Фотоаппарат принято считать великим изобретением.

Все, что считается великим, подразумевает нечто большее, чем усилия одного или двух человек. Величие расширяет пространство, в нем чувствуется замысел Творца, стремящегося объять сущее. Если бы это был дом, он подымался бы до облаков или представлял бы собой непрерывную вереницу таунхаусов, выстроившуюся в бесконечный поезд, где мир стал бы его временной остановочной платформой, забитой людьми с бесплатными билетами, ожидающими отправления в путешествие сквозь время. Камера со щелчком проезжала по безгранично простирающимся рельсам фотопленки. Куда бежало время, туда бежала и она. Бионический глаз, пробужденный стремительными изменениями девятнадцатого века, служил самым добросовестным разведчиком для своих испуганных хозяев. Его цель была проста и ясна: не упустить ни малейшей детали жизни. Все ниточки сплетались в паутину, в которую удалось изловить прошлое. На месте следов рассыпались хлебные крошки, и Гензель с Гретель, которые должны были заблудиться в чаще времени, теперь ничего не страшились: они запросто смогут найти путь домой, если только проголодавшиеся птицы не склюют весь хлеб.

В течение тех лет, когда Чэнь Сянлань вместе с Чжоу Вэй скиталась по бесплодным землям, она тоже мимоходом оставляла за собой след из хлебных крошек, отщипывала малюсенькие кусочки из огромного ломтя времени. Они были случайны, лишены логики и явно непохожи на указатели пути. Напротив, они скорее напоминали код, который нужно было расшифровать, чтобы потом еще сильнее зашифровать прошлое. Иногда Чэнь Сянлань использовала крошки в качестве экзаменационных вопросов:

– Помнишь, когда сделали эту фотографию?

Стоило только начать перелистывать фотоальбом «Золотые годы», как оттуда сыпались хлебные крошки. Чжоу Вэй была и сдающей экзамен ученицей, и темой самого экзамена одновременно. Выступая в качестве объекта, она стояла под раскидистым деревом с густой, похожей на опахала листвой, со стрижкой «под горшок», насупленными бровями и недоверчивым взглядом. Выражение лица на фото было один в один таким же, как и у сидящей напротив нее экзаменуемой – Чжоу Вэй. Ни одна из них не узнала другую, и они могли лишь молча и растерянно переглядываться, ожидая, пока экзаменатор сама огласит ответ без лишних отсылок. Чэнь Сянлань неизменно полагалась на свою память, и это порождало в ней избыточное чувство ответственности.

– Ты, наверное, уже и забыла, а я вот всё за тебя помню…

Не в силах оставаться равнодушной к критике противоположной стороны, Чжоу Вэй суматошно бросалась проводить разыскные мероприятия на островке гиппокампа. Она раскапывала ставший еще более рыхлым по прошествии времени грунт в попытке отыскать то самое дерево в одной из щелей. Но там не было такого дерева – с листьями, похожими на опахала, плотными и блестящими, безвольно повисшими в памяти из-за своей тяжести. Нашлась лишь кучка заурядных, ничем ни примечательных деревьев, которые можно увидеть на каждой улице. Они теснились на этом одиноком, богом забытом островке, словно высмеивая несостоятельность памяти хозяйки своей примитивностью.

«Жизнь – у тебя есть свой выбор» – слоган из рекламы фотоаппарата будто напоминал, что проблемы с памятью неизлечимы, но не волнуйся: если будешь учиться у Чэнь Сянлань и усердно использовать объектив камеры для профилактики, то в конце концов сможешь одолеть недуг времени. Разумеется, Чжоу Вэй понимала, что такое выбор. Чего она не понимала, так это почему выбирает именно это, а не то. Почему появилось странное дерево, которое она видела лишь однажды? Почему на снимке чужой мотоцикл на улице, на который она уселась со скрещенными, точно ножницы, руками? Почему они с Чэнь Сянлань, прислонившись друг к другу с мрачными лицами, стоят у дверей большого универмага, куда ходили каждый месяц? В те годы они не фотографировались ни на Новый год, ни на дни рождения, ни на Праздник середины осени, ни в честь любого другого события, когда принято делать фотографии. Чэнь Сянлань увлекала Чжоу Вэй подальше от выделенных ключевых моментов, чтобы усложнить дочери будущий экзамен. Она не позволила бы Чжоу Вэй запудрить ей мозги, полагаясь на праздники, торжества и другие уловки, связанные с манипуляцией временем. Она хотела, чтобы дочь поняла: ничто не должно быть забыто. По крайней мере, сама Чэнь Сянлань ничего не забывала.

– Мотоцикл? Да ты сама захотела на него залезть. Едва не перевернула. Ты сызмальства никому покоя не давала, тебя одну вырастить – это как в другой семье троих воспитать. А тут я тебя за обновками на Новый год отвела, а ты такую рожу кислую состроила, будто я тебе что-то должна.

Многие годы Чэнь Сянлань оставалась воительницей, которая размахивала мечом в воздухе, отражая атаки времени, наступавшего на нее со всех сторон. Падающие хлебные крошки были всего лишь трюком для отвода глаз: с самого начала она делала ставку на непрерывные взмахи мечом и на то, как воспоминания впитывались в напряженные мышцы, перерождаясь в неотъемлемую инерцию.

Однако теперь Чэнь Сянлань была полна решимости вырваться за пределы инерционного поля. Как-никак, когда она высадится на Луну, сила притяжения преобразится в движущую силу. Стоит только слегка подпрыгнуть, как она сможет ощутить легкость птицы, и никакие корни больше не смогут утянуть ее за собой и погрести под развалинами. На первой фотографии Луны был запечатлен не американский флаг, а семейный портрет, сделанный во время Нового года. На этот раз Чэнь Сянлань не стала уклоняться от намеченных событий и гоняться за малыми каплями в море времени, что и выразила в разговоре с третьей тетей:

– Отныне и впредь я собираюсь зажить спокойной жизнью. Твердо встану на ноги.

Твердо встану на ноги. Сделаю шаг, потом другой. Самым первым свой след оставил младенец, вышедший за пределы семейного портрета. Затем фото аккуратно вставили в рамку и повесили на свежевыкрашенную в белый цвет стену памяти Чэнь Сянлань, как символ. Что же конкретно он символизирует, Чжоу Вэй так и не смогла ни понять, ни выразить. Ее старые следы давно смыло неумолимым течением времени. Она осознавала, что на Луне уже нет огромного моря, в котором можно отыскать нужную капельку. Нет на ней и пляжа, на который выплескивались бы морские волны, а значит, там нет ни приливов, ни отливов, стремящихся стереть любые следы. Луна не обладала ничем из перечисленного: она просто принесла это все с собой.

* * *

– В тебе говорит инстинкт собственницы.

