Когда измученная Чжоу Вэй с чемоданом вернулась в южную часть кампуса, там еще никого не было, равно как и в остальном университетском городке. Только вечнозеленые деревья и все еще теплый ветерок сдержанно поприветствовали ее вместо отсутствовавших товарищей. Общежитие пустовало, двери и окна были плотно закрыты – это стало естественной чашкой Петри для размножения плесени, которая, не преминув воспользоваться уникальным шансом, заполонила собой все вокруг. Чжоу Вэй потребовалось целых полдня, чтобы вернуть воздуху приятную свежесть. Она перебрала вещи, поменяла постельное белье и выбросила прошлогодний мусор: несколько исписанных блокнотов, три гелевые ручки с опустевшими стержнями, пару рваных сапог и две зубные щетки с растрепанной щетиной. Она чистила и драила комнату под громкий аккомпанемент группы «Дорз» и вскоре покончила со всеми насущными делами, разобравшись и с теми, что были у нее под носом, и с теми, что остались далеко. В число последних входила отправка сообщения матери о том, что у Чжоу Вэй все в порядке. Словно цивилизованный человек, вдруг оказавшийся на необитаемом острове, она пыталась тяжелым трудом облегчить тоску, которая надвигалась и давила со всех сторон. Но Чжоу Вэй знала, что ей остается только одно: ждать. Ждать корабля, который неизвестно когда появится вновь.

Но корабль еще не пришел, когда Чжоу Вэй повстречала вторую островитянку, прибывшую чуть позже нее. Это была Чэнь Чэнь. Она появилась в дверях с рюкзачком, похожим на маленького черного жука, напоминая покинувшую голодный край беженку. Соседка наверняка думала, что первой высадится на берег, и явно опешила, увидев девушку в пижаме, праздно шатающуюся по общежитию.

– Ты чего так рано приехала?

Конечно, Чжоу Вэй не могла посвятить товарку во все подробности разыгравшейся новогодней мелодрамы, а потому воспользовалась избитым предлогом «скучно стало», чтобы отмахнуться от соседки. К счастью, Чэнь Чэнь не интересовало ничего, кроме вступительных экзаменов в магистратуру. Наскоро прибравшись, она вновь засела в свой уголок для занятий, чтобы с новыми силами уйти с головой в учебу. После Чэнь Чэнь появилась Чжоу Юань, нагруженная пакетами с гостинцами из Цзяннани. Она привезла с собой еще не успевшее развеяться ощущение праздника и сунула в руку Чжоу Вэй горсть глазированного фундука и пять круглых грецких орехов. Под самый занавес заявилась Ли Линьлинь, волоча за собой гигантский чемодан в тридцать два цуня. Скинув туфли на шпильках, она тут же завалилась на кровать и задернула шторку, чтобы излить чувства своему парню после долгой разлуки, хотя в итоге разговор закончился тем, что она в сердцах бросила трубку. Увы, это была все та же старая драма, которую будто бы крутили по телевидению уже двадцать лет по шесть серий подряд.

Море было непривычно спокойным: прошло уже несколько дней, но к Чжоу Вэй не приплыло даже ни одной погнавшейся за удовольствием рыбешки, что уж там говорить о корабле. Только телефон то и дело продолжал звонить, а каждый стук в дверь заставлял Чжоу Вэй сжиматься от нервного напряжения, хотя Господин в Шляпе совершенно точно не появился бы на их женской территории, куда мужчинам был вход заказан. У него гораздо лучше получалось заманивать жертву в ловушку, нежели рисковать и преследовать ее в опасных местах. Его логика была предельно понятна Чжоу Вэй, но она все равно продолжала дрожать от страха. Желчь по капельке скапливалась во рту горькой жидкостью, отчего кончик языка совсем онемел. Сначала она потеряла вкус, потом лишилась обоняния, и еще до того, как повеяло холодным ветром ранней весны, девушку свалила с ног сильная простуда. В итоге Чжоу Вэй совсем слегла, хотя жаропонижающий пластырь на лбу выполнял роль амулета покоя, а горечь таблеток заменила горечь желчи, восстанавливая утраченные вкусовые рецепторы. Пока соседки по комнате были на занятиях, Чжоу Вэй вырвало в раковину по меньшей мере три раза. Ей невольно вспомнилась Чэнь Сянлань, живущая за тысячи километров отсюда: возможно, так проявлялась связь матери с дочерью. Вот только рвота не пробудила в Чжоу Вэй тоску по дому. Каждый раз, когда она думала о Чэнь Сянлань, перед глазами возникал младенец, который размахивал ручками и ножками, разгоняя дымку наваждения. Высшая добродетель старших детей – уступчивость. Мать сейчас уподоблялась плоду груши: в какой-то момент нужно было решиться на жертву и великодушно ее уступить[128]. Из-за простуды Чжоу Вэй пропустила несколько важных событий. Например, ввиду большого спроса на некоторые дисциплины ей предстояло хорошенько отточить свой трехочковый бросок, чтобы попасть на нужный курс. Также она пропустила первое занятие своей группы, что в принципе было не так уж ужасно. Но, что по-настоящему ужасно, после того приветственного сообщения она полностью потеряла связь с Господином в Шляпе. Его имя таинственным образом исчезло из обновленного общеуниверситетского расписания. Одно только «жди» врезалось в память Чжоу Вэй узлом из пеньковой веревки. В те моменты, когда ее мысли уносились далеко, кожу на голове внезапно стягивало, словно требуя не забывать об этом слове, которое иглой вонзалось в ее плоть. Она могла лишь задыхаться от злости и ворочаться с боку на бок, тяжело и протяжно вдыхая, а затем выпуская из легких весь отработанный воздух. Ее словно поджаривали на огне, но вместо того чтобы переродиться и достичь нирваны, она превратилась в огненный шар – зловещую звезду катастрофы.

Ночи, когда на землю падает зловещая звезда, обычно описываются как тихие или безмятежные, но таких ночей не бывает вовсе. Есть только обычные, ничем не примечательные ночи или такие ночи, в которых и хорошего, и плохого поровну. Когда на небосклоне появляется зловещая звезда, ночной мрак отступает на второй план, становясь темным однотонным занавесом, смиренно исполняющим роль угрюмого задника. Но та ночь была полна звезд, возможно порожденных горячечным бредом Чжоу Вэй. Когда она, откинувшись на спинку заднего сиденья такси, глядела через плотно закрытое окно, в небе мерцало искрящееся море золотых блесток. Их было так много, что, казалось, блестки нарочно собрали здесь, чтобы потом отлить из них золотую розу в подарок возлюбленному. Впрочем, ее возлюбленного в ту ночь не было рядом. Вместо него Чжоу Вэй сопровождали две ее добрые соседки по комнате, которые вытащили больную из вновь разросшегося пожарища лихорадки, поймали импровизированную скорую в лице такси и отвезли страдалицу в отделение неотложной помощи в какой-то больнице. Сортировка пациентов, регистрация, оплата… Несколько пар рук поддерживали Чжоу Вэй, помогая ей открывать и закрывать двери. Она механически садилась, ложилась, вытягивала руки, задирала одежду. Ее тщательно обследовали причудливые машины и датчики, пытаясь разыскать следы пожара. Но пожар разгорелся вовсе не в теле. Никому было невдомек, что он находится в потайном месте, до которого можно добраться только через глубокий тоннель, где бессильно даже самое современное оборудование, если только предатель сам не решит выбраться наружу и рассказать ее секрет.

