Первым вынесли торт, усыпанный множеством круглых розовых персиков долголетия, а вслед за ним подали еще один, украшенный девяноста девятью розочками из крема. Новый член семьи, четырехлетняя двоюродная сестричка Цзяцзя, навалилась на угол стола, дожидаясь, когда же первый кусочек под всеобщее ликование опустится перед ней на бумажной тарелке, как на разноцветном облачке, предвещающем счастье. Девочка смотрела на дрожащий кремовый цветок, как на возлюбленного, хотя еще не понимала, что это такое – возлюбленный. Она пока научилась понимать только сладость, взрывающуюся на языковых рецепторах новогодними фейерверками. В эту же минуту младший дядя Чжоу Вэй поджег на улице шутиху; треск и хлопки наполнили гостиную овациями, а на лицах у всех засияли улыбки, которые прощались со старым и встречали новое. Эти улыбки плясали перед глазами Чжоу Вэй, превращаясь в девяносто девять роз из южных широт, примыкающие одна к другой и вторящие влажной и душной атмосфере субтропиков. Чэнь Сянлань была одета в алое ципао, расшитое золотой отделкой. Безукоризненно ровные шея и спина делали ее самым прямым цветком среди прочих, в то время как другие розы явно подустали от череды новогодних ритуалов: ранних подъемов для праздничных визитов, подготовок к ужинам, болтовни за щелканьем тыквенных семечек и игр с детьми.

Как только самый оживленный момент праздника миновал, ее второй дядя, страдавший от поясничного спондилеза, первым встал из-за стола, чтобы притаиться на диване, предварительно отгородившись табличкой «не беспокоить» из табачного дыма. Лица третьей тети и третьего дяди были до смерти бледными, словно они вдвоем подхватили одну и ту же заразную болезнь. Темные тучи сгущались у них над головами, грозясь обрушиться на всю семью первой в новом году бурей. Уже не новенькая новая жена старшего дяди застыла в панцире введенных год назад филлеров и теперь изображала благородную мумифицированную царицу, чья красота успела иссохнуть.

– Вот ведь глупость! Все праздники с постным лицом проходишь, – нахмурившись, упрекнул ее старший дядя, хоть и совсем нестрого, отчего его голос тут же потонул в окружающем шуме.

Его жена, однако, сердито фыркнула и бросила короткий взгляд на лезущего не в свои дела муженька, после чего решила впредь не обращать на него внимания. Ее взгляд был прикован к послушной любимице, малышке Цзяцзя, которая носилась по комнате. Другого послушного любимчика, Цзявэя, давно отправили в заграничную зимнюю школу «Побеги плюща», которую отделяло от настоящей Лиги плюща всего одно слово в названии. Старшая тетя уже не походила на суровую и неприветливую золотую статуэтку Будды. Перед началом застолья она, приобняв бабушку, решила позвонить по видеосвязи двоюродной сестрице Чжоу Вэй, которая в прошлом году вышла замуж и переехала в далекий регион к мужу. Телефон передавали вокруг стола, точно в детской игре, и вот спустя три минуты он уже оказался перед лицом Чжоу Вэй. Старшая сестрица, как водится, поздравила ее с Новым годом, и после нескольких пожеланий камера смартфона, как по сценарию, опустилась вниз. Обращаясь к своему животу, сестрица одновременно указала пальцем на Чжоу Вэй:

– Это твоя младшая двоюродная тетя!

Сзади с улыбкой в разговор вклинилась старшая тетя:

– Да уж, младшенькая тетушка, в следующем году в нашей семье будет пополнение.

Старший дядя тоже присоединился к ним. Его лицо сияло от радости, словно праздничный красный фонарь. Он похлопал по плечам сидящих кучкой племянников:

– Цзянин вот-вот станет мамой, а вы, сорванцы, уже совсем взрослые.

Его мимолетный взгляд скользнул по всем им троим, и он со смехом переместил кисточки на их выпускных шапочках в нужную сторону[112].

«Взрослые» Цзяхэ и Цзялэ и вправду больше не носились по комнате. Они смирно сидели за обеденным столом, как пара хороших братьев. Большой стеклянный стакан с апельсиновым соком Цзяхэ заменили на рюмку байцзю высотой с большой палец. Первая попытка выпить в двадцать лет уже после первого глотка закончилась кашлем и раскрасневшимся лицом. Теперь же Цзяхэ подмигнул Чжоу Вэй, разбив маску, которую носил бо́льшую часть дня. Все-таки в пятнадцать лет он вместе с Цзялэ и Чжоу Вэй воровал байцзю из бара второго дяди.

