Чтобы встретиться с Господином в Шляпе, Чжоу Вэй пришлось преодолеть немало сложностей. Его не было поблизости: этот город превратился в место его позора, и он был вынужден искать другую, более светлую, обитель.
«Найди иной выход», – повелел ей чревовещательный голос с интонацией главаря мафиозной банды из старого гонконгского фильма.
Поначалу Господин в Шляпе с опаской отнесся к ее просьбе о встрече, попытавшись сперва намеками выяснить ее цель. Раньше он никогда о таком не спрашивал: цель всегда преследовал он сам. Чжоу Вэй лишь управляла деталями, в которые входили время, место, выбор транспортного средства, а также наряд, аксессуары, настроение и прочее. Теперь же, когда поэт начал расспрашивать ее о цели, Чжоу Вэй экстренно пришлось на ходу сочинять поводы: «Я по тебе соскучилась», «Мы так давно не виделись», «Я не поехала домой на летние каникулы», «Времени полно», «Не с кем поговорить»… Напильником из слов она настойчиво и терпеливо потихоньку стачивала его внутренние сомнения и защитные барьеры, что было совсем непросто. Одно неверное движение могло пронзить еще не оправившееся от испуга, а потому исключительно чувствительное сердце поэта. Но у Чжоу Вэй было в избытке времени и терпения. Она как раз не знала, куда же их деть, и с легкостью вывалила их всем скопом в грот, где прятался Господин в Шляпе. «В ожидании весны» – так описывалось это в стихотворениях: она ждала движения, сигнала, например оттаивания почвы и появления новых ростков. Она караулила у входа в пещеру, черпая горстями ветер и мелкий дождь, и поливала ими землю. Единственная проблема заключалась в том, что ей также надо было успокаивать воскресшего из мертвых ребенка. Он пока не успел воспитать в себе терпение взрослого человека, а потому постоянно скалил зубы и беспокойно метался внутри ее головы, время от времени сурово угрожая, словно потерявший терпение кредитор, и требуя решить проблему как можно скорее.
После нескольких попыток прозондировать почву из грота донесся знакомый вздох:
– Сейчас мне никто не верит. Все хотят слушать только сплетни.
Сердце, терпеливо обтесанное напильником, наконец обнажило уголок мягкой розовой плоти. Господин в Шляпе принялся жаловаться с детской беспомощностью и обидой:
– Я совсем не хотел причинить ей вреда. И не хотел причинить вреда всем прочим.
«Ей», Чжу Юй, досталось отдельное эксклюзивное кресло, а Чжоу Вэй, оглядевшись по сторонам, обнаружила себя в рядах «всех прочих». Это была группа безликих девушек: черты их лиц были напрочь стерты, имена не подлежали разглашению. К тому же они обладали еще одной унифицированной чертой – они молчали. Единственная не смолчавшая уже была мертва. Господин в Шляпе запоздало прокомментировал ее кончину:
– Она покончила с собой таким способом, что мне не удалось снять с себя подозрения. Я не убивал человека, но стал убийцей – как это понимать? Меня хотят уволить из университета, чтобы не впутываться в скандал. Обещают, что позже, когда страсти поутихнут, мне компенсируют потери, но некоторые вещи нельзя вернуть назад. Никакая компенсация тут не поможет…
Ребенок, чье терпение иссякло от непрекращающихся сетований Господина в Шляпе, приставил нож к шее Чжоу Вэй (интересно, как он его заполучил): «Прекрати эту пустую болтовню и договорись с ним о встрече». Тон у него был мрачным, как у взрослого. Воспользовавшись короткой паузой, Чжоу Вэй произнесла долгожданное предложение:
– Я хочу с тобой увидеться.
Господин в Шляпе не сказал ни да, ни нет, уклончиво ответив:
– Посмотрим.