Этот предатель, которого Чжоу Вэй про себя назвала Q из-за внешнего сходства с латинской буквой, напоминал окислившуюся монетку, что закатилась в мутные нечистоты канализации. Монетка не должна была увидеть свет, но ее обнаружили и вытащили наружу из-за ошибочно введенного зонда. Сюрприз оказался вовсе не из приятных. Чжоу Вэй растерялась: она предпочла бы, чтобы дело было в опухоли. По крайней мере, опухоль не сможет в один прекрасный день выкатиться из нее и завопить человечьим голосом. Она уже почти слышала этот голос – череду мистических проклятий, состоящую из «у-у-у!», «а-а-а!» и «уа-а-а!» и обрекающую ее на бесповоротную потерю покоя.

– Девятнадцать лет? – уточнил ее возраст доктор.

Возможно, он перепроверил и другие данные вроде имени, истории болезни и наличия аллергий, но только после подтверждения возраста брови у врача дрогнули и он растерял свой беспристрастный профессионализм. Брови легко и быстро взметнулись вверх, приоткрыв покров, висевший перед глазами Чжоу Вэй и пронзив скрытую за ним тайну, которой уже негде было прятаться. Из пронзенной тайны медленно вытекал белоснежный гной, что вызвало у Чжоу Вэй ощущение дежавю.

В одну из ночей их с поэтом импровизированный дождевик не выдержал натиска свирепого шторма и во время очередного порыва ветра вдруг разорвался. Только когда ливень и буря утихли, насквозь промокшие любовники заметили неожиданный инцидент. Строго говоря, вся вина лежала только на Господине в Шляпе. Хотя Чжоу Вэй множество раз вступала в тесный контакт с подобными дождевиками, она все же избегала надевать их самостоятельно. Господин в Шляпе считал это девичьей стыдливостью, которую ей пока не удалось перебороть, но Чжоу Вэй точно знала, что дело в другом. Это было нечто совершенно иное, как если бы человек мог съесть рыбу, но не мог вынести вида ножа, которым ее разделывали. Тут подходило сразу несколько выражений с приблизительно похожими значениями. Можно было сказать, что ее терзала совесть или что она прятала голову в песок, но Чжоу Вэй даже не пыталась объяснить это поэту. В подобных ситуациях она предпочитала выглядеть неземной и не приспособленной к жизни девицей. Господин в Шляпе держал в руке порванный дождевик, показывая ей дыру.

– Жестковато вышло.

Образовавшаяся дыра служила неопровержимым доказательством его слов, из-за чего по лицу поэта скользнула слабая самодовольная улыбка. Настолько слабая, что она померкла еще до того, как Чжоу Вэй поняла ее смысл.

– Однако все равно риски есть. Не забудь, тебе надо самой все уладить… – С этими словами Господин в Шляпе коснулся щеки девушки. Кончики его пальцев будто бы все еще были влажными.

Чжоу Вэй действительно проглотила таблетку, запрятанную в блистер из розовой фольги. Таблетка была молочно-белого цвета и с виду ничем не отличалась от тех, которые Чэнь Сянлань когда-то прятала в шкафу. Девушка запила лекарство стаканом теплой воды, но оно все равно, словно в отместку, оставило во рту слегка горьковатый привкус. Затем Чжоу Вэй выпила еще один большой стакан воды, чтобы смыть горечь, и весь процесс напомнил ей уборку на месте преступления. Никаких улик не осталось – так, по крайней мере, считала Чжоу Вэй. Она отправила на задание своего самого лучшего и опытного убийцу. «Легкий способ выбраться из затруднительного положения!» – после чего принц и принцесса рука об руку входят в светящийся портал. Случайно увиденная в детстве реклама не забылась до сих пор: сказка из мира взрослых, прочитанная женщиной с нежным голосом. Однако Чжоу Вэй забыла, что главный недостаток сказок – скомканный и неоднозначный финал, будто автора внезапно настиг злой рок и пришлось отложить перо. Что же скрывалось за порталом? Некогда объяснять. Если хочешь разгадать эту тайну, сходи и посмотри сам. Однако разгадка вскоре станет известна: черно-белая картина УЗИ, выполненная в мрачном импрессионистском стиле, сохранит все грубые, случайные и туманные мазки, однако не попытается изобразить сад с кувшинками или уютный сельский пейзаж в сумерках. Это будут низкочастотные звуковые волны, пришедшие из глубин моря. Это будет проклятье, жаждущее своего истолкования.

Чжоу Вэй рухнула прямо в морскую бездну, и все звуки исчезли, остались лишь взгляды и выражения лиц, которые парили в воздухе, будто снующие в воде рыбы. Она тоже дрейфовала в воде, но не как рыба, а как мертвое тело, слишком тяжелое и превышающее плотность морской воды. Морская вода пахла дезинфицирующим средством, пробуждая воспоминания об ослепительно ярком бассейне с сине-белой керамической плиткой, где Чжоу Вэй и Се Ижань, еще совсем юные школьницы в обтягивающих купальниках, теснились среди множества теплых полуобнаженных тел. Поверхность воды нагрелась под лучами послеполуденного солнца, став такой же теплой. Одной из любимых игр подруг было задерживать дыхание и нырять головой вперед прямо к прохладному дну бассейна, которое сияло, как храм, а опоры его фундамента напоминали белые колонны. Девочки или проплывали между колоннами, или же просто зависали рядом с ними, пока вода нежно поддерживала их обнаженные конечности и шеи, и в этом мягком погружении сознание и тело растворялись без остатка. Теперь это чувство вернулось. Даже не принимая лекарства с кофеином, Чжоу Вэй все равно ощущала схожую вялость и сонливость. Она надеялась, что ей выделят кушетку, но кушетки в отделении неотложки слишком ценились и предназначались для пациентов с рваными ранами грудной клетки, сломанными ногами, сильным кровотечением или для тех, кто действительно был без сознания. У нее же нашли всего лишь жар, если не считать неопознанного объекта в животе, поэтому Чжоу Вэй попадала в самый конец списка экстренной помощи. Ей выделили всего лишь холодный и жесткий пластмассовый стул, который отчаянно сопротивлялся ее попыткам на нем устроиться. Сопровождавшие ее Чжоу Юань и Чэнь Чэнь уже исчезли из виду. Выйдя из кабинета врача, соседки молча держались рядом, пока Чжоу Вэй, раздраженная их присутствием, сама не попросила их уйти. Что же до коротких взглядов, которыми девушки обменялись на прощание, а также слов, которые они так и не решились сказать, – все это не укрылось от внимания Чжоу Вэй. Завтра рано или поздно наступит, она знала. Как знала и то, что рано или поздно из-за нехватки кислорода вынырнет на поверхность. Но сейчас ей просто хотелось немного поплавать. Хотя бы совсем чуть-чуть.