– Довольно убедительно, ага-ага, – быстро прошептал на ухо Чжоу Вэй ухмыляющийся Цзялэ. Прежде чем кузина успела ответить ему таким же «ага», Цзялэ вновь повернулся к ней, на этот раз окончательно переключив внимание на нее: – Хорошо ты устроилась, наслаждаешься университетской жизнью. А я вот один-одинешенек в выпускном классе мучаюсь, мозги уже кипят.

Он напряг свои подвижные, как у любого юноши, мимические мышцы, чтобы разыграть перед ней пантомиму, как у него закипает котелок. Воспользовавшись моментом, Чжоу Вэй наконец-то выплюнула два «ага», давно застрявшие у нее в горле, на стол. Но ей было невдомек, что по иронии судьбы они же и стали ответом его следующее предложение братца:

– А он действительно умеет пить. – Цзялэ указал острием палочек в сторону мужчины на другом конце стола, который в данный момент пил за чье-то здоровье, а потом этими же палочками Цзялэ ткнул в Чжоу Вэй, которая увлеченно ковыряла крабовую клешню.

– Кто?

– Твой новый папа.

Два слова, «новый папа», упали ей в тарелку, громко звякнув, словно новехонькая начищенная монетка, сверкающая ослепительным праздничным блеском. В новогодние пельмени принято класть монеты, но бабушка, опасаясь, как бы прожорливые дети не подавились, заменила их финиками. Однако Чжоу Вэй однозначно проглотила монетку, которая хрустнула у нее на зубах, рассеяв во рту металлический привкус. Это был красный конверт[113], который украдкой пожаловала ей на Новый год Чэнь Сянлань. Все началось еще с утра.

– Дядя Чжун заедет за нами, переодевайся, скорее! – Стоя перед зеркалом, Чэнь Сянлань осмотрелась вокруг, потом оглядела себя, попутно поправляя волосы на затылке Чжоу Вэй: – Не забудь поздороваться с ним при встрече, не забывай о приличиях. – Вместе со словами «дядя Чжун» появился пухлый ухмыляющийся красный конверт. – Дядя Чжун по-прежнему очень великодушен к тебе.

В машине шелест губ, долетающий до ушей Чжоу Вэй, в то же мгновение уносился за окно ледяным зимним ветром. Девушка делала вид, что не слышит смеха Чэнь Сянлань, раздававшегося через каждые несколько минут, и не видит пару глаз, что изредка встречались с ней в зеркале заднего вида; делала вид, что костюм и ципао – это всего-навсего слишком праздничные наряды; делала вид, что семейный ужин – просто сборище людей, сидящих вокруг стола и набивающих себе желудки. Но «новый папа» все равно без предупреждения вторгся в ее тарелку, издав звук, который слышала только она.

«Новый папа» осушил уже три рюмки подряд. Сидевшая справа от него Чэнь Сянлань подмигнула, похлопав его по плечу:

– Поменьше пей, побереги себя.

– Так ты уже обо мне волнуешься?

После этих слов дяди Чжуна, уже успевшего поднять чарку в очередном тосте, вокруг раздались смех и рукоплескание. Каждый хлопок словно прилетал по лицу Чжоу Вэй, отчего на щеках заалел румянец легкого опьянения. Хохот раздавался со всех сторон, все наперебой рвались присоединиться к веселью. Чжоу Вэй протиснулась к выходу в зазор между смешками, никем не замеченная. Один лишь шлейф бессмысленного смеха потянулся за ней через гостиную до самой входной двери, где она неожиданно угодила в засаду армады башмаков. Чжоу Вэй опознала пару черных крейсеров: она уже разгадала тайну их ночных рейдов. И теперь эти корабли опять стояли в коридоре, завербованные и несущие знамя «Чэнь». Отчасти непреднамеренно девушка пнула один из крейсеров, пока перешагивала через них. Корпус судна накренился, после чего оно перевернулось возле рифа – шкафчика для обуви. Чувствуя угрызения совести, виновница происшествия поспешно запрыгнула в пару своих простеньких белых лодок у двери, решив скрыться с места преступления.