Однажды, когда Чжоу Вэй и Господин в Шляпе не знали, о чем поговорить, она завела речь о семейных пустяках. Нехватка тем для разговора ощущалась так, словно когда-то их было в избытке, и поначалу им и на самом деле было что обсудить. Однако парк развлечений был не так уж и велик и от непрерывных раскопок порядком опустел, а потому, чтобы придать ему интереса, Господин в Шляпе понемногу подсовывал в него всякие фразочки. Слова вырывались у него изо рта и вываливались на Чжоу Вэй, причем каждое сочащееся слюной слово вновь раздувало опавшее одеяло, точно купол. Потом купол в мгновение ока рушился, и оказывалось, что внутри был один лишь воздух: им и становились слова в такие моменты. Два человека с тяжелым, как у быков, дыханием отчаянно нуждались в них, чтобы сделать вдох, и только в эти минуты разговоры становились необходимыми. Далее обычно следовало долгое молчание, которое кому-то пришло в голову прозвать временем мудреца, где под словом «мудрец» подразумевался совершенномудрый наставник, уже успевший передать свои наставления, тогда как его невежественный ученик, избитый словами до синяков и кровоподтеков, думал только о том, как поскорее пережить боль. Тем не менее таков порядок. Если бы учения совершенномудрого были просты и понятны, как лозунги на плакатах или призывы к нравственности, каждый мог бы постичь их на интуитивном уровне. И тогда мудрецу пришлось бы уйти в отставку, уступив место другому кудеснику, способному загадывать загадки. Совершенномудрый способен говорить одними только загадками, а разгадки уносит с собой в могилу. Однако Чжоу Вэй была другой. Она говорила не загадками, а пустяками. Ее пустяки были крошечными, как ничтожные пылинки, которые она легко стряхивала, умудряясь создавать вокруг себя ненавязчивую, но уютную атмосферу: главный секрет женщины по удержанию мужчины, согласно руководству по отношениям. В руководстве также говорилось, что женщина должна создать окно, у которого будет сидеть и ждать своего мужчину; дверь, которую будет открывать, подпрыгивая от радости; достаточно большой стол, чтобы уместить на нем два основных блюда и суп; постель, на которую мужчина сможет с ней возлечь, а также сновидения для этой постели и ребенка в колыбельке у изножья. Но Чжоу Вэй не могла создать эти вещи: у нее при себе была лишь горстка хлебных крошек, унаследованных от Чэнь Сянлань. Они не могли утолить ее голод, их можно было только пережевывать, как закуску или забаву, за которой можно убить время, уподобившееся надоедливому попрошайке. Однако Чжоу Вэй понимала, что попрошайкой по факту является она сама. С помощью голоса она молила о тишине. Девушка думала: если поставить всё на кон и заговорить, то ей, возможно, удастся его отвлечь. Язык был единственным оставшимся у нее молотом, но толку от него было мало, поэтому она рассеянно колотила им то тут, то там, если что-то вылезало прямо ей под руку, втягиваясь в спонтанную игру «Бей крота». Она позволила себе побыть ребенком, но Господин в Шляпе пресек ее инфантилизм, сказав: «В тебе говорит инстинкт собственницы». Потом, словно вспомнив о чем-то, он бросил вдогонку:

– Вы, женщины, просто упиваетесь чувством собственничества.

«Вы», «женщины» и «собственничество» – эти три слова вылетели наружу, распавшись на детали и образовав равнобедренный треугольник, крепкий, стабильный и замкнутый. Чжоу Вэй подумала: если в мире и есть истина, то она тоже должна складываться в треугольник. Господин в Шляпе, швырнувший в нее правдой, перевернулся на другой бок, тем самым отдалившись от нее и приняв позу, напрочь лишенную собственничества. Так и есть: он только отдавал и ничего не просил взамен. Даже сказать ей правду для него было все равно что бросить в нее игрушкой. Вот только он уже забыл, как две минуты назад сам же сказал Чжоу Вэй, что она уже не ребенок.

Он называл ее женщиной, наряжал в свои рубашки большого размера, восхищался верхней половиной ее тела и воспевал первобытную природу нижней половины. Чжоу Вэй была его кентавридой, сошедшей с эллинских небес, – порождением страсти, обладающим человеческим разумом. Помимо написания стихов, Господин в Шляпе любил зачитывать выжимки из истории. Иногда он, подобно Чэнь Сянлань, устраивал девушке экзамен, вспоминая о еще одной своей роли – преподавателя.

– В древности, когда у военачальников, оборонявших осажденный город, заканчивалось продовольствие, кого съедали в первую очередь? Варианты ответа: лошадей, солдат, простолюдинов или женщин.

Чжоу Вэй недоумевала, почему женщин нельзя отнести к простолюдинам, но не стала спрашивать: она была занята тем, что расковыривала пальцы. Ей было все равно, что там ели военачальники: сама она будет поедать омертвевшую кожу с пальцев, что, вероятно, тоже может сойти за форму каннибализма. Если люди в отчаянии, от них можно ожидать чего угодно. Когда омертвевшая кожа была наконец содрана с кончика пальца, поглощенная своим занятием Чжоу Вэй небрежно выплюнула ответ, точно шелуху от тыквенных семечек:

– Лошадей.

Конина была всяко вкуснее человечины. Господин в Шляпе улыбнулся. Он не был суров, когда сталкивался с неправильными ответами своих учеников, ему даже нравились ошибки, ведь они хотя бы давали ему возможность высказаться.

– Военачальники ели женщин. Строго говоря, съедали своих же наложниц. – Посмеявшись, он дал разъяснения, написанные дрожащей рукой голодающего в городских стенах летописца и дополненные заботливо приложенным анализом: лошади и солдаты нужны на войне, их убийство может подорвать моральный дух армии, что же до простого люда, то убивать их не позволяли принципы человеколюбия и морального долга. Значит, оставались только женщины, которые были защищены от участия в войне, от боевого духа, человеколюбия и морального долга. Правда, иногда они тоже служили лошадьми, но это уже совсем другая история.