* * *

Чжоу Вэй запомнила, что это была первая весна, которую она пережила без тополей. Хотя температура на улице давно преодолела отметку в пятнадцать градусов и уже подползала ближе к тридцати, в воздухе по-прежнему не витали неуловимые белые пушинки. Они исчезли, не выдержав натиска влажного и чересчур теплого южного климата. Тут была вотчина баньянов, серебряных финиковых и калифорнийских пальм, которые, никогда не испытывая недостатка в солнечном свете и воде, обладают врожденно мягким нравом, способным адаптироваться к любому времени года. Тополям же, которые произрастают в умеренном и холодном поясе, просто необходимо поймать первые лучи весеннего тепла, чтобы как можно быстрее распространить по всему миру свои семена – или, иными словами, оплодотворенные яйцеклетки царства растений. Когда в средней школе на уроке биологии учительница раскрыла детям эту тайну, случился настоящий переполох. На лицах девчонок проступил застенчивый румянец, а мальчишки выразили ту же эмоцию какофонией вскриков, характерных для пубертатной ломки голоса. И в тот же момент ненависть учеников к тополям выросла вдвое. Тут нет ничего удивительного: люди всегда относятся к вопросу размножения одновременно с восторгом и с презрением. Фуко посвятил три тома исследованию этой проблемы. Как ни странно, Чжоу Вэй осознала, что совершенно не помнит, как выглядит тополь. Вероятно, он был слишком обычным, а иначе как бы он стал самым распространенным и приспособляемым видом деревьев в мире? Или, может быть, именно его сережки отвлекали на себя внимание людей, будто незаметные матери, стоящие за спинами своих одаренных детей? В общем, когда Чжоу Вэй пыталась возродить тополь в памяти, единственным, что ей удалось вспомнить, было его безликое имя. Чжоу Вэй приняла это имя: оно легонько закружилось у нее на языке, прежде чем скользнуть вниз по гладкому пищеводу, подобно вишневой косточке или семечку арбуза, которыми пугали ее в детстве. Голый тополь, оставивший после себя лишь имя, тоже смог пустить корни и прорасти в утробе Чжоу Вэй, вновь обретя жизненную силу. Она сама превратилась в тополь, который сумел вернуться к жизни, – единственный тополь посреди южной весны. Весть о его зачатии проносилась через каждую улицу и каждый дом, будь то день или ночь. Она залетала в лицо встречным, а те реагировали на нее подозрительными взглядами и перешептываниями. Тайны превращались в аномальную кожуру, которая беспрестанно сползала с тела Чжоу Вэй и никак не кончалась. Хотя на следующий день обе соседки по комнате по отдельности заверили ее, что никому не расскажут «про это», их формулировки были удивительно одинаковыми, и Чжоу Вэй понимала: ни одна женская особь тополя не избежит участи рассеивания летящего пуха, и ни один слух нельзя пресечь на корню. Зато пресечь можно кое-что другое: массу из плоти и крови, несформировавшийся эмбрион, который пока еще не обучился самозащите.

Единственное в мире предумышленное убийство, за которым не следует наказание, и шанс совершить его маячил прямо перед глазами. Убийце вручили нож, лезвие и рукоять которого слились воедино. Он сверкал в темноте металлическим блеском, хладнокровно дожидаясь момента, когда пронзит плоть. Однако Чжоу Вэй не могла сохранять хладнокровие. Она превратилась в действующий вулкан, из-под неспокойной коры которого вырывалась рвота. Девушка сократила потребление пищи, перейдя с трех приемов на два, потом на один, а там и вовсе стала отказываться от еды. Но вскоре обнаружила, что тошнота никак не связана с пищей. Хотя желудок был практически пуст, тошнота, точно призрак в покинутом городе, упорно колотила в городские ворота и пыталась вырваться за их пределы. «Безвинная душенька»[129], в прошлом излюбленное выражение Чэнь Сянлань, выкарабкалось из-под руин памяти и отряхнулось от пыли в попытке доказать свою полезность. Чжоу Вэй удивилась собственному знакомству с этими двумя словечками: они словно поджидали ее уже долгое время, зная, что она неизбежно встретится с ними в будущем. Одновременно ей вспомнились другие слова: «судьба», «гены», «наследие» – настоящие лексические капканы, широко раскрывшие пасть с полным набором острых зубов. Они подкарауливали неосторожных, сбившихся с пути людей, а потом крепко хватали их, не давая жертвам и шевельнуться. Чжоу Вэй подозревала, что мать заранее подготовила эти капканы, прямо как и свою эталонную фразу: «Сама поймешь, когда…» Это было словно пророчество, предсказание, саркастическое замечание, нарочно отправленное назад из будущего, поскольку с течением времени невидимые чернила утрачивают силу, а предначертанный ими смысл проступает с запозданием. Но теперь Чэнь Сянлань уже не произносила таких пророчеств и предсказаний, да и вообще не говорила о прошлом – только о настоящем. Например, вопросы вроде «что делаешь?», «как погода?» и «ты поела?» создавали защитный барьер – тихую гавань, в которой можно укрыться от ветра и дождя. Мать и дочь, словно животные в зоопарке, выдрессированные на стереотипные реакции, ходили кругами по заведомо намеченной траектории. В вопросе осторожности они достигли негласного понимания, которое длилось уже много лет. Каждая фраза и каждое слово, казалось, были отрепетированы; мускулы заменили им мозги в процессе запоминания. Что именно говорится, не имело значения. Важно было сказать «это», чтобы избежать невысказанного «того», а потом закидать смысл бетоном пустых слов, лопата за лопатой, и тогда все будет хорошо. Преображение Чэнь Сянлань можно было воспринимать как знак грядущего нового материнства: ради еще не родившегося ребенка она была готова протянуть дочери оливковую ветвь перемирия, дав команду войскам к отступлению. Чжоу Вэй, как раз наоборот, хотела целенаправленно спланировать смертоносное наступление: без предварительного объявления войны, желательно тихое и без оставления следов. Тактика требовала сдержанности, осмотрительности, безупречной логики и мощных навыков контрразведки. Колебания настроения часто приводят к неожиданным осложнениям и в конечном итоге к полному поражению. Она не могла потерпеть неудачу хотя бы в этом деле. Чэнь Сянлань уже преподала ей достаточно болезненный урок. Если Чжоу Вэй чему-то и научилась у матери, так это тому, что не следует путать случайную ошибку с судьбой.

