо проктолога, еще менее примечательное, чем его «мазда», чтобы поверить ему. «Современные девушки такие материалистки», «такие тщеславные», «такие зацикленные на внешности», – наступившая тишина, возможно, дала волю воображению Джея. Он расслабился, и двуспальная кровать, доселе окруженная темнотой, превратилась в освещенный боксерский ринг. Он нанес три прямых удара подряд, и девушки в его воображении падали, точно кегли, одна за другой. Чжоу Вэй еще легко отделалась: в данный момент она находилась не в том месте, куда устремлялись его кулаки. Но она не была ни полуночным Спасителем, ни бодхисаттвой секса, вознамерившейся плотью и кровью сдвинуть горы желания и заполнить моря похоти, чтобы заставить засохшее дерево вновь зацвести. Напротив, она сама была нуждающейся, засохшим деревом, ничем не отличавшимся от измученных голодом и жаждой пациентов, ожидавших проктолога у кабинета. После двух коротких ночных онлайн-консультаций доктор Джей в общих чертах понял ее состояние, но, поскольку прямая кишка находится слишком далеко от мозга, сперва долго колебался. Не решаясь вынести окончательный диагноз, он ограничился расплывчатыми рекомендациями по лечению:
– Я знаю кое-каких людей, которые подскажут, как тебе помочь.
В ответ Чжоу Вэй выразила сожаление через экран и предупредила: если он откажется, ей придется искать альтернативные способы. При таком раскладе, невзирая на трудности и руководствуясь гуманистическим принципом спасения жизней, доктор Джей все же постарался задействовать некоторые свои связи и знакомства. После множества неудач он в итоге нашел решение у бывшего однокурсника, с которым давно не общался. Решение лежало в кармане кофты Джея перед их первой очной консультацией с Чжоу Вэй, но вытащил он его только после двух очень тщательных и подробных медицинских осмотров. Демонстративно хлопнув себя ладонью по лбу, доктор с запозданием выудил снадобье из кармана с напутствием:
– Какова бы ни была проблема, постарайся не злоупотреблять этим.
Потом он нахмурился и, пристально разглядывая состав на бутыльке, попытался «прочитать» неизвестно откуда взявшуюся перед ним девушку. Опасаясь, что поставщик передумает и сделка сорвется, Чжоу Вэй поспешно умыкнула у него бутылек, рассыпавшись в притворных благодарностях из поцелуев и сгорая от нетерпения, будто наркоманка, у которой закончилась запасы. Во взгляде доктора одновременно читались удивление, жалость и подозрения, а между тем его руки продолжали без устали ощупью исследовать симптомы «больной». Под его пальцами, от которых слегка пахло дезинфицирующим средством, Чжоу Вэй превратилась в донорское тело на столе прозектора. Каждый сантиметр ее кожи, каждая косточка, каждая мышца были изъяты, и она не понимала, в чем у нее только душа держится. Даже странно, что Господин в Шляпе умудрился оставить после себя хоть что-то пригодное для использования. Осмотр был прерван по личной инициативе Чжоу Вэй, как только она получила таблетки. Сидя на заднем сиденье такси, она за минуту удалила с телефона все контактные данные Джея. К тому времени, когда до него это дошло, она уже вернулась в мир сновидений с помощью волшебного снадобья. Позже она получила несколько пропущенных звонков с незнакомых номеров и целую серию сообщений, полных восклицательных и вопросительных знаков. Из них Чжоу Вэй поняла только одну фразу: «Ты чертова психичка». Хотя бы к этому моменту доктор Джей отважился ясно и правдиво сообщить пациентке о ее состоянии.
Таблетки были единственной подлинной частью их отношений, и каждая из них в отдельности обещала подлинность и честность. В конечном счете Чжоу Вэй удалось вернуть себе давно утраченный сон, который превратился в глупого, прилипчивого и капризного ребенка, который сжимал ее в плотном кольце своих объятий от рассвета до заката и снова до следующего рассвета. Иногда он грубо тряс Чжоу Вэй, заставляя весь мир погружаться в головокружение от их воссоединения. Головокружение вызывало цепную реакцию из тошноты, отвращения к пище и судорог, возникающих от резкого напряжения мышц. Симптомы выглядели знакомыми: Чэнь Сянлань упоминала их в разговорах за последние шесть месяцев. В такие моменты Чжоу Вэй с запозданием вспоминала о ребенке, который так внезапно появился и так быстро исчез. Теперь же ребенок возродился благодаря таблеткам: сон стал его дыханием, головокружение – шагами, а судороги – сердцебиением. Как и Чжоу Вэй, он не любил есть, иногда был раздражительным и часто грустил. Она не знала, почему ребенок появился снова. После того как все, включая родителей, сговорились изгнать его, он все равно вернулся, словно репейник, от которого невозможно избавиться, – надоедливый и колючий, сплошь покрытый противоречиями. Он поднял много шума, негодуя в порыве злости, изливая свои обиды и ненависть, и это было вполне объяснимо: никто не потерпит, когда его отвергают, пусть даже речь о недоразвитом эмбрионе. Это заложено в нашей природе и генах куда глубже, чем принцип «все люди рождаются равными». Ребенок хотел объяснений, справедливости и внимания, как и Чжоу Вэй в шесть лет, когда она каталась по полу перед прилавком магазина ради гигантского разноцветного леденца в виде спирали. Что же тогда сделала Чэнь Сянлань? Она просто стояла, скрестив руки на груди и демонстрируя позицию невмешательства, а потом стала невозмутимо отсчитывать, растягивая каждую гласную:
– Три-и-и… Два-а-а… Оди-и-ин…
Каждая цифра вытягивалась в длинную линию, отчего сердце у Чжоу Вэй замирало до тех пор, пока голос не стих, линия не оборвалась, а сердце не упало на пол. В этот момент Чэнь Сянлань развернулась и ушла. Чжоу Вэй в панике вскочила на ноги и, заливаясь плачем, бросилась вслед за удаляющейся фигурой.
– Не иди за мной, я не твоя мама. – Чэнь Сянлань оттолкнула от себя обнимающие ее руки, не останавливая шага.
Однако руки не унимались, и каждый раз, когда их отталкивали, снова обнимали ее, а потом их снова отталкивали, и это повторялось, пока не превратилось в некую цикличную игру. Чжоу Вэй вспомнила, что тогда тоже была репейником. На мгновение, когда Чэнь Сянлань в очередной раз с силой оттолкнула ее, она была уверена, что мать искренне этого хотела – окончательно от нее избавиться.
Теперь неудача Чэнь Сянлань настигла и ее дочь. Чжоу Вэй не могла избавиться от этого назойливого существа: оно было полно энергии и не давало ей покоя ни днем ни ночью. Оно металось из стороны в сторону, точно прыткая мышь или резвый теленок. Оно рвалось на части, переворачивало все с ног на голову и грозило вот-вот пробить ей череп изнутри, отчего Чжоу Вэй днями напролет мучилась от мигрени. Ребенок проделывал в ее теле дыры, целясь в места сочленения костей. Он знал все ее слабые места, все изъяны и методично по очереди давил на них. Он мастерски играл с диалектикой, извращая концепцию смерти и превращая ее в бессмертие, обретя бессмертие внутри нее. Ее мышцы, нервы, кровь и клетки были завербованы им в солдаты. Ребенок указывал, куда атаковать, и солдаты подчинялись, превращая его в непобедимого полководца. И однажды он низким голосом чревовещателя сказал ей, что хочет повидать человека, подарившего ему кровные узы, а потом перерубившего их, – своего отца.