Чжоу Вэй не понимала, почему из протяженной истории, которая тянулась с такой древности, что ее отправную точку нельзя было разглядеть даже в телескоп, Господин в Шляпе вырвал именно этот фрагмент и вывесил его на городской стене, чтобы поведать о нем. Что он ожидал услышать – бурчание в животе еще не переваренных остатков истории или отголоски тысячелетних криков женщин, стоящих на пороге смерти? Они-то уж точно умели кричать: у наложниц из древних династий были голоса, как у иволг. Однако Чжоу Вэй ничего такого не слышала. До ее слуха долетал только голос Господина в Шляпе, мягкий и убаюкивающий, терпеливо наставляющий тембр, в котором чувствовалась легкая улыбка, – тот самый голос, которым он зачитывал стихи с кафедры на занятиях. Поэт терпеливо наставлял студентку, превращая каждый рассказ, каждый фрагмент истории и каждую строчку стихотворения в рыболовный крючок и нанизанного на него дождевого червя, который только и ждал, когда на него клюнет соблазнившаяся рыбка. А потом до рыбки доходило, что кислород в другой половине мира настолько разрежен, что им невозможно дышать. Смерть для рыбы – это падение из реки на сушу. Смерть для человека – падение с суши в реку. Смерть для женщины, запертой в осажденном городе, – когда ее разжуют и выплюнут в реку истории, и она поплывет по течению, пока ее не выловит из воды пожилой преподаватель, терпеливо наставляющий всех и вся. Чжоу Вэй могла лишь надеяться, что экзаменационные вопросы Господина в Шляпе, как и хлебные крошки Чэнь Сянлань, исходили от чистого сердца, а не от неких скрытых намерений. И возможно, эти двое куда больше нее нуждались в том, чтобы убить время.

* * *

Убивая время, поэт тоже сфотографировался для семейного портрета, не отличаясь от любого другого обычного человека в этом мире, что разочаровало Чжоу Вэй. Она внимательно рассмотрела фотографию. В ту ночь, когда они впервые пустились в авантюру, Господин в Шляпе старательно заметал следы – он все-таки был джентльменом, когда не принимал облик сатира. Отведенная джентльменом в сторонку леди Чжоу Вэй не знала, чем заняться, и в то же время у нее не осталось сил ни на какие дела. Лишь глаза, которые не были задействованы в авантюре, продолжали блуждать по округе, оглядывая окрестности. Она без особого труда заприметила семейное фото: снимок замер в небрежном наклоне, и его поза выглядела так расслабленно, словно он все это время только и ждал Чжоу Вэй. Это была приличная семья, которая не выказывала никаких признаков возмущения недавним хаосом. У всех на лицах виднелись улыбки, на удивление одинаковые, как если бы улыбка была болезнью, передающейся при близком контакте, а потому ее идеально изолировали в стеклянном футляре квадратной формы. Чжоу Вэй не могла соприкоснуться с этой близостью, оставаясь сторонней наблюдательницей, пусть и только что разделившей иной вид близости с улыбающимся на фотографии мужчиной. Однако не стоило путать понятие близости, которое тоже нуждалось в классификации и тщательном разъяснении, поскольку не являлось единым целым: это была огромная группа вроде рыб, которые делились на костных и хрящевых, на чешуйчатых и бесчешуйчатых и населяли океан. Океан был до того велик, что эти существа ни за что не встретились бы за всю жизнь. И все же им суждено было столкнуться в этот самый момент. Омываемые теплым и холодным течением, а также мыслями бездонного океана, они беспомощно разглядывали друг друга. Господин в Шляпе, к тому времени закончивший уборку, даже нашел в себе силы стать посредником между ними:

– Это мой сын. В этом году ему исполняется девятнадцать, а тут на фото ему всего десять. Как же летит время.

* * *

Когда Чжоу Вэй исполнилось десять, ее так же сфотографировали на день рождения. Фотографом была Се Ижань: ее суперпапа каким-то образом раздобыл волшебную камеру, из которой в два счета вылезал готовый снимок. Подруги были до того очарованы аппаратом, что растратили за вечер все негативы. Время непрерывно замирало перед объективом, экспонировалось и проявлялось, превращаясь в тонкие пластинки, которые они хватали и бросали на кровать, подражая сценам из фильмов, где герои сорят деньгами напоказ. Девочки растрачивали свое время впустую, напрочь позабыв о нем, и когда Чжоу Вэй спохватилась, часы уже пробили одиннадцать. Дорога домой по ночи была темной, как железо, но лицо Чэнь Сянлань, стоявшей у порога, выглядело темнее самой ночи. Чжоу Вэй замерла на ступеньках, не решаясь войти, и после долгих колебаний еле выдавила из себя:

– Сегодня у меня день рождения…

Она давила на жалость, надеясь, что в праздник у нее, возможно, есть какие-то привилегии. Но она забыла, что привилегии имелись и у Чэнь Сянлань.

– Ты еще смеешь день рождения приплетать?! Не слышала разве, что это день страданий матери?!

Конечно, она слышала. Каждый год слух разрезал вой сирен, пробуждавших в памяти Чжоу Вэй фрагменты прошлого, которое не дозволялось забывать: женщины проходят через огонь и воду, молят о помощи родных, претерпевают мучительные испытания, лишь бы только произвести дитя. Каждый день рождения фактически служил возвратом ко дню появления на свет. Когда Чжоу Вэй появилась на свет, она плакала, и в ночь ее десятого дня рождения эта сцена повторилась. Она плакала, и Чэнь Сянлань тоже плакала, и они плакали так долго, что уже нельзя было сказать, где чьи слезы и сопли, ведь они слиплись воедино, вернувшись в первозданное неделимое состояние. Чэнь Сянлань отвешивала дочери затрещины, пинала правой ногой с надетой на нее туфлей, и со снятой тоже, лупила тыльной стороной щетки для обуви, ведь только так могла заглушить свои терзания и страх перед тем, что придется вновь пережить утрату, случившуюся десять лет назад. Наконец измученная от слез и ударов Чэнь Сянлань рухнула на диван, а Чжоу Вэй забилась в угол. Обе они стали разгромленными солдатами, не сумевшими одержать победу. В целости и сохранности оставался только праздничный торт с пожеланиями, тщательно оберегаемый от буйств прозрачной пластмассовой крышкой.

Фотографию десятилетнего сына поэта тоже тщательно оберегали: улыбка мальчика оставалась по-прежнему невинной. Пластик и стекло, как и фотоаппарат, служили великими изобретениями, призванными защищать воспоминания от влаги, пыли и эрозии. Они были разновидностью суперклея, удерживающего время на его положенном месте, заполняя зазоры, оставленные угасающей памятью человечества. Люди хотят отказаться от одного, но отчаянно жаждут сохранить другое. Господин в Шляпе сохранил своего десятилетнего сына, а Чжоу Вэй отказалась от торта на свое десятилетие. Она даже не помнила, удалось ли им с матерью его попробовать. Что же до драгоценных фотографий, доставшихся ей ценой побоев, то они тоже исчезли. Естественно, Чжоу Вэй не сказала Господину в Шляпе, что десять лет его сына совпадают с ее десятью годами, но он, вероятно, и так был об этом осведомлен: когда они заселялись в отель, ее документы передали ему.

Помимо сына поэта, на семейном портрете была и его жена. Присутствующая только на фотографии, она снисходительно улыбалась, смирившись со всем, что вытворял ее муж в этой квартире. В ответ поэт называл ее владения домом, используя эпитет «настоящий», как знамя.