Судьбы не существует. Судьба – это оправдание слабых, предлог для бегства дезертиров. Судьба – величайшая ложь, когда-либо придуманная человечеством, абсурдное изобретение, передаваемое из поколения в поколение на протяжении веков. Судьба – старейшая из существующих религий в мире: поток ее паломников не иссякает, и их ряды по сей день пополняются несметным количеством ревностных адептов. Чжоу Вэй выросла в семье одной из ее верных последовательниц Чэнь Сянлань, которая ежедневно повторяла слово «судьба», чтобы продемонстрировать свою преданность вере. Но в итоге стала законченной изменницей, уверовавшей совсем в другое – хоть в ту же математическую вероятность, в выбор и решения, а также в то, что люди живут по принципу случайности. Многие высоко оценили бы ее мысли: «Женщины должны сами распоряжаться своими телами». Дальше речь зашла бы о матриархате и о многолетней борьбе, которая в первую очередь требовала разрушения укоренившегося мифологического нарратива о Еве и Адаме. Но Чжоу Вэй в какой-то момент просто сбежала. Матерая беглянка, с рождения несущая в себе ген измены, она не смогла бы встать на страже своих убеждений, поскольку поминутно меняла мнение. Ей всегда было мало, и она полагалась на счастливый случай. Спустя несколько суток самокопаний, глубоких размышлений и душевных терзаний она все-таки смалодушничала, отправив Господину в Шляпе еще одно короткое послание. Учитывая потенциальные последствия, было бы преуменьшением назвать его сообщением: оно куда больше походило на бомбу, которую она сделала своими руками. Процесс оказался несложным: достаточно было просто начинить снаряд «я беременна» смесью из нитрата калия, серы и древесного угля, а потом привязать к концу свернутую точку в качестве фитиля и подпалить его, вот и дело с концом.

Чжоу Вэй приготовилась лицезреть взрыв воочию, но и на этот раз у нее внезапно изменились планы. Стоило ей отправить сообщение, как притаившийся в засаде сон вдруг подкрался к ней сзади и вырубил ее. Она проспала восемь непрерывных часов, пока на следующее утро ее не разбудило бряцанье у раковины, у которой как раз умывалась Чэнь Чэнь. Это было непривычно: в последние несколько месяцев сон выдавали Чжоу Вэй мелкой монеткой, брошенной на благотворительность, и никак не крупной купюрой. Она на мгновение опешила от внезапного клада, прежде чем мало-помалу вспомнила о последствиях, с которыми ей предстояло разобраться. Исход оказался вовсе не таким драматичным, какой она себе представляла: не было ни гор трупов на поле брани, ни рек крови. Всего лишь три пропущенных звонка и пять непрочитанных сообщений, одно из которых можно было сразу же удалить: извещение от мобильного оператора о задолженности. Даже столкнувшись с неожиданной террористической атакой, Господин в Шляпе, как и прежде, сохранял джентльменское самообладание:

Почему не отвечаешь на звонки?

Я завтра приеду, поговорим при встрече.

Ты в порядке? Не делай глупостей.

Если ты меня избегаешь, то это слишком по-детски.

«По-детски» было единственным упоминанием, хоть как-то связанным с детьми, что абсолютно не удивило Чжоу Вэй. А вот что ее удивило, так это «не делай глупостей»: допотопный оборот, который совершенно внезапно вывалился из взволнованных уст поэта, сделав ситуацию неловкой. Он и в самом деле думал о смерти. Хоть избитая забавная песенка о «глупостях, которые не следует совершать» несколько смягчила мрак лейтмотива смерти, эта мысль все равно казалась чрезмерно серьезной. Впрочем, Господин в Шляпе, скорее всего, имел в виду некое клише, мелодраматический сюжет со слезами, криками и угрозами влезть в петлю. В нем смерть служила всего-навсего сухим льдом и цветными ленточками для создания атмосферы, которые можно быстро убрать после наступления кульминации. Сама Чжоу Вэй никогда толком не задумывалась о смерти. Она признавала, что время от времени испытывала меланхолию – оценка того Анонима из интернета была, в общем-то, справедливой. Также она признавала, что в самом деле очарована личностями, чья связь со смертью так и осталось неясной: Юкио Мисима, Вирджиния Вулф, Джим Моррисон. Но ее интерес ограничивался только своего рода сентиментальной лирикой, декадентской мелодией, окутанной черным трауром. Непредвиденная реакция Господина в Шляпе немного смутила Чжоу Вэй, поскольку, несмотря на неоднократные осмотры своего убогого левого предсердия, она так и не обнаружила ничего такого, что сочеталось со словом «смерть». Там не было ни малейшего чувства или выражения, подходившего по эмоциональному накалу. Дело в том, что Чжоу Вэй была щедра с Господином в Шляпе и отдавала ему все, что у нее было, почти бескорыстно, почти как религиозную жертву. Если здесь и присутствовал некий эгоистичный мотив, то, вероятно, он заключался в том, что при таком раскладе их отношения нельзя было считать любовью. Любовь – это розы, узлы единства сердец[130], железные замочки, развешенные на мостах, совместимость по гороскопу, дилетантское гадание по картам Таро, День влюбленных, который приходил в феврале и возвращался на седьмую луну, сладостный вкус шоколада, лепка из гончарной глины, шепот, вздохи, проклятья, всякая чепуха, проверка телефона каждую секунду и боязнь даже на секунду переключиться на другие сайты; самопротиворечие, самоанализ, одноактная пьеса, в которой «я» временно покидает сцену, а потом возвращается и разыгрывает целое представление. Короче говоря, именно благодаря тому, что Чжоу Вэй стала понимать, из чего состоит любовь, она осознала, что ее у них с поэтом нет. Да, она едва не забыла, что любовь – это еще и химическая реакция. Если в процессе преодолеть нестабильность, то в конечном итоге из неуловимого газа или жидкости можно получить надежное твердое тело: кристалл любви. Строго говоря, саму Чжоу Вэй тоже можно было считать одним из таких кристаллов, пусть и бракованным. Вот только сомнительный осадочек, что внезапно появился в недрах ее тела, нельзя было назвать даже браком, хотя он уже вовсю хитро имитировал вид кристалла, проявляя заложенный в нем еще до рождения инстинкт самосохранения.

Спустя два месяца Чжоу Вэй вновь сидела на том самом диване в жилище Господина в Шляпе. Ей на ум вдруг пришло выражение «будто вечность назад». «Вечность» было легко понять, но вот «будто» явно подразумевало, что воспоминания о минувшем веке стерты не полностью, словно внутри нее переплелись две временны́е линии, и для того, чтобы их распутать, тоже требовалось время. По причине, которую оба любовника прекрасно понимали, они не могли сразу перейти к сути, как раньше. Вернее, сама тема изменилась, и обоим недоставало в ней опыта, отчего они даже и не знали, с чего начать. Господин в Шляпе испытывал явные затруднения. Меньше чем за десять минут он трижды коснулся щеки и дважды – макушки. Наконец он закурил сигарету, чтобы утихомирить беспокойные пальцы.