На самом деле Чжоу Вэй знала, что он вернется к осени: ее куратор случайно, а может, и не случайно проболталась об этом. Но когда профессор действительно вернулся, уже близился Праздник середины осени. Луна в осеннюю пору стала особенно полной и сочной, ее золотистый диск прилип к безоблачному ночному небу. Чжоу Вэй вспоминала, как в первый раз ушла с Господином в Шляпе: тогда она наблюдала точно такое же зрелище. Полная луна – полная семья. На только что присланной «новым папой» фотографии виднелось лицо Чэнь Сянлань, такое же круглое, как и лунный диск. Однако вместо золотистого сияния оно словно покрылось слоем застаревшего воска. Пигментные пятна на скулах, почти скрытые в складках кожи, напоминали сломанные крылья мотылька. Она не смотрела в камеру: взгляд был направлен вниз, словно прожектор, освещая новую «маленькую звездочку» их семьи. Малышка была завернута в кокон из небесно-голубого хлопка, откуда виднелся лишь краешек профиля, сохраняя звездную загадку. Возможно, девочка спала или просто задумалась, но это не имело значения: ей достаточно было присутствовать в кадре, чтобы притягивать взгляды всех присутствующих. Бабушка заливалась смехом, обнажая зубные протезы. Две тети Чжоу Вэй, жены второго и младшего дядей, преподнесли малышке золотой замочек на удачу и золотой браслетик на благополучие. Жена старшего дяди, которая уже не считалась за новенькую в их семье, за много лет общения с домашними стала понятливее: из моря традиционных подарков красного и золотого цветов она выбрала самый оригинальный – набор средств по уходу за кожей, разработанный специально для детей британской королевской семьи. Третья тетя, внезапно ударившаяся в буддизм в средние годы жизни, подарила новорожденной племяннице талисман на исполнение желаний. Младшая тетя, находясь очень далеко, могла только отправить электронный красный конверт, чтобы выразить свои чувства. Множество веселых историй и бесконечных курьезов заполнили некогда тихий семейный чат, который вновь ожил от столь радостного события. Иногда истории рассказывала Чэнь Сянлань, иногда – «новый папа», а иногда они оба сражались за право поделиться забавным случаем, рассказывая разные версии одних и тех же событий, вызывающие настолько бурные восторги по обе стороны экрана, что аж искры летели. Порой случайная искорка могла приземлиться на кроху, и та начинала сотрясать воздух оглушительным плачем. И хотя оба ее родителя уже считались опытными, начиналась полнейшая неразбериха. Несколько раз у них настолько заходил ум за разум, что они забывали завершить видеозвонок, и в чате оставалась только голова Чжоу Вэй. Она лишь слышала грохот и стук, доносившиеся из-за мертвого экрана, словно в фильме ужасов. Но мать с «новым папой» все же учли переживания Чжоу Вэй и, чтобы каждый член семьи мог ощутить чувство причастности, поручили ей задачу придумать имя новорожденной:
– Ты же у нас студентка, самая образованная.
Чтобы не разочаровать старшее поколение по части современного образования, Чжоу Вэй провела целый день в библиотеке, блуждая меж книжных полок. Она просмотрела не менее пяти авторитетных словарей в надежде найти один или два соответствующих иероглифа, подходящих звездной малышке. Однако символы, привлекшие ее внимание, не были выловлены из бескрайнего библиотечного моря. Имя родилось в результате случайной встречи со светящимся рекламным баннером на улице, который и вдохновил Чжоу Вэй. Мило улыбающаяся юная девушка держала в руках рожок ванильного мороженого, а крупный написанный курсивом слоган на местном диалекте манил прохожих. Однако взгляд Чжоу Вэй привлекли всего два слога, спрятанные среди прочих: Чжун И. И точно, для звездной малышки не было ничего более уместного[137]. Звонкое, ясное, такое уверенное, имя идеально подходило для выражения любви, так и рвущейся из горла. Например, любви всех к этому новому ребенку. И вот наконец о главном семейном событии года можно было объявить честь по чести: вечером первого сентября 2010 года в восемь часов двадцать три минуты во Второй больнице города X родилась Чжун И, младшая сводная сестра Чжоу Вэй, весом шесть цзиней и восемь лянов[138], ростом в сорок шесть сантиметров, будучи здоровой при рождении, без патологий и деформаций. Ее мать зовут Чэнь Сянлань, это ее вторая беременность, и роды прошли путем кесарева сечения без осложнений. Одним словом, мама и дочка чувствуются себя отлично, и все родные вне себя от радости.