– Мой настоящий дом на самом деле не здесь, а в городе С.[118]

В первую же ночь Господин в Шляпе познакомил Чжоу Вэй с границами и структурой своей империи. Настоящий дом и фальшивый дом; дом, в который он возвращается по вечерам, и дом, в который он не возвращается по вечерам; дом на фотографии и дом, где стоит фотография. А еще недосягаемый духовный дом: вечно висевшая над головой «постороннего»[119] луна. У Господина в Шляпе было так много домов, что он просто разрывался между ними, но это же и доставляло ему удовольствие. Он понимал, что победить в этой игре можно только путем создания еще большего количества домов, заставляя оригинал и подделку доказывать свою значимость и спорить между собой. Сам же он был как вода, что свободно течет между подлинной жемчужиной и искусственной копией, куда ей вздумается. Он говорил, что воспринимает жизнь как странствие. Наконец, хлопнув себя по бедрам, Господин в Шляпе закончил представлять свою семью и поднялся с места. На кожаной подушке кресла осталась вмятина, которая никак не могла разгладиться, будто замерев в ожидании, когда задница поэта вновь заполнит ее. Семейный портрет напротив тоже оставался неподвижным. Застывший с улыбками девятилетней давности, он противостоял бесконечно меняющимся обстоятельствам в своей незыблемости.

Чжоу Вэй гадала: не поступил ли так же в свое время Чжоу Вэйхуа? Просто хлопнул себя по бедрам, встал и ушел. Хлопок по бедрам, как выстрел из стартового пистолета для скитальца, короткая прощальная записка, состоящая лишь из междометия «пиф-паф». Хлопок по бедрам – это отсечение хвоста, ведь легкая поклажа считается золотым правилом долгого пути. В конечном итоге речь о скитаниях, а не о поездке на загородный семейный уик-энд на внедорожнике. Возможно, у Чжоу Вэйхуа теперь есть такие уик-энды в некоем городе С., или городе Х., или вообще во всех городах, для которых найдутся буквы. Из раза в раз на каждом семейном уик-энде он повторяет сценарий, написанный в спешке девятнадцать лет назад: встает, потом снова садится и опять встает, оставляя после себя следы, похожие на немигающие глаза, и думает, что это не позволит прошлому ускользнуть в мгновение ока.

Фотограф в студии «Романтика Парижа» уже отрегулировал фокус, и Чэнь Сянлань в последний раз поправила одежду, а затем положила руки обратно на живот.

– Считаю до трех, не моргайте! – отдал команду фотограф.

Веки Чэнь Сянлань замерли от сигнала из коры головного мозга, не давая моргнуть. То был один из секретов счастья. Стража, стоявшая за вратами счастья, подозрительно поглядывала на пришедших через небольшую щель между створками, гадая, стоит ли впускать семью из трех человек. В тот миг, когда распахнулись врата, ослепительная вспышка света вдруг разорвала непроглядную мглу, заполонив картину неиссякающим сиянием, от которого можно было мгновенно ослепнуть. Но за вратами счастья, как и прежде, находилась лишь фотостудия «Романтика Парижа», где с встревоженным лицом сидела Чэнь Сянлань, не уверенная, моргнула ли она только что или нет.

Моргание – это условный знак вороватого времени. С каждым морганием у человека что-то крадут. Совсем по чуть-чуть, настолько неуловимо, что хозяин до последнего ничего не замечает. И только в один прекрасный день, когда потерь становится слишком много и тайное становится явным, хозяин в ужасе восклицает: «Как же время могло исчезнуть в мгновение ока!» Но время лишь может еще раз невинно подмигнуть ему: мол, не вини меня, что ж поделать, если ты сам так беспечен? Однако Чэнь Сянлань, сидевшая в украшенной к Новому году фотостудии, не была беспечной. Она выдержала, не позволив векам поддаться искушению времени. Вот так ей и удалось сохранить счастье, которое застыло в ее немигающих глазах.

Затем раздался щелчок затвора фотоаппарата, предопределивший ее счастье. И Чэнь Сянлань снова заморгала, как заморгали и Чжоу Вэйхуа, и Господин в Шляпе. Даже звезды на небе – и те опять замерцали. Пусть они и вознеслись туда уже очень давно, их все равно тянуло по инерции вниз, чтобы они могли создавать атмосферу. Куда же без нее? И атмосфера должна быть такой, в которой жизнь продолжит свой ход. Время играет в свою игру и не в силах остановиться.

Поэтому Чжоу Вэй тоже моргала, глядя на семейное фото на столе. Она не знала, что еще сказать или сделать, кроме моргания. Оно было жестом доброй воли, признанием того, что время вообще не на ее стороне, что стоит ей только завладеть чем-нибудь, как оно в тот же миг испаряется, едва оказавшись у нее в руках. У нее не было ни фотоаппарата, ни пластика, ни стекла, чтобы хранить нетленные останки. А вот Господин в Шляпе был скрупулезным коллекционером. Он научился отличать поддельные жемчужины от настоящих, потому что сам занимался изготовлением фальшивок. Он всегда понимал, что следует выставлять на витрину, а что прятать в кабинете.

Однажды Чжоу Вэй столкнулась с Господином в Шляпе в опустевшем уголке учебной аудитории. Словно внезапно вспугнутая мышка, она уже было отвернулась, собираясь уйти, как вдруг он ей подмигнул с расстояния в полметра. Его веки быстро и легко сомкнулись и разомкнулись, будто бы кто-то нажал на кнопку затвора, и в повисшей тишине раздался щелчок. Не успевшая отвернуться Чжоу Вэй замерла на месте, превратившись в фотографию. Она застыла в его внезапном подмигивании, пойманная им в ловушку, как растерянный и напуганный зверь, не понимающий человеческого языка.

– Не притворяйся, что не понимаешь.

Вот что на самом деле означало это подмигивание.