– Как такое могло случиться? – спросил он почти про себя. Потом сделал затяжку, но, оказавшись в облаке дыма, сообразил, что рядом сидит беременная женщина. – Ах, прости, совсем забыл.

Сигарета была затушена в пиалке из белого фарфора, которая послужила импровизированной пепельницей, и вода с шипением потушила подрагивающее пламя.

– Технологии так сильно шагнули вперед, а контрацепция до сих пор не дает стопроцентной гарантии. Это ли не отсталость, скажи? – Лишившись сигареты, Господин в Шляпе горько усмехнулся, а затем с безупречной джентльменской грацией взял всю вину на себя: – В конечном счете это моя вина. Ты еще так молода, у тебя впереди много возможностей.

Он был бесконечно искренен, возвращая ей молодость, ведь раньше он ни за что бы так просто не сдался. Он восхвалял молодость, без устали лаская ее взглядом, пальцами или губами, даже когда возраст подруги порой вгонял его в уныние. В такие сумеречные или ночные часы на обвисшем одутловатом лице поэта, будто бы на контрасте, проступала отчетливо детская гримаска: смесь неудовлетворенного раздражения и растерянной наивности. Некогда молодость была для него именно такой: парком развлечений, садом радостей, предназначенным только для игр и забав. Гардении дарили невинность, розы предлагали страсть, на лепестках проступали капли росы, пригодные для питья, а воздух был согрет сладким дымом от эфирных масел. Вот из чего когда-то состояла молодость Господина в Шляпе. Но когда цветы начали увядать и осыпаться, а на ветвях стали появляться горькие плоды, эстетическая ценность сада сменилась отталкивающей практичностью. Это была уже не та картина, которую с удовольствием воспевают романтики. Вместо восхваления плодов, символизирующих успехи, благополучие и зрелость, они еще больше убиваются по засохшим ветвям, опавшей листве и утраченным радостным временам. Так было и с поэтом-самозванцем Чжоу Вэйхуа, но Господин в Шляпе, имея на руках два опубликованных сборника стихов, досконально разбирался в столь деликатных различиях.

Чжоу Вэй не посвятила Господина в Шляпе в свои планы насчет предстоящей расправы, хотя он, несомненно, был лучшим кандидатом на роль ее преданного союзника. Начнем с того, что он мог обеспечить финансовую часть и поспособствовать в мелочах: поддержать, составить компанию или оказать психологическую помощь. Но когда дело дошло до переговоров, Чжоу Вэй поняла, что не сможет вынести присутствия еще одного человека. Странное чувство собственничества, смешанное с материнским инстинктом, внезапно пролилось из груди, как распирающая боль, и переместилось в нижнюю часть живота. И там, казалось, что-то едва простукивало и ощупывало стенки тела: крохотная ручка или пара мигающих глазок. Чжоу Вэй впервые почувствовала внутри жизнь, которая пугала ее до чертиков. «Оно» оказалось крупнее, чем можно было ожидать, уже обладая формой, пусть пока слишком слабой и податливой, которая постоянно видоизменялась, будто комок глины или облако. «Оно» прыгало и скакало внутри тела, скользя по энергетическим каналам и кровеносным сосудам к комнате каждого органа, открывая одну мясистую дверь за другой и торжественно вкатываясь внутрь. «Оно» топталось в этих комнатах, осматривая их с деловым видом, будто прожженный ветеран организма, не позволяя себе ни малейшего проявления робости новичка. Закончив паломничество по телу, «оно» послушно вернулось на свое первоначальное место и на долгое время успокоилось. Однако Чжоу Вэй все еще чувствовала, как эти открытые глаза наблюдают за ней изнутри. «Оно» следило за своей матерью, и не исключено, что уже в те дни паломничества предчувствовало свою неминуемую гибель. Поэтому, когда Господин в Шляпе деликатно выразил надежду, что подруга сможет поскорее решить проблему, первой реакцией оказалась паника оттого, что ее поймали с поличным, ведь те глаза все время наблюдали за происходящим. Господин в Шляпе расценил панику Чжоу Вэй как нерешительность и протест. Он потер переносицу, снова вздохнул и наконец-то решил открыть карты:

– Я тоже этого не хочу, но другого выхода нет. Ты только-только поступила в университет и теперь сидишь тут беременная. А дальше-то что? – Теперь он действовал обстоятельно: если не как хороший отец, то как хороший наставник.

А Чжоу Вэй вдруг захотела вжиться в роль хорошей матери, благородно пожертвовавшей собственным будущим, и она, желая доказать любовнику свою непоколебимую веру в то, что в мире нет ничего невозможного, как бы между делом пересказала ему новость о матери-студентке, получившей диплом с ребенком на руках.

– И ты веришь новостям?

Конечно же, Чжоу Вэй им верила. Разве новости нужны не затем, чтобы раскрывать всем глаза на правду? Но она догадывалась, что Господина в Шляпе мало интересует правда, поэтому, улыбнувшись, заговорила о хорошо знакомой ему лжи:

– Не ты ли говорил мне, что нельзя жить в мире другого человека? Нужно создать собственный мир, что я и собираюсь сделать.

Произнеся эти слова, Чжоу Вэй ощутила искреннюю, почти трепещущую гордость и принялась поглаживать живот, словно лелея еще не заселенную землю обетованную.

Реакция Господина в Шляпе была совершенно непредсказуемой. Он вышел из себя от злости, будто пойманный за руку на сбыте фальшивок шарлатан:

– Это литература! Это поэзия! – Он вскочил с места, подошел к краю стола, где налил себе воды или, возможно, вина и швырнул девушке одну лишь фразу: – Я говорил, что ты молода. Но ты еще и сама наивность.

После чего он оставил Чжоу Вэй наедине со стеной, чтобы она обдумала свой поступок. Глаза у нее в животе были по-прежнему открыты, и они, не моргая, внимали их разговору.

– Ты считаешь, что справишься? Да есть куча реальных проблем, о которых ты даже не потрудилась подумать. – То ли от эмоций, то ли от алкоголя лицо Господина в Шляпе неестественно раскраснелось, и он, схватившись за лысую макушку, вынес окончательный вердикт: – Короче, ребенка оставлять нельзя. Он совершенно не ко времени.

От разговора остался неприятный осадок.

Неделю спустя Господин в Шляпе прислал сообщение, в котором была четко обозначена запись на прием в некую клинику на определенную дату и время. Дальше следовала дружелюбная приписка: «Доктор – моя приятельница, так что не волнуйся».