Дата первого месяца малышки наложилась на Праздник середины осени, отчего радость от торжеств только удвоилась. Оглядываясь на этот день впоследствии, все будут искриться радостью и смехом. Молоко и мед переливались за края золотого диска: молоко было пухленькой малюткой, а мед – засахаренными в честь Праздника середины осени цветками османтуса. Лунные пряники с начинками из лотосовой пасты, леденцового сахара, пяти видов орехов и семян, кунжута, бобовой пасты были выложены кольцом на возвышении. Гости, принесшие подарки, брали любое угощение, которое душе угодно. Шелуха от арбузных семечек, скорлупки арахиса и грецких орехов трещали и взрывались под ногами, будто шутихи. Вестибюль отеля, где проходило празднование, стал ярко-красным и жарким, отчего на лицах всех присутствующих играл румянец. «Новый папа» кружился в вихре заходящего солнца, и его ноги уже начали заплетаться в облаках. Едва от одного стола слышалось «ешьте да пейте побольше!», как люди за соседним столиком поднимали бокалы в качестве приветствия.
– Я уже не могу пить, а вы угощайтесь! – призвал счастливый отец, но давний друг схватил его за плечо:
– Какой сегодня день? – Оглядев гостей, друг снова повернулся к хозяину и уставился на него: – Это великий для тебя день, Лао Чжун! Непорядок не выпить с братанами пару рюмочек, так?
– Так! Так!
– Да кто может тягаться с тобой? Самому за пятьдесят, а дочурку заделал! Думается мне, ты у нас еще ого-го!
Не в силах отказать гостям, Лао Чжун снова поднял рюмку разбавленного по настоянию жены обжигающего байцзю, и все его существо еще больше воспламенилось. В душе словно что-то клокотало, пузырилось, стремилось вырваться наружу. Он вспомнил, как медсестра в больнице показывала ему новорожденную дочку, держа ее на руках. Девочка выглядела малюсенькой, как мышка, но ее плач был подобен гулкому колоколу, эхом разносившемуся по коридору.
– С таким-то голосом она наверняка сможет стать звездой эстрады! – заметил кто-то.
Звезда эстрады? Звезда экрана? Лао Чжун не заглядывал так далеко вперед. Он был сосредоточен только на настоящем. Эта малышка, словно только что взошедший саженец, вдохнула новую жизненную силу в его прежнее существование, которое неизбежно близилось к закату. Когда у него родился сын, Лао Чжуну было чуть за двадцать и в голове у него гулял ветер. Сделки, застолья, девочки отнимали у него слишком много времени и сил, а когда он хотел внимательнее разглядеть ребенка, тот уже находился рядом со своей мамой и не обращал на отца никакого внимания. Он многое упустил, но судьба дала ему шанс наверстать упущенное. На этот раз он решил начать новую жизнь, отыскав будущее, утраченное в прошлом. Чэнь Сянлань, кормившая грудью в отдельной комнате, думала совсем о другом. Она размышляла, поможет ли рецепт народной медицины увеличить количество грудного молока. Возраст все же имеет значение, и эта беременность была не такой, как с Чжоу Вэй, когда молока было так много, что оно буквально сочилось из груди, вынуждая молодую мать краснеть по нескольку раз на дню. В итоге она перепробовала все возможные способы, что приостановить приток молока. Забытые тревоги теперь превратились в роскошь. Видимо, такова жизнь: всего в ней либо слишком много, либо слишком мало, и она редко полна, как луна. Но Чэнь Сянлань чувствовала себя вполне довольной и не требовала, чтобы жизнь все время походила на луну в пятнадцатый или шестнадцатый день. Вот и сегодня: если бы Чжоу Вэй была здесь, их семья бы по-настоящему воссоединилась. Но даже если Чэнь Сянлань и чувствовала некоторую вину и беспокойство, она не могла не слышать голосок в глубине души, который шептал: может, и к лучшему, что старшая дочка не вернулась.