Помимо рта, говорили и глаза, причем раньше губ. Глаза говорили без пиктограмм, клинописи и алфавита. Им не требовались запятые, знаки вопроса или безголовые восклицательные знаки. Им даже не требовались звуки, без которых не было и интонаций. Из говорящих глаз выдрали с корнем ненужные мелочи, вычли излишние вспомогательные средства, и они стали подобны самой гладкой плоскости в воображении. Обнаженные и ничем не прикрытые, они выступали полной противоположностью извилистых и цикличных размышлений. «Человек предполагает, а Бог располагает», и делает это, посмеиваясь над тоненькими вспомогательными линиями, которые осторожно вырисовывают крохотные человеческие пальчики. Люди обожают использовать вспомогательные линии – например, при проектировании мостов, в судостроении, типографии, разграничении территорий. Или когда рука прибавляется к руке, а нога – к ноге, нагромождаясь скопищем инструментов и органов, и тогда из повторения и наслоения рождается твердая оболочка тела. Возможно, Господин в Шляпе прав и это было проявлением жажды собственничества. Язык становился опасной зоной, где жажда собственничества достигла критической отметки. Языков было слишком много, их исчезновение не заботило бы людей. Один рот мог говорить на четырех или пяти языках, а в стихах, слетавших с тонких губ поэта, менялись интонации и манеры. Гласные и согласные звуки складывались в основу, глухие и звонкие звуки поглощались, а увулярные согласные отхаркивались мокротой. Еще была латынь, принесенная морским бризом со Средиземноморья многие тысячи лет назад. Она осела на землю дождем, и обращенные к небу лица в изумлении обратились листьями лотоса. Они с благоговением принимали капли, но те лишь холодно скользили по ним, не желая задерживаться. Изобретение языка стало еще одним роговым слоем для человечества. Господин в Шляпе понимал это, как никто другой, и потому непрерывно умасливал себя, превращаясь в скользкого угря, чтобы улизнуть из рук тех, кто пытался его удержать. Чжоу Вэй не могла бы стать скользким угрем – она уже была пойманным зверем. Вот почему, глядя на семейный портрет, она лишилась дара речи. Вместо языка говорили ее глаза, и языком их стали слезы.

Подмигивания Господина в Шляпе явно не были искренними, но Чжоу Вэй все же чувствовала в них нечто настоящее. Реальность, подобно рыбьей косточке, вонзалась в ее плоть при каждом воспоминании, точно при глотании. История о ней и Господине в Шляпе не имела фотографических подтверждений: все хранилось в его таинственных подмигиваниях, проявляясь лишь в отражениях. Это был мир теней, скрытый за стекловидным телом и предназначенный лишь для праздного полуночного пережевывания и смакования. С каждым подмигиванием поэт делал новый снимок, ловя изображение в фокус камеры: «Не двигайся! Хорошая поза!» или же «Подними-ка ногу! Перевернись-ка!». Подними ногу, перевернись, и мир великодушно откроется для тебя под совершенно новым углом. То же самое было и в учебной аудитории: поэт двигался по проходу между столами, и на лице у него медленно расплывалась загадочная улыбка. Он оглядывал телят, которых вскормил молоком со стихами, и объявлял медовым голосом:

– Давайте сменим угол зрения.

И вот розы превращались в кровоточащие уста, девственно чистый снег расстилался по земле саваном покойника, упавший с дерева фрукт становился головой старого императора, и с каждым штрихом мела по доске из рукава преподавателя выпархивал белый голубь. Стоило только отыскать правильный угол зрения, и он мог показывать фокусы без перерыва.

* * *

Если рассуждать о фокусах, то фотография тоже раньше считалась магией: якобы вспышка камеры крадет душу. Человек не может быть и здесь и там – закон противоречия намекал, что один из образов ненастоящий. Чтобы доказать подлинность своего живого «я», люди решили считать фальшивкой то, что запечатлено на камеру. Магия тоже была фальшивкой. Только маленький ребенок с широко распахнутыми от удивления ртом может спросить: «А это по-настоящему?» Однако взрослый, придумавший Санта-Клауса, теперь относится к жизни с полной серьезностью и потому категорично оглашает ребенку стандартный ответ: «Не по-настоящему. Магии не существует».

В конце концов, Санта-Клаус способен только приносить подарки. Ну а с помощью магии можно разрубить человека надвое или похоронить его под землей. Самые захватывающие магические трюки представляют собой чудесное спасение прямо из лап смерти. Но кто знает, на что еще способна магия? Ребенок вроде бы принимает ответ взрослого, но вопрос «Это по-настоящему?» никуда не делся. Голос автоматически отвечает: «Не по-настоящему». Но откуда он взялся? Категорично настроенный взрослый вдруг тоже осознает, что не понимает источника голоса. Этот голос, скрытый очень долгое время, только теперь решил самостоятельно прорезаться наружу, чтобы заговорить вместо хозяина, когда придет время. Взрослый помнит, что в детстве тоже был одержим магией. Фокусник всегда доставал из колоды именно задуманную зрителем карту, взрослый смотрел на это снова и снова, прильнув к телевизору, пока глаза едва не вылезали из орбит и не проваливались в экран, однако никак не мог отыскать предполагаемую зацепку или изъян. Позже он уставал от этой затеи, а еще позже совсем забывал о ней. Он ни разу не видел процесса разоблачения фокуса и в итоге уверился, что магия – это фальшивка. Ведь в ином случае человеческая жизнь оказалась бы на грани исчезновения, а из коробок с бумажными салфетками могли бы вырастать розы. Розы – это, конечно, неплохо, но они не должны расти из коробок с бумажными салфетками. Во взлетах и падениях жизни «должно быть» тихо ускользнуло из «не должно быть по-настоящему», оставив после себя только «не по-настоящему». Люди цеплялись за «не по-настоящему», как за теплую и яркую свечу, свет которой рассеивал тьму и туман.

«Не по-настоящему» – Чжоу Вэй бормотала про себя короткое заклинание, когда Господин в Шляпе начинал показывать с ней всевозможные магические трюки. Сражавшийся за справедливость герой мультфильма поддерживал ее словами: «Магию можно победить только магией». Единственный выход – зеркальное взаимное уничтожение, ведь сама Чжоу Вэй и являлась своим врагом. Убить реальность и при этом убить себя было не жалко, но девушка не пыталась никого одолеть. Знамя победителя всегда водружают на выжженной земле – победа до самого конца идет рука об руку с поражением. В конце пути фальшивый мир примет все без разбора, как принимает фотографии, розы и коробки с бумажными салфетками, как принимает пропавшего без вести мужчину, зеркало у изголовья кровати или капитуляцию с поднятыми над головой ногами; как принимает необъяснимо исчезнувшие ночи и саму Чжоу Вэй. И все полученное утонет в реке, откуда невозможно выловить луну.

Луна Чжоу Вэй отличалась от той, которой сейчас владела Чэнь Сянлань. Конечно, когда-то они делили одну луну на двоих: в детстве, в юности, в потоке времени, уносимом ветром, когда луна меняла фазы, отражая капризы погоды. Но были еще и дни полной луны, не вошедшие в «Золотые годы», дни Праздника середины осени – обрывки воспоминаний, которые Чэнь Сянлань не воспринимала в качестве экзаменационных вопросов, но которые прочно осели в памяти Чжоу Вэй. Продрогшие до костей женщина и ребенок в дождевиках, сохранившие тепло только в их сцепленных ладонях. Горячечный лоб, который обжигал руки, но его все равно продолжали поглаживать прохладными пальцами. С каждым поглаживанием сохранять прохладу становилось все труднее, но иногда люди попросту забывают про принципы и правила, и тогда температура уже отходит на второй план. Конечно, был еще и торт, и лучшие кусочки мяса, и втиснутый через железную дверь экзаменационной аудитории банан, и вся еда, что не переварилась в желудочном соке. Это были хлебные крошки Чжоу Вэй, залежавшиеся в кармане ее старой одежды. Они ждали, когда однажды ее пальцы вынут их на свет божий и честно скажут Чжоу Вэй: пусть их не запечатлели в кадре и не сохранили под пластиковой пленкой, они все еще настоящие.