Удивляло только одно: что сообщение появилось через целую неделю. Чжоу Вэй предполагала, что, учитывая провальный исход переговоров, поэту следовало прибегнуть к тактике молниеносной войны, выбрав стратегию блицкрига, чтобы не дать цели бежать с захваченной территории.

Однако к тому времени у Чжоу Вэй появились другие проблемы. Ей позвонила куратор:

– Чжоу Вэй, сможете зайти ко мне в кабинет после обеда? Мне нужно с вами кое-что обсудить.

В кабинете, где обычно работали три человека, была только куратор. Чжоу Вэй сначала усадили на диванчик у двери «немного отдышаться», будто она пациентка, ожидающая вызова в кабинет врача. Диванчик выглядел знакомым: в кабинете Господина в Шляпе стоял почти такой же. Вот только тут не было золотых регалий на стенах – вместо них стояла плетеная корзинка с яркими мандаринами. Их теплое свечение окутывало огромные белые горы документов, а у их подножия стояла пара горшков с зелеными сансевиериями и один с желтыми нарциссами, напоминающими головки чеснока. Они старательно воссоздавали весеннее настроение, в то время как высокий электрический вентилятор, неуклюже задвинутый в угол, словно все еще грезил о прошлом лете. Время как будто запуталось в своем течении: казалось, сменилось не одно время года, когда куратор все же поднялась со стула, взяла в руки стакан воды, а потом закрыла полуоткрытую дверь. Все признаки надвигающейся беды были налицо. И действительно, после нескольких формальных любезностей куратор резко перешла к делу:

– Чжоу Вэй, я пригласила вас сегодня к себе, потому что в последнее время по кампусу ходят слухи… – Заметив выражение лица студентки, она сделала паузу, а потом перешла на более мягкий тон, словно решив сперва взять ватный тампон, а уже потом приступить к дезинфекции. – Но не переживайте, для нас сейчас самое главное – разобраться в ситуации.

Готовая к надрезу Чжоу Вэй сохраняла спокойствие.

– Кое-кто сообщил, что вы беременны. Это правда?

Разрез медленно опускался ниже пупка. Прячась в утробе от скальпеля, глаза опасались показываться, но уже в следующую секунду были преданы своей же союзницей: Чжоу Вэй кивнула, подтверждая правдивость сказанного. Куратор, казалось, нервничала больше самой девушки: она была новичком на этой должности и вдобавок сама не рожала, а потому могла лишь неуверенно продолжать резать пациентку своим дрожащим голосом:

– Знаете… в университете есть свои правила и положения. К тому же вы еще и первый курс не окончили… Что вы планируете делать?

Разоблаченные глаза, пристально устремленные на Чжоу Вэй изнутри, никуда не делись. Чжоу Вэй прочитала в одной книжке, что еще до того, как научиться говорить, младенцы уже умеют выражать свои мысли глазами. Кроме того, из той же книжки она почерпнула, что зародыш для матери – вовсе не дар свыше, а как раз наоборот. Это посторонний вирус, неизвестный захватчик, который приносит с собой тошноту, рвоту, сонливость и необъяснимые перепады настроения. Ее же захватчик принес предложение «взять академический отпуск» и ряд добрых напутствий вроде: «Девушкам следовало бы понимать, как беречь и ценить себя».

Вернувшись в общежитие, Чжоу Вэй превратила все эти побочные эффекты в гирлянду из ветряных колокольчиков и подвесила ее над головой под самым потолком. Стоило подуть ветру, как колокольчики начинали раскачиваться, отзываясь мелодичным эхом. Она пыталась погрузиться в медитацию, сделав вид, будто бы слышит в перезвоне небесное откровение или скрытый смысл, но в итоге звук всегда превращался в заливистый детский смех, звонкий, как серебряный колокольчик (эту классическую аллегорию она позаимствовала из книжки для детей). Когда Чэнь Чэнь и Чжоу Юань подошли к ней, перезвон разносился по всей комнате. Первая подозреваемая, Чэнь Чэнь, прижала ее в углу.

– Я никому не говорила! – Она крепко вцепилась в руку Чжоу Вэй, будто утопающая. – Это правда не я.

Вторая подозреваемая решила действовать на опережение и задала первой встречный вопрос:

– Ты же не думаешь, что это я проболталась? – Не дожидаясь ответа, она ушла со словами: – В любом случае я не виновата. Веришь ты мне или нет, решать тебе.

Расследование зашло в тупик из-за недостатка дополнительных доказательств. Даже потерпевшая больше не хотела докапываться до правды, а потому наспех закрыла дело, которое так и осталось висеть под потолком их десятиметровой комнаты в общежитии вместе с колокольчиками. Проходящие мимо втягивали шеи, опасаясь удариться об него головой. Только единственная непричастная к делу персона, Ли Линьлинь, как и прежде, с важным видом ходила туда-сюда, и звонкий цокот ее шпилек удивительно гармонично сочетался с перезвоном колокольчиков, порождая радостный инструментальный дуэт. Публика единодушно молчала, чужие голоса мало-помалу стихли в комнате, словно находящийся на грани исчезновения редкий язык, который никто и не пытался спасти от гибели.

Лишь в одну из ночей реликтовый язык на короткое мгновение вновь засиял в зените. Как раз перед этим дверь в комнату распахнула припозднившаяся Чжоу Юань. Она несколько раз прошлась взад и вперед, прежде чем не выдержала и вытащила из-за пазухи новость, которая была, что называется, с пылу с жару:

– Вы уже слышали? – Стоя посреди комнаты, она взглядом пыталась отыскать отклик в лицах подруг.

– Что слышали? – раздался из-за прикроватной занавески приглушенный голос Ли Линьлинь, которая красила ногти на ногах.

– Помните, одна девчонка в общаге себе недавно вены порезала?

– Но про это же все уже знают, разве нет?

– Так вот самая жесть: угадайте, почему она вскрылась?

– Говорили, что вроде как с парнем рассталась?

Губы Чжоу Юань изогнулись в ухмылке, однако она понизила голос:

– Нет! Она это сделала из-за профессора.

– Что?! Быть не может! – Ли Линьлинь с еще не высохшим лаком на ногтях отдернула занавеску. Даже Чэнь Чэнь и та подняла глаза от учебников, поправив очки.

– Чистая правда! Сейчас парень той девчонки подал на преподавателя в суд, но самое главное… – Чжоу Юань на мгновение замолчала, доведя нетерпение слушателей до накала, а потом выдала загадочным шепотом: – Говорят, что пострадавших девушек было гораздо больше.

– Да кто это? Какая мерзость! С какого он факультета?

– Похоже, что с литературного. Преподает английскую поэзию.

Колокольчики рядом с Чжоу Вэй внезапно стихли. Стих и ветер, а облик Филипа Ларкина на обложке поэтического сборника, который был у нее в руках, вдруг изменился: у английского джентльмена неожиданно появилось азиатское лицо. Она впервые заметила, что у них похожие лбы.