Так и не вернувшаяся Чжоу Вэй отправилась совсем в другое место. На хорошо ей знакомой бронированной двери красовался еще прошлогодний иероглиф «счастье» вместе с двустишиями, и красная бумага местами выцвела до неоднородного розового цвета. Высохшие кляксы изогнулись в нахмуренные, словно затаившие гнев брови, пока глаза под ними недружелюбно уставились на старую знакомую. Визит Чжоу Вэй вовсе не был продиктован дружелюбием ни сейчас, ни в предыдущие разы. Впрочем, дружелюбие и не являлось добродетелью, которой был верен владелец этой двери. А вот чему он был верен, Чжоу Вэй точно сказать не могла. Внутри квартиры висела картина, изображавшая Христа, распятого на кресте. Терновый венец и бордовая кровь создавали «ужасающую, но священную красоту», как выражался сам хозяин.
– Вера часто такова: страх – это вспомогательный ингредиент в лекарстве религии.
Сначала нужно пробудить в человеке страх, превратив его из прямоходящего существа в четвероного зверя, источник ритуала поклонения. Это как разбить в панике обычную фарфоровую чашку, а потом склеить ее клеем веры, и тогда человек уже не сможет обойтись без этого клея. Таково было озарение хозяина квартиры под деревом бодхи.
– Конечно, есть и то, о чем хочется вспоминать. Например, красота. Эта картина очень красива, ее подарила мне студентка во Франции, когда я читал там лекции.
Господин в Шляпе не любил вдаваться в подробности своих прошлых отношений со студентками. На мгновение он пристально вгляделся в распятого Христа, и «красота» превратилась в пронзающий их обоих кинжал. «Красота» – так он называл свою драгоценность, которую постоянно держал во рту, отшлифованную зубами и поблескивающую слюной. Но он не выставлял ее напоказ, не вывешивал на стенах и дверях, а бережно хранил в тайнике.
– Красота – вот единственная Вавилонская башня.
После обрушения Вавилонской башни все говорили, и у каждого нашлось что сказать. Разноголосый шум человеческой речи потопил поэта, и ему пришлось бежать в эту мирную гавань, в убежище в тихом пригороде.
И теперь гавань медленно разверзлась перед Чжоу Вэй, будто ракушка, и из ее зева показалась гладкая и блестящая жемчужина головы. Господин в Шляпе был без шляпы, отчего стал просто Господином. Это слово широко применимо в китайском языке и может означать как учителя, так и мужа. Только сейчас Чжоу Вэй осознала всю прелесть прозвища, мысленно данного ею любовнику. Господин, склонившись, пригласил ее внутрь, и ракушка тут же захлопнулась за ней с характерным щелчком.
– В последнее время ко мне стали захаживать странные люди.
Казалось, поэт пытается как-то объясниться по поводу своего поведения, но он по-прежнему оставался немногословен. Чжоу Вэй все еще размышляла над значением слова «странные», когда Господин в Шляпе поставил на журнальный столик чашку горячего чая.
– Только привез из Юньнани. Пуэр. Попробуй.
Темно-красный, почти черный чай колыхался в глиняной чашке, словно вино в их первую ночь. Чжоу Вэй поднесла чашку к губам и сделала глоток.
– Хе-хе, а я и забыл, что вам, юным леди, наверное, не по вкусу такой выдержанный чай. Он слишком крепкий, вкус у него чересчур насыщенный, – улыбнулся хозяин дома, словно что-то вспомнив. – В твоем возрасте лучше пить зеленый или белый чай, который собирают весной из молодых побегов.
Местоимение «вам» вызвало у Чжоу Вэй обманчивое ощущение, будто в комнате сейчас сидит целая группа девушек «ее возраста», а не только она одна. Однако она действительно была совсем одна, точно безмозглая муха, которая залетела в старое гнездо, поросшее паутиной. Куда же подевались все те девушки? Может быть, они только что ушли и, возможно, еще вернутся сюда. Мягкость паутины выглядела обманчивой: на самом деле она была прочной, как стальная проволока, и упругой, как камыш, – идеальный капкан, который всегда поджидает опьяненную добычу. Чжоу Вэй опустила голову, чтобы сдуть несуществующий пар. Чай пился легко: годы выдержки придали ему маслянистую насыщенность, которая покачивалась и блуждала в полости рта, пока кончик языка пытался ухватиться за это скользкое ощущение.