* * *

Настоящая луна из воспоминаний была золотой и непоколебимой, никакие рассветы и закаты ей были нипочем. Фальшивая же луна все еще висела в небе, убывая и прибывая, плавно стекая на поверхность реки, отчего угол зрения еще больше размывался и луна становилась вдвойне фальшивой. Чжоу Вэй стояла рядом с ограждением на берегу реки в городе С., вглядываясь в эту вдвойне фальшивую луну, изодранную, будто сломанная кукла, которую кто-то выбросил. Возможно, это было дело рук бывшего возлюбленного из прошлого года, а те несколько пар, что стояли сейчас рядом на набережной, сложились совсем недавно. Новые влюбленные парочки решили провести праздник у реки, чтобы доказать, что дни воссоединения не обязательно должны проходить в тесной гостиной за разговорами о житейских делах. Пока они есть друг у друга, любой праздник превращается в традиционный День влюбленных[120] или Валентинов день. Следуя примеру Чжоу Вэй, парочки поглядывали на луну и обменивались тайными поцелуями. Конечно, тайными эти поцелуи были только для чужих. Для самих влюбленных луна, возможно, выглядела прожектором, направленным прямо на них. И даже такой сцены им, казалось, не хватало, а потому они были готовы, дрожа на холодном ветру, сколько угодно ждать прогулочный кораблик, который заберет их любовь на выездные гастроли с низовья реки в ее верховье. Чжоу Вэй тоже ждала – правда, не кораблика, но чего-то в этом роде. Как и кораблик, странствующие поэты причаливают к берегу, но никогда на него не сходят. Возможно, им стоило бы вырезать эту фразу на своих надгробиях, чтобы предотвратить будущие недоразумения. Но Чжоу Вэй не стремилась быть берегом: она сама мастерски умела его оставлять. Например, сейчас она оставила семью из трех человек на совместной фотографии и, вместо того чтобы отправиться на юг вместе с северным ветром, плыла по реке Янцзы до самого входа в Тихий океан. И для этого потребовалась лишь неуклюжая ложь.

Ложь всегда изящнее правды, изменчивая, скользкая до невозможности, как язык или пальцы, которые тоже преуспели в создании фальшивок: порождать небылицы из воздуха – их коронный номер. Взять хоть то любовное послание, которое Чжоу Вэй сочинила десять минут назад, когда незнакомые парочки перешептывались, не обращая внимания на окружающих: «Я соскучилась по тебе».

Стоило ей только сложить письмецо, как его подхватил и унес внезапно налетевший вечерний ветер. Она надеялась, что он дует в правильном направлении, хотя не могла сказать точно, какое направление верное: северо-восточное или юго-западное. Она лишь знала, что эта река впадает в океан, и ее пресные воды становятся солеными, и это происходит быстро и неожиданно, как по волшебству. Это ведь был город С.: родные края великого фокусника Господина в Шляпе. Чтобы кратко посвятить невежественных туристов в особенности места и не тратить время почем зря, народ прозвал его Волшебным городом[121].

Волшебный город был похож на туфельку, которая вот-вот должна сделать шаг вперед, или на отполированную до блеска жемчужину, украшающую модный острый носок туфли. Зависшая в нерешительности посреди флера морской романтики туфелька напоминала непредсказуемый следующий шаг женщины. Однако, когда вчера вечером Чжоу Вэй нашла Волшебный город на старой карте, висевшей на стене ее спальни, она сразу же поняла, каким будет ее следующий шаг. Даже будучи женщиной, как сам отметил Господин в Шляпе в графе «пол», Чжоу Вэй полагала, что в ней нет ничего непредсказуемого. Разве не так всегда пишут в книгах вроде «В поисках мужа за тысячу ли»[122]? Даже легендарной Мэн Цзян, родившейся из тыквы, повзрослев, пришлось пройти через огонь и воду, чтобы добраться до стены, возведенной мужчинами, и оплакать мужа, который уже стал кирпичом в этой стене[123]. Обрушение участка стены тоже было магией, фокусом. Никто не верил, что это по-настоящему. Некоторые даже стояли на этом самом месте, слушая рассказ экскурсовода. Если бы стена рухнула по-настоящему, где бы они тогда стояли?

– Истории рождаются из необходимости, – так Господин в Шляпе объяснял человеческую тягу к вымышленным историям. – Но нельзя делать так, чтобы они целиком состояли из лжи. Нужно примешивать к ним и правду. Люди смогли выжить и стать хозяевами мира, потому что мы всеядные животные.

Всеядные едят не только траву или только мясо. Они не похожи на панд, ползающих по бамбуковым стеблям. Люди созданы, чтобы проглатывать и правду, и ложь. Обрушение городской стены было ложью, поиски мужа и слезы были правдой, и никому не пришло в голову сомневаться. Все-таки на протяжении бесчисленных лет эта история вдохновляла целые волны подражательниц Мэн Цзян.