– Пф-ф, литературный факультет! Чему уж тут удивляться.

– Еще бы! Мама говорит, что ни в коем разе нельзя искать себе парня среди поэтов, певцов и прочих творческих личностей – все они ни на что не годятся.

– Хи-хи…

– Хи-хи…

Полное взаимопонимание и невиданное доселе согласие разрядило атмосферу в комнате. Девичий смех потрескивал, будто ароматный попкорн, идеально подходящий для полуночных сплетен.

Но даже когда речь заходила о сплетнях, Чэнь Чэнь все равно придерживалась строгого академического подхода:

– Кто-нибудь из вас посещал его занятия?

Обе соседки покачали головами, а Чжоу Юань даже махнула рукой:

– Мне такое неинтересно.

– Хорошо, что мы не выбрали его курс. Кто знает, вдруг бы и мы от него пострадали.

Уцелевшие девушки рассмеялись и вздохнули с облегчением. Буквально через мгновение чей-то расслабленный голос вдруг нанес смертельный контрудар:

– Помнится… Чжоу Вэй, ты же тогда выбрала его предмет?

Филип Ларкин продолжал бормотать у нее над ухом. Ночной костер разговоров в общежитии погас с приходом рассвета. У огня осталась сидеть одна лишь Чжоу Вэй, задумчиво глядя на тлеющие угли. Она словно пыталась провести некий оккультный обряд, силясь разглядеть среди золы и пепла причины и предзнаменования. На лице у нее, по идее, должно было появиться выражение внезапного озарения, прозрения и постижения наконец-то открывшейся правды, но Чжоу Вэй по-прежнему оставалась никудышной актрисой. Среди всего репертуара хуже всего ей удавалось изображать невинность и невежество. Она разрывалась между молотом и наковальней, когда лицевые нервы попросту объявили ей забастовку, и в круглом зеркале на белой стене отразилось совершенно безразличное лицо. Внутри большого зеркального круга помещался круг поменьше, на котором выскочил прыщик – единственный признак жизни на этом лице. В остальном отражение оставалось абсолютно мертвым. Кожа напоминала ободранный ствол дерева зимой: сухая, бледная, усеянная неизвестно откуда взявшимися синяками. Густая непроницаемая челка повисла тихим и мрачным занавесом, сквозь который не могло даже просочиться дуновение ветра. Великое несчастье. Раньше Чжоу Вэй не понимала, почему Господин в Шляпе искал молодость в ее лице. Теперь же ей стало ясно: это были не поиски, а культивирование. В большой выстроенной с особой тщательностью теплице из пластика лицо каждой из подруг поэта становилось почти созревшим бутоном, готовым вот-вот раскрыться. Все они походили друг на друга, все были настолько одинаковы, что их, пожалуй, можно было счесть лабиринтом цветов, нарушивших естественный порядок времен года.

Обнаружение лабиринта стало громким событием, которое потрясло весь университет, уступив по масштабу только объявлению о переезде в новое учебное здание и повышению цен в кафетерии. Дальше потянулась череда стандартных процедур: администрация выпустила официальное заявление, в котором заявила, что «проведет доскональное и беспристрастное расследование»; причастного профессора сняли с должности и приостановили его преподавательскую деятельность; университет принял решение усилить контроль за ментальным здоровьем студентов и учредил кабинет по психологическому консультированию. Теперь каждую пятницу после обеда соответствующий специалист с энтузиазмом проводил там занятия для учащихся. Куратор Чжоу Вэй была воодушевлена даже больше психолога: всего через два дня она снова позвонила Чжоу Вэй, предложив прийти, «если у нее найдется время». К сожалению, времени у нее не нашлось: вся вторая половина пятницы уже была занята Господином в Шляпе, который заранее договорился о ее визите в больницу.

В день операции он, естественно, не появился, зато позвонил Чжоу Вэй накануне вечером:

– Я так занят в последнее время, сейчас не в городе, приехать никак не могу… Ты уверена, что справишься? Я знаю этого врача, за тобой будут присматривать, не волнуйся… Мы скоро увидимся, и я отвезу тебя на остров на юге. Сможешь позаниматься дайвингом, а еще порыбачить в море. Ты ведь раньше не была на морской рыбалке, правда? Потом мы поедим морепродуктов и пойдем любоваться закатом. На том острове прекрасная природа… – Он замолчал, а потом усмехнулся, и морской мираж рассеялся вместе с его смехом. – Ладно, давай пока не будем строить планы. Сейчас неподходящее время.

Впрочем, Господин в Шляпе так и не объяснил ей, когда же наступит «подходящее время». Вопросы, которые вертелись на языке Чжоу Вэй и которые она так и не осмелилась задать вслух, в итоге насквозь пропитались слюной, превратившись в слипшиеся в комок клочки бумаги, и ей пришлось в очередной раз проглотить их. Она надеялась, что этот комок вытащат из ее нутра вместе с плодом и выбросят в контейнер для медицинских отходов. Она знала, что так и делается: никаких могил, никаких надгробий, траура, букетов с тайным смыслом – всё просто, быстро и в соответствии с процедурой. Фантазия Господина в Шляпе казалась сентиментальной, будто бессознательное видение человека на смертном одре. Но на смертном одре лежал совсем другой человек. Чжоу Вэй задавалась вопросом, не научилось ли «оно» выражать печаль и гнев через несбыточные мечты.

А потом Чжоу Вэй, как ей и было обещано, увидела кушетку. Вернее, даже не совсем кушетку, а нечто, куда больше напоминающее жертвенный алтарь. Раньше ей не случалось видеть жертвенные алтари, но это словосочетание самостоятельно без приглашения ворвалось в ее разум, установив в нем свои порядки. Алтарь был не совсем плоским и ровным: одна из его половин была слегка приподнята, словно занесенное для взмаха крыло. Правда, им так и не взмахнули: это был неподвижный, закостенелый бело-синий экспонат. Одетая в синюю защитную экипировку, сама Чжоу Вэй тоже выглядела частью экспоната. От нее ожидали, чтобы она улеглась на алтарь, совместив свое тело с ним под тем же углом. Далее ей следовало раздвинуть ноги. К ее изумлению, эта поза все еще вызывала у нее чувство стыда – оказывается, Господин в Шляпе не смог забрать у нее весь стыд без остатка. Медсестра, понаторевшая в искусстве казней, буркнула:

– Так не пойдет, разведите колени шире.