– В этот раз я поехал в Юньнань, чтобы повидать старого друга. Он живет там в уединении уже больше десяти лет, отойдя от мирских дел. Он выращивает цветы, пишет стихи и выглядит намного моложе, чем когда-либо. Возможно, мне тоже стоит последовать его примеру – начать жить как вольная птица, без повседневных чаяний и забот. – Он сделал глоток чая, и вкус напитка пробудил у него воспоминания о горах Юньнани. Влажный воздух, заполнивший все вокруг, навевал меланхолию. – В те дни я думал только о тебе. – Его ладонь, согретая глиняной чашкой, легла на тыльную сторону кисти Чжоу Вэй, а после скользнула по волосам. – Я очень тронут тем, что ты все же приехала ко мне.
Слетев с его губ, которые были так близко, слова благодарности начали двигаться в сторону Чжоу Вэй. Она легонько сжала руку Господина в Шляпе, обхватив его предплечье, совсем как раскапризничавшийся ребенок, повисший на отце, и призналась:
– Чай немного горьковат. Можно мне немного пастилы из боярышника? Той самой, которую мы раньше часто ели.
– Пастилы из боярышника? – нахмурился поэт. – Пойду гляну, есть ли она у меня.
Не желая упускать свой шанс, Чжоу Вэй снизила планку:
– Или любых других сластей, чего угодно.
Он взглянул на нее, по-прежнему не решаясь отказаться от своей прежней цели, и, склонив голову, нежно поцеловал девушку в щеку, после чего ушел на кухню.
Чжоу Вэй осталась в гостиной. Сцена показалась ей знакомой: в первую ночь в этой квартире она так же несколько минут сидела одна, пока хозяин дома, повернувшись к ней спиной, возился на кухне. Тогда он принес к столу тарелку с пастилой из боярышника, которая была красной, как кровь, сочетаясь по цвету с вином в стеклянном бокале.
– Вы, девушки, любите кисленькое и сладенькое. Давай-ка, попробуй.
Чжоу Вэй вспомнила, что с самого начала он говорил «вы», а не «ты», просто алкоголь притупил ее восприятие. Она пропускала слова преподавателя мимо ушей, не обращала внимания на его осведомленность в девичьих вкусах, и даже на саму пастилу из боярышника ей было, по существу, наплевать. Она только и думала о том, как быть сдержанной и вежливой, желая казаться прилежной ученицей. Она полагала, что учителя всегда предпочитают прилежных учениц, хоть и не знала, зачем ей это предпочтение. Возможно, сказалась ее природная жадность: однажды распробовав сладость прилежной учебы, Чжоу Вэй уже не могла от нее отказаться. Дофамин из шоколада и конфет питает миллионы счастливых толстяков, тогда как ее подпитывала некая иллюзорная любовь. Конечно, при условии, что предпочтение можно кое-как принять за разновидность любви.
Добросовестная привычка прилежной ученицы заблаговременно готовиться к возможным трудностям проявилась и в этот момент: заданный к уроку текст и таблетки стоило тщательно раздробить заранее для лучшего усвоения. Две-три минуты вполне хватит, чтобы влажной рукой вынуть из правого кармана герметичный пакетик. Изначально он предназначался для хранения сережек, а теперь был наполнен белым порошком, состав которого затруднительно установить. Левая рука сжимала края пакетика, пока указательный и средний пальцы правой руки ритмично постукивали по нему, и крупинки порошка, точно парашютисты, легко летели вниз, растворяясь в теплом красном море. Неподалеку раздалось карканье вороны, испугавшейся очередного куста. Чжоу Вэй слышала, как скрипнула дверца шкафчика на кухне, как блюдечко или чашка звякнули о столешницу, как раздалось приглушенное шуршание пластикового пакета, словно зашелестели кусты, в которых на нее устроили засаду. Чжоу Вэй пришлось признать, что на мгновение сердце у нее забилось так сильно, словно собиралось вот-вот вырваться из груди и разбиться на множество осколков. Она боялась быть пойманной с поличным, но опасалась только самой минуты разоблачения – сродни физиологической реакции на аттракционе свободного падения. Ей не было страшно, что ее план раскроют, и ее не волновали возможные последствия: последствий у нее и без того было предостаточно. Кроме того, она припрятала в рукаве еще пару козырей: складной ножик и электрошокер. Правда, последний Чжоу Вэй приобрела в интернете всего день назад, и оценить его эффективность не представилось возможности из-за отсутствия испытуемых. Но ничего другого ей не удалось придумать. Даже прилежная ученица не может быть идеально готовой к любой ситуации и поражать каждую цель без промаха.