Одна из них, Чжоу Вэй, добралась не до городской стены, построенной из плоти и крови, а до обычной реки. Река не была наполнена кровью и слезами. Варварская эпоха, которая заложила основы китайского общества, осталась на страницах истории. Теперь все было цивилизованно, и даже река Янцзы была цивилизованной. Ее голос звучал сдержанно и нежно, и ему аккомпанировала мелодия фортепиано, доносившаяся из неизвестного окна. Парочки шли держась за руки, готовые подняться на борт кораблика. Их заботливо направляли ряды перил из нержавеющей стали. Никто не толкался и не предавался панике: это же не спасательная шлюпка с «Титаника», где каждый борется за свою жизнь. Здесь каждой любви было суждено благополучно добраться до берега. Вот только зуд оставался действительно невыносимым. Обычно Чжоу Вэй решала эту проблему, бесконечно расчесывая кожу, пока не появлялись ранки, из которых начинала сочиться зараженная кровь. После этого нескончаемый зуд сменялся болью, с которой она была знакома куда больше: боль можно вытерпеть, если стиснуть зубы. В результате по всему телу девушки были вечно разбросаны большие и маленькие рубцы, уродуя белоснежную кожу. Господин в Шляпе тоже видел их и был не в восторге, потому снисходительно называл их «крапинками на белой яшме»[124]. Чжоу Вэй вспомнила еще одно выражение: «непорочное тело». Оно невольно навевало мысли о кольце из яшмы, но вот чего Чжоу Вэй не понимала, так это зачем кому-то нужно непорочное тело, чтобы потом запятнать его пороком. Однако она не стала слишком долго над этим задумываться, продолжая наносить себе еще больше шрамов. Даже если Господину в Шляпе это не нравилось, зуд никак не отпускал ее. Она считала, что ее возлюбленный способен на терпение и принятие, потому что он несет на своих плечах бремя цивилизации. Однако, вероятно, в этот момент поэт нес на плечах нечто другое: девятнадцатилетнего юношу, все еще не желающего идти самостоятельно, и женщину, которая запрыгнула мужу на плечи с вежливой улыбкой. А еще, разумеется, Господин в Шляпе тащил на закорках свои стихи, от которых его было не оторвать. На фоне пятнадцатой луны Элиот выглядел неуместно – тут следовало бы декламировать «Пусть долгое нас процветанье ждет»[125] или «Даже далеко друг от друга мы разделяем этот миг»[126]. Представление фокусника на Празднике фонарей только началось, и, вероятно, в этом и заключалась причина того, почему любовное письмецо Чжоу Вэй осталось без ответа. Разумеется, на то могли быть и другие причины. Например, послание оказалось слишком тяжелым, и слабый ветерок смог пронести его только до половины пути, прежде чем сдаться. Кроме того, ветерку тоже нужно было спешить домой на праздник, вот он и выбросил листок в реку, когда никого не оказалось поблизости. Любовное послание плыло и плыло вдоль по реке, пока не достигло точки слияния русла и океана. С плеском оно превратилось в камень, и камень вместе с высеченными на нем словами погрузился на дно. И только когда океан высохнет, эти слова, покрытые горькими крупинками соли, смогут рассказать свою ничем не примечательную историю.

Не успел прийти ответ, парочки уже исчезли с набережной, оставив после себя пустую сцену под уличными фонарями. В зрительном зале осталась сидеть только одна Чжоу Вэй, будто надеялась увидеть что-то еще. Что же именно? Нет ничего нового под солнцем[127], да и под луной тоже. В истории Чжоу Вэй любовное послание, безусловно, было ложью от начала и до конца. Но интересно, куда же подевалась его правдивая, настоящая часть? Волшебный город выглядел настоящим, прямо как на открытке: сферическая башня по-прежнему сияла в темноте. Неужели сама история о Волшебном городе – выдумка? Действительно ли Господин в Шляпе здесь? Действительно ли у него есть настоящий дом с живущими в нем настоящими женой и сыном? Как в месте, где все помечено знаком «настоящее», может происходить магия? Чжоу Вэй не знала. Она не была ассистенткой поэта на этом фокусе и потому не могла разглядеть трюк, запрятанный у него в рукаве. Его ассистентами выступали другие, кто, как и она, тоже видели зарождение фальши, но все же, как и она, решили смолчать. За столом с тарелками юаньсяо в честь воссоединения, перед телевизором, по которому транслировали гала-концерт, во время совместных пробуждений по утрам и отходу ко сну по вечерам – молчание выходило с каждым выдохом, постепенно заделывая щели и разрывы между правдой и ложью и тем самым воплощая липкое искусство починки. Магия – это умение держать рот на замке.

Господин в Шляпе тоже был хорошо знаком с молчанием. Оно находилось с другой стороны диалогового окна – между ним и Чжоу Вэй пролегала река, через которую нельзя было перейти. Но молчание не было совсем уж безмолвным: оно тоже говорило, давая ей понять, что сейчас совсем не время подниматься на сцену. Как раз поэтому Чжоу Вэй пришлось понуро ретироваться, унося с собой гремящие пожитки. Однако прежде, чем обратиться в бегство, она решила немного повременить с капитуляцией. Остановившись на полпути, она снова доверила ветру послание, которое, наверное, так же останется без ответа: «Я приехала в С.».

Оно было таким же коротким и тоже начиналось с «я», но на этот раз в нем не было лжи. Каждое слово в нем являлось правдой, и влюбленные парочки на прогулочном кораблике могли это подтвердить. На пятнадцатый день первого лунного месяца, в день Праздника фонарей, на набережной, украшенной разноцветными фонариками, действительно появилась подозрительно ведущая себя женщина. Пресытившись запахом рыбы от речного бриза, она вдруг бесследно исчезла, точно призрак, еще не придумавший план мести.

Призрак женщины с длинными волосами, призрак повесившейся женщины, призрак женщины с ребенком на руках – все они были одеты в белое. Чжоу Вэй тоже была одета в белое, но не в прохудившиеся льняные лохмотья, а в стеганое пальто на птичьем пуху. Но на улице было довольно темно, так что она, пожалуй, могла сойти за настоящее привидение. Скудное воображение повторяло одни и те же образы призраков, однако при виде их зрачки всегда расширялись, из горла вырывался крик ужаса, а по спине скатывался холодный пот. Актрисы, снимающиеся только в фильмах ужасов, или получивший всемирное признание эпизод с вылезанием из колодца – всегда найдется женщина, которая заставит кровь стынуть в жилах. В мире ужасов женщины и дети ценятся больше мужчин. Мужчин там часто настигает жестокая смерть, пусть по большей части и несправедливая. Но никто не захочет видеть справедливую и правдоподобную драму с причинно-следственной взаимосвязью в фильме ужасов. Скучные эпизоды о прошлом и старых делах зрители сами с энтузиазмом вырезают из хронометража простым кликом мышки или легким нажатием на кнопку пульта, оставляя только призрак женщины, который либо носится по воздуху, либо ползает на карачках, либо карабкается по стенке или выпрыгивает из-за двери, будто в розыгрыше. Вот тогда-то у людей и расширяются зрачки, из горла вырывается крик ужаса, а по спине скатывается холодный пот, пока бесстрастная женщина на экране показывает им очертания их страхов, точно в зеркале.

Чжоу Вэй не могла разглядеть очертания Господина в Шляпе, охваченного страхом. Его страх проявился лишь резким, настойчивым и бесконечным телефонным звонком, эхом разносившимся в тихом салоне такси. Чжоу Вэй не отреагировала сразу: фильмы ужасов научили ее, что пауза – лучший способ усилить страх. Она медлила до тех пор, пока водитель не повернулся к ней, чтобы сделать замечание, но, увидев выражение лица девушки, быстро развернулся обратно. «И впрямь призрак!» – вероятно, подумал водитель. Примерно через пять минут ее телефон зазвонил снова. Призрак женщины, то ли сжалившись, то ли окончательно разозлившись, наконец вежливо взял трубку.

– Ты действительно приехала в С.?