Ее ноги безжалостно раздвинули, и между ними вдруг разверзлась бескрайняя пустынная вселенная, превосходящая своими размерами даже самые большие космические агломераты. Она продолжала и продолжала расширяться, словно желая вместить в себя абсолютно всё. В этой вселенной Чжоу Вэй стала совсем незначительной, буквально уменьшившись до крошечной серой песчинки, которая со временем и вовсе исчезла. Врач и медсестра сновали туда и сюда перед ее ногами, неспособные даже разглядеть ни спрятанное внутри «оно», ни его вселенную. Они видели лишь пинцеты, щипцы, скальпели, дезинфицирующий раствор, марлевые бинты и один совершенно обычный орган. Попутно они обсуждали распродажи и акции в торговых центрах: двадцатипроцентную скидку на один товар, тридцатипроцентную на два товара, а также купоны, которые выдают при покупке на определенную сумму. Они были так же расслаблены, как если бы стояли сейчас у стоек в магазине, машинально перебирая кофточки и платьица, подходящие для начала лета.

Да, стояло начало лета. Когда в ее сине-зеленую вену ввели анестетик, Чжоу Вэй повернула голову и увидела за окном деревья, сияющие ослепительной, практически мучительной для глаз зеленью в лучах послеполуденного солнца. На белых стенах мерцали и прыгали солнечные зайчики. Несколько маленьких бурых птичек с раздутыми брюшками внезапно разом вспорхнули с места, будто уносимые налетевшим порывом ветра. Вот и все, что можно было тут увидеть, – привычный послеполуденный пейзаж. Лишь паривший в воздухе легкий зной делал приход лета осязаемым. Тополиный пух исчез, его время прошло. Исчезновение часто происходит вот так тихо и незаметно. Чжоу Вэй заметила, что люди всегда с запозданием осознают утрату, отставая от нее на полтакта. Чэнь Сянлань признала уход Чжоу Вэйхуа лишь несколько недель после их расставания и только спустя долгое время после рождения Чжоу Вэй окончательно осознала, что он так и не попадет в графу «супруг». «Следовало разуть глаза раньше», – говорили о ней многие учителя жизни и были удивительно последовательны в своих высказываниях. Однако Чжоу Вэй начала понимать, что призыв «разуть глаза» был всего лишь выставленным на витрине макетом, бутафорией, предназначенной больше не для воссоздания реальности, а для изображения некоего относительно достоверного идеала. Тогда как у нее в распоряжении была только наспех сконструированная чересчур громоздкая и сложная реальность.

Вот и сейчас ей следовало почувствовать исчезновение того, что было у нее в животе, но она ничего не чувствовала. Взрыв той вселенной произошел в беззвучном вакууме, и Чжоу Вэй лишь ощутила неуловимую волну онемения. По сути, онемение означает полное отсутствие ощущений, но людям нужны слова, чтобы описывать ими происходящее. Самообман тоже может служить формой самосохранения. Перед операцией доктор заверила ее:

– Процедура безболезненная, не бойтесь.

Улыбка доктора была скрыта за медицинской маской, но умудрилась перебраться в глаза. Эта улыбка напомнила Чжоу Вэй одну книжку из детской научной фантастики, которую она прочитала в начальной школе. Автор придумала в ней будущее, в котором больше нет боли. Пронзающие плоть иголки, падения с горки, пощечины от отца – все они стали безболезненными. Боль раз и навсегда убивалась волшебной белой таблеткой (опять эти белые таблетки!). Хотя в тексте не упоминался принцип действия лекарства, книга была полна ожиданий и надежд, которые, подобно скульптурам из песка, создавали утопический край, тогда как бушевавшие вдали волны изгонялись за пределы времени и пространства, застыв в далеком прошлом. Собственно, Чжоу Вэй даже не назвала бы это научной фантастикой: больше похоже на молитву, на тайное желание ко дню рождения, на прозрачный хрустальный шар со сценами из грез, который разбивается при первой же попытке проникнуть внутрь. Годы спустя Чжоу Вэй наткнулась на журнальную статью, где обсуждалось, почему боль является незаменимой сенсорной способностью человека. Автор одно за другим перечислял ужасные последствия утраты болевых ощущений: неспособность вовремя распознать сигналы тела о возможных патологиях, отсутствие реакции на ожог кипятком, эмоциональная нестабильность из-за недостатка страдания… Короче говоря, люди неисправимо нуждались в боли, несмотря на отвращение, ненависть и страх перед ней. Анестетики выступали в лишь качестве компромисса для достижения цели: ограниченная по времени утопия, одноразовая дымовая завеса, призванная обмануть боль.

Когда в полночь чары рассеялись, поставленные на паузу серые волны вновь продолжали надвигаться на берег Чжоу Вэй, подчиняясь заданной силе притяжения. Песчаные скульптуры и замки рухнули, хрустальная туфелька валялась перевернутой на песке. Запоздавшая боль наконец начала расползаться по телу, расходясь по расширяющейся траектории от некой точки внизу живота.

Теперь внутри был заброшенный дом. Врачи забрали оттуда даже ветряные колокольчики, и их перезвон больше не звенел в ушах. Там вычистили всё, а то и побелили стены, чтобы скрыть под краской оставшиеся следы. В ту ночь Чжоу Вэй не видела снов, и не видела их еще несколько последующих ночей. Она подозревала, что их забрало на прощание «оно», будто заботливо прихватив мусор из дома. Когда она вновь обрела сны, они стали непроницаемыми, точно бетон. Внутри них была замурована ночь, как выброшенное мертвое тело, но не разлагающееся и не гниющее, а лишь жесткое и холодное, застывшее в окаменевших слоях. Ночь отгородилась от времени и от самой Чжоу Вэй. Но как человеку нужна боль, так ему нужны и сны, и ночь. Поэтому Чжоу Вэй начала отрезать кусочки от дневной жизни и скатывать их в витаминные пастилки, чтобы восполнять ими недостаток столь необходимых элементов. Постепенно она погружалась в хаос, или, говоря привычными терминами из психологии, у нее начались галлюцинации. Видения осыпались на нее хлопьями: огромными и легкими, тусклыми до полупрозрачности, иногда яркими, а иногда мрачными. Они не похищали реальность, а всего лишь мягко затеняли ее флером светофильтра. Причем галлюцинации вовсе не были жесткими и варварскими, какими их принято считать. Ее видение было поэтичным, утонченным, сдержанным и чувствительным. Малейший проблеск или звук могли потревожить его, будто чутко спящего младенца, заставив изменять цвета и формы. Да уж, изнеженность и дурной нрав видения доставляли Чжоу Вэй немало хлопот. Ей приходилось тратить невероятное количество сил, чтобы успокоить его. Она пела ему, читала стихи и разговаривала сама с собой – разумеется, когда никого не было рядом. Но оно также принесло Чжоу Вэй радость, период мирного времени. В те дни раннего лета, пока ее не успевало сморить жаркое солнце, она обнимала свое видение, и они поддерживали друг друга, общаясь шепотом, неслышным для посторонних ушей.

Господин в Шляпе больше не звонил, зато звонила Чэнь Сянлань, причем довольно часто, хотя Чжоу Вэй и не помнила, о чем они говорили. Мир вокруг нее начал меркнуть, в то время как другой мир, в котором были только она и ее видение, становился все ярче.