Пастилу из боярышника подали в пиале из белого фарфора. Красные потеки по краям напоминали свежую кровь, хлынувшую из перерубленной куриной шеи, – казалось, от них еще исходит легкий пар. Пастилу из боярышника принято запивать чаем, чтобы добиться баланса вкусов. Это способ уравновесить сладость и горечь, свести плюсы с минусами, съесть все и не съесть ничего. Они сделали по семь-восемь глотков, пока чайник не опустел, а от пастилы не осталось всего два уцелевших кусочка – парочка выживших, сжавшихся на дне пиалы. Конечно, Чжоу Вэй пришла сюда не затем, чтобы поесть пастилы из боярышника, да и Господин в Шляпе тоже пригласил ее в гости совсем с другой целью. Но в итоге они все-таки сидели на диване и ели пастилу. Планы не успевали угнаться за изменениями. Чтобы скоротать время за поеданием пастилы, Господин в Шляпе не забыл приправить трапезу непринужденной беседой, сделав ее еще интереснее. Он вновь вспомнил об острове, словно подцепив его с карты у себя в голове. Чжоу Вэй припала к невидимому стеклу, наблюдая, как остров колеблется то влево, то вправо под неопределенными словами «вот подожди», «потом» и «когда-нибудь», но так и не проваливается в проем, соединяющий его с реальностью, и только распаляет любопытство. Чжоу Вэй попыталась изобразить предвкушение, будто уже начала рыться в шкафу в поисках несуществующей шляпы от солнца, солнцезащитного крема и слитного купальника. «На закате особенно красиво», – ага, надо еще не забыть захватить фотоаппарат, чтобы запечатлеть мимолетные призрачные пейзажи. Поэт и его гостья откинулись на спинку дивана, так похожую на залитый солнцем пляж; чуть влажный песок прилипал к их рукам и ногам, точно сувенир из поездки. Они смотрели на заходящее солнце с застывшими лицами, словно это были временные маски, созданные человечеством специально для закатов. Чжоу Вэй не сомневалась, что действительно видит этот закат: багровое зарево неторопливо опускалось по сияющему небу, словно она смотрела запись прыжка с высоты в замедленной съемке. Исход был всем известен, но люди упорно гонялись за этой безмолвной драмой, которая разыгрывалась по всему миру бессчетное количество раз; ее созерцанию предавались с особым удовольствием, получая истинное наслаждение. Возможно, именно потому, что знали: нет ничего более неизбежного, чем закат солнца.
Затем, как и ожидалось, солнце село и вокруг начала сгущаться темнота. Свет постепенно рассеивался, исчезая, как исчезают зрители после спектакля. Шторы, служившие импровизированным задником, одна за другой задвигались с шуршанием, напоминавшим шипение волн. Прошлое сворачивали и задвигали в дальний угол, где ему придется ждать, пока чужая рука его разворошит или же попросту выбросит на свалку. Солнце опустилось в море, расколовшись на обгоревшие обломки корпуса затонувшего корабля. Но движение светила не прекращалось: оно продолжалось там, где его уже не мог видеть человеческий глаз. Под темной поверхностью моря находилась другая, огромная и молчаливая, сцена, где не было света и звука, а было лишь медленное непрерывное падение, погружение в затерянные глубины. Говорят, там находятся гигантские залежи ценного ископаемого, образовавшегося в результате тысячелетних отложений, реакций и осадков: масса глубокого черного цвета, обладающая слабым запахом угарного газа. Вырываясь на поверхность, эта масса превращается в пламя и свет. Перерождение – это смерть, но парадокс разрешается цикличностью процесса. С научной точки зрения смерть – всего лишь отметка между этапами. Поэтому жизнь в конце концов превращается в марафон с передачей эстафетной палочки, которая имеет форму факела и символизирует надежду, свет и шанс на новое рождение. Факел мерцает во тьме, опьяненный благословениями, а потом падает на внезапно вздыбившуюся в чане гору древесного угля. Пламя горит медленно: черное ископаемое, проведшее всю жизнь в молчании, не хочет так просто раскрывать свое сердце, поэтому приходится полагаться на легкомысленные клочки бумаги. Если одного клочка не хватит, к нему прибавится второй, третий, сотый и тысячный. Все они скопились там, ожидая призыва на это жертвенное пиршество. На каждом клочке бумаги напечатаны слова, короткие фразы, длинные предложения, имена. В следующую секунду их без разбора слижут жадные языки огня, и они исчезнут в пламени, будто никогда и не существовали.