По сравнению с ничем не прикрытым беспокойством рингтона голос Господина в Шляпе явно подвергся обработке: отшлифован, отполирован и даже смазан небольшим количеством масла, что наверняка входило в профессиональные приемы иллюзиониста. Только возникал вопрос, такой же, как у ребенка, сидящего в зале и наблюдающего за фокусом: это по-настоящему или нет?

Страх собеседника принес Чжоу Вэй чувство удовлетворения, какое испытала бы ученица, превзойдя своего учителя. Не желая терять это чувство, она, подражая фокуснику, решила подержать интригу:

– Ты разве не хотел, чтобы я приезжала?

– Ха-ха.

Экран смартфона затуманился белым паром, и Чжоу Вэй приложила его к другому уху.

– Ну что же, тогда добро пожаловать! А все-таки, что ты тут делаешь? Каникулы проводишь? С семьей приехала?

– Я одна. Просто приехала, потому что… – Чжоу Вэй повысила голос, точно управляя марионеткой: – Потому что соскучилась по тебе.

На другом конце линии воцарилась тишина: наверняка Господин в Шляпе снова тщательно оттачивал интонацию. И действительно, когда он заговорил снова, голос стал гораздо плотнее, словно его покрыли слоем высокопрочного лака.

– Не валяй дурочку. Скажи правду.

Он словно издалека стиснул расшалившуюся руку Чжоу Вэй, как часто делал раньше, повторяя: «Не валяй дурочку». Он выворачивал ей руки голосом, будто в ролевой игре про полицейского и преступницу, а потому ей пришлось послушно сесть и рассказать правду во всех подробностях. Чжоу Вэй призналась, что, кроме бегства от чересчур яркой луны в ее родном городе, еще одной причиной этой поездки стал шпиль, который она однажды увидела краем глаза по телевизору. Шпиль превратился в канцелярскую кнопку, проколовшую ее окаменевшую за месяц маску. Острие проткнуло и мягкое сиденье на ее стуле, отчего девушка сидела как на иголках. Поэтому и пришлось найти какой-нибудь жалкий предлог, чтобы сбежать поскорее. Она также призналась, что за более чем десять часов, проведенных в вагоне поезда, Господин в Шляпе надвигался на нее гремящими, как колеса по рельсам, шагами, то едва показываясь, то с ноги врываясь в узкий коридор ночи, ведущий в ее сны. Но на вагонной полке было слишком тесно, отчего тесными становились и ее сны, посему поэту приходилось появляться и снова исчезать, внезапно распахивая ржавую дверь сна, а потом так же внезапно испаряясь. Еще она подтвердила, что эти сны едва ли можно было назвать приятными: они представляли собой вязкий мутный продукт брожения, который она до сих пор не могла переварить, и он осел внутри тела, никак не желая выходить наружу. Но, подобно тому же ненасытному обжоре, Чжоу Вэй по-прежнему безостановочно поглощала эти прокисшие сны, пока внутренности не начало обжигать и распирать. Близившееся к закату солнце расплавило ее, превратив в неразличимую субстанцию, разъедая пространство и время, пока духовный желудочный сок жадно взывал к поэту. Проще говоря, ее состояние можно было приблизительно объяснить следующим образом: она скучала по нему. Тоска служила непроницаемой черной мантией, отгораживающей Чжоу Вэй от остального мира, и только Господин в Шляпе знал, как отдернуть эту мантию и освободить девушку.

Однако Господин в Шляпе не собирался ее освобождать: он даже отрицал факт ее заключения под стражу. Ему было достаточно услышать Чжоу Вэй, чтобы одной фразой «скажи правду» определить ее как ложь, как фальшивку. И черная мантия мгновенно рассыпалась, превратившись в стаю надоедливых ворон, улетевших в ночное небо. Откуда вообще взялась эта мантия? Поэт был абсолютно уверен, что не оставлял ей ни лоскутка ткани, которым можно прикрыться. Новое одеяние в два счета слетело с Чжоу Вэй, и тогда ей не осталось иного выбора, кроме как по-настоящему подчиниться преподавателю.

– Да пошутила я, хи-хи. – Со смешком почесывая затылок, она напоминала воровку, которую поймали с поличным, но которая все же пытается отчаянно оправдаться, дополняя свою историю лишними деталями: – Чем же мне в С. заниматься? У тебя ведь нет времени, чтобы со мной встречаться.

Услышав правду, Господин в Шляпе наконец-то остался доволен ею. Сначала он вздохнул с облегчением, а затем, посмеиваясь, великодушно сказал, что время не проблема.

– У нас еще будет время и возможность. Я тебе тут всё покажу. Есть один отель, где я частенько бываю. Оттуда открывается прекрасный вид на реку, тебе точно понравится.

Огромное количество времени инвестировалось в будущее – богатый рудник, ожидавший Чжоу Вэй. Господин в Шляпе возвышал голос вместо руки, указывая ей направление, где было не только время, но и отель, где удастся убить это время, и речной пейзаж, служивший декорацией для времени и отеля. Возможно, оставались и недосказанные детали. Предусмотрительные люксовые отели с неизменной тонкостью проявляют заботу о гостях, а Господин в Шляпе был их частым гостем и хорошо понимал их принципы.

Прямолинейная Чжоу Вэй совсем забыла, что поэт ни словом не обмолвился о тоске, а говорил лишь о красоте лунного света как от полумесяца, так и от полной луны. Он часто повторял мантру: «Красота – это реальность», однако так и не объяснил девушке, что же такое реальность, будто это нечто само собой разумеющееся. Чжоу Вэй раньше не понимала смысла, но стоило ей повесить трубку, как пришло осознание. Реальность заключается в том, что полумесяц и полная луна не могут взойти одновременно: один из них непременно оказывается ненастоящим. Чжоу Вэй следовало уяснить это еще давным-давно, она же с детства слышала историю о двух Цзявэях. Реальность состоит в разделении пространства и времени. Господин в Шляпе самостоятельно выбирал, в какое из них войти, и тогда оно становилось реальным. Но поэта нельзя было упрекнуть в жадности: все же луна сама меняет форму, а потому красота не может сохранять единообразие. Держа в руках обратный билет с оторванным в виде полумесяца корешком, Чжоу Вэй, от которой тоже оторвали кусочек, наконец разобралась в этом вопросе. По пути к южному городу она уже не видела снов и проспала до самой остановки поезда.

– Поезд прибывает на конечную станцию! – прозвучало объявление по громкой связи.

Чжоу Вэй слезла со своей полки, надела обувь, подхватила чемодан и достала смартфон. На экране висело непрочитанное сообщение: «Я тоже соскучился. Жди моего возвращения». И подпись «С.», как в городе С. Недовольная луна опять взошла на ночном небе экрана. Оторванную было тоску вновь признали реальной. Но, выйдя из поезда вслед за Чжоу Вэй и оказавшись под влажным и жарким южным ветром, она тут же окислилась, превратившись в размытое выцветшее пятно.