Смертельный красный ковер, выстланный поэзией, простерся в сторону адского пламени. На одном его конце стояла Чжоу Вэй, а на другом – Господин в Шляпе, спящий в лабиринте, выстроенном из растолченных в порошок таблеток. Он выглядел умиротворенным и спокойным, совершенно не осознавая медленного падения: так бывает с космическими путешественниками, застывшими в криогенных камерах, где время остановилось. Космический корабль продолжал двигаться вперед: пункт назначения был давно прописан на приборной панели. Но настоящее путешествие началось только после того, как панель вспыхнула ярко-красным светом. После нескольких завершающих пируэтов и прыжков пламя постепенно погасло, и в комнате стало очень темно. Казалось, тьма задумана специально, в ожидании следующего акта спектакля. Можно было услышать притаившийся по всем углам звук безмолвия. Непослушный поток воздуха, не в силах удержаться, выглядывал из ноздрей, желая разведать обстановку. Время ожидания растягивалось, становясь все тоньше и тоньше, превращаясь в опасную сверкающую серебряную нить, что стягивает каждую шею по мере того, как дыхание затрудняется. Однако серебряная нить не превратилась в сверкающее серебром острое лезвие: она мягко повисла, как усталый седой волос, как увядший листок, время которого пришло и который не придется обрывать, сдувать ветром или пытаться стряхнуть. Он просто опал сам собой.
«Бессознательная смерть во сне».
Чжоу Вэй снова вспомнила об этой популярной в свое время лживой теории, которая откровенно приукрашивала процесс, прикрываясь сном как удобным оправданием, чтобы не видеть страданий. Ассоциации, выступая в роли соучастников, подменили ощущения от сна – умиротворение, комфорт, расслабление, удовольствие и много других – на кислородное голодание, вызванное избытком угарного газа, и смерть от недостатка кислорода. Безвестному сетевому борцу за правду пришлось вмешаться, чтобы, основываясь на личном опыте, развенчать ложь и наставить заблудших на путь истинный: «Это не сон. Это даже хуже смерти, когда и жить невозможно, и умереть не получается».
Перевернутые понятия жизни и смерти возвели зеркальное отражение ужаса, отчего некоторые задались вопросом: каково пережить такое?
И получили ответ: «Ты будто оказываешься в эпицентре пламени. Огонь появляется не сразу: первым реагирует мозг, возможно потому, что ему требуется больше всего кислорода. Чувствуешь сонливость, усталость и легкую боль, почти засыпаешь. Тошнота подступает позже, но к тому моменту тебя уже не вырвет – не хватит сил. Именно тогда разгорается огонь, охватывая тело теплым кольцом, которое постепенно становится жарче и ближе, но не сжигает тебя дотла. Огонь всегда снаружи, он наблюдает за тобой, как и смерть, ожидающая своего часа. Скорость работы мозга начинает замедляться, там раздаются щелчки, как в кассетном магнитофоне при зажевывании ленты. Сознание становится все более спутанным и расплывчатым, будто изображение в экспонометре. Ты мало-помалу растворяешься в головной боли, которая ощущается так, будто тебя бьют кувалдой по макушке, и совершенно не понимаешь, почему растворение превращается в удар: физика и слова тебя окончательно подводят. Остается только молиться, чтобы мышцы сфинктера выдержали еще немного и содержимое кишечника не вылилось до наступления конца. Последняя шутка в твоей жизни: перед смертью человек больше всего печется о собственном анусе. Но смеяться ты уже не можешь: мышцы отключились еще раньше, как и густая сеть нервов. Миллиарды клеток погибли под воздействием концентрированного угарного газа, а гемоглобин обратился против тебя, перейдя на сторону врага. С телом случилась величайшая катастрофа в истории, но не по вине природы, а по вине человека».
В общем, примерно так все и происходило. Разумеется, были еще и личные переживания, но они не имели значения для подражателей. Например, Чжоу Вэй то и дело слышала звук, отдаленно напоминающий жалобный скулеж животного, который напомнил ей о призраках и духах из «Повестей о странном из кабинета Ляо»[139]. Возможно, это и был дух Господина в Шляпе, явившийся ей раньше времени, чтобы излить свою ненависть и обиду. Или это была слабая, ничтожная мольба поэта о помощи перед последним вздохом, но увы: никто, кроме Чжоу Вэй, не мог ее услышать. Теперь и она сама погрязла в той же трясине, что и Господин в Шляпе: катастрофа одной планеты повторилась на другой. В бескрайней Вселенной, сообществе единой судьбы, причины и следствия перетекают одно в другое, оставляя после себя лишь длинный след призрачной туманности. Кто-то справедливо называет эту туманность временем, а кто-то с неизбежной сентиментальностью считает ее воспоминаниями. Посреди туманности Чжоу Вэй реял едва различимый образ Господина в Шляпе: головной убор снова на месте, черты лица почти теряются в тени ее полей, рот открывается и закрывается. Она стала читать по губам: это было стихотворение, записанное в пожелтевшей тетради, которую припрятала Чэнь Сянлань. Стихотворение было настолько корявым и пошлым, что даже твердый уверенный почерк не мог его спасти. Изменения начались с губ: движения рта изменили направление мышц, форму и черты лица. Потом волосы начали редеть и смещаться, и лицо Господина в Шляпе стало постепенно превращаться в другое, не вполне знакомое ей. Лицо, которое Чжоу Вэй несколько раз видела под стеклом: равнодушное, но нежное; старое, но юное. Времени не удалось пронзить это лицо, которое оказалось тверже бриллианта. Однако сейчас оно плавно растворялось в похожей на рябь расслабленности. Туманность начала рассеиваться, обнажая тьму Вселенной. Фрагменты прошлого превратились в дыры на холщовом мешке, которые Чжоу Вэй уже видела по дороге домой. Мешок затягивался все туже, кислород уступал место удушающему угарному газу. Чжоу Вэй почувствовала сонливость – давно забытую сонливость. Несуществующий ветер колыхал несуществующие колокольчики, отчего они издавали чистый звук. Так и начался ее сон: гирлянда из колокольчиков висела у входа в него.
Затем ветряные колокольчики превратились в мигающие сине-белые сигнальные огни. Задыхающаяся в пробке машина скорой помощи все еще пыталась проложить себе путь. Она выглядела громоздкой и измученной, будто толстоголовая рыбина, лежащая кверху брюхом, а мимо проносились косяки других рыб, которые каждый день направляются домой, как и положено. Сопровождающие медики констатировали время смерти и вытащили кислородную трубку, теперь очевидно лишнюю, а потом накрыли тело белым полотном, уже давно ждавшим своего часа. Водитель выдохнул, слегка расслабив напряженную ногу на педали тормоза. С этого момента он перестал быть водителем скорой и стал водителем катафалка. Если бы не навет несчастья, такая работа могла быть очень даже сносной: не нужно дорожить каждой секундой и устраивать гонку со временем. Всего-то требуется спокойно доехать до пункта назначения. В конце концов, мертвым спешить некуда. Другой скорой повезло меньше: пациент внутри нее хоть и находился на волоске от смерти, все же еще дышал. Водителю ничего не оставалось, кроме как продолжать механически переключать педали тормоза и газа, словно с помощью дефибриллятора дергая туда-сюда не реагирующее на манипуляции бездыханное тело.