Однако никто ее не преследовал. Пустынная улица превратилась в отрезок выброшенной кишки, безжизненно лежащий в нарастающем холоде ночи, высыхая и затвердевая. Извивающиеся ввысь, будто капилляры, обугленные ветви деревьев выглядели жутко. Одетая в черный балахон и черную шапку Чжоу Вэй с почерневшим лицом была тем самым потемневшим пораженным участком, который не удалось полностью соскоблить ножом. Во всех окнах зажглись теплые оранжевые огоньки, и здания одно за другим преобразились в космические корабли, выстроившиеся в очередь, чтобы ровно в полночь взмыть ввысь и отправиться к новым планетам. Затем доселе тихое ночное небо наконец не выдержало и разразилось золотым фейерверком. До полуночи оставалось меньше получаса, и за первым фейерверком последовала целая колонна его боевых товарищей. Впереди бодро промаршировал отряд хризантем, чей боевой дух и величественное сияние возвестили первое звучное благословение к Новому году. Затем появились шумные и радостные вращающиеся венки. Облаченные в разноцветные облака, они грациозно поворачивались к людям, а их кружащийся танец символизировал жизнь, полную ярких событий и ее стремительное движение вперед. Сразу за ними виднелись кокосовые пальмы и водопады с южным колоритом – их выходящие за рамки стандартов формы олицетворяли дух открытий и новаторства… Фейерверков становилось все больше, они вразнобой выбивались из стройного парада, превращая его в безудержный карнавал. Даже телефон в левом кармане не смог удержаться от того, чтобы не начать бешено выплясывать неуклюжую самбу. Длинная вереница поздравлений, отбивая чечетку, двинулась на Чжоу Вэй.

От мобильного оператора: «Уважаемый клиент! Наступает Новый год, и в этот праздничный день…»

От банка: «Звуки салюта наполнены новогодней радостью, а вино в бокалах порождает купаж со сладкими моментами жизни…»

От подруги, с которой она не общалась пять лет: «Новый год вот-вот наступит! Думала, что тебе подарить, да многого не придумала, а потому вот тебе пять моих подарков: Счастья! Здоровья! Богатства! Удачи! Благополучия! С Новым годом!»

Телефон непрерывно рвало еще три или четыре минуты, сопровождаемые его конвульсиями. И вот когда Чжоу Вэй подумала, что гаджет больше не выдержит и умрет у нее в руках, он в конце концов затих. Продираясь через буйно разросшиеся сорняки добрых пожеланий, Чжоу Вэй пыталась отыскать хоть что-то полезное. Се Ижань, разумеется, не осталась в стороне: «Что делаешь? Пригоняй завтра в караоке. Познакомлю тебя с моим новым парнем».

Соседка по комнате, та, что носила очки, тоже прислала сообщение, пожелав Чжоу Вэй «совершить огромный прогресс в Новом году». Лаконичное поздравление от Сяо Юя затерялось между грохотом салютов в семейном чате и праздничными ликованием в университетской беседе: «С Новым годом!» А спустя пять минут он снова осторожно написал ей: «Ты вернулась?»

От Господина в Шляпе, по обыкновению, не было ни слуху ни духу. С того дня, как ее поезд тронулся в сторону дома, он вместе с южным городом у моря скрылся под водой за спиной Чжоу Вэй.

Справедливости ради он немного посвятил ее в свои планы на новогодние праздники:

– Поеду в Шанхай повидать детей.

Чжоу Вэй не успела перехватить нить разговора: ее правая рука была занята тем, что отрывала заусенец с указательного пальца на левой руке.

– Давай пока поставим на паузу наше общение. Тебе тоже следует провести время с семьей.

Эти слова Господина в Шляпе вырвали заусенец из кожи, оставив на его месте конусообразную рану, из которой тут же выступила кровь. Повторяющееся продолжительное навязчивое желание отрывать омертвевшую кожу и грызть ногти теперь признано психическим заболеванием. С одной стороны, такое отношение заставляет воспринимать подобные незначительные пакости более серьезно, с другой же стороны, делает словосочетание «психическое заболевание» более безобидным. В конце концов, такая разновидность легкого самоповреждения привлекает мало внимания окружающих по сравнению с манией, галлюцинациями, вспышками гнева, раздвоением личности или бредом. Его даже можно расценить как своеобразную игру с собственными пальцами, как развлечение грызуна на досуге. Чжоу Вэй и сама не знала, с каких пор пристрастилась к этой дурной привычке, но приход холодов лишь усугубил ее проявления. Десять пальцев стали для девушки лучшими товарищами по играм. Каждый раз, когда она оставалась наедине с Господином в Шляпе и между ними повисало молчание, пальцы выскакивали из карманов или показывались из-за бедер, спасая хозяйку от удушья и тревоги. Они обладали неубиваемым духом самопожертвования. Каждый содранный слой чудесным образом со временем отрастал снова, и цикл повторялся до бесконечности. Пальцы с безусловной любовью потакали всем причудливым порывам Чжоу Вэй, так же как она потакала Господину в Шляпе, когда он снова и снова срывал с нее одежду, после чего она механически возвращала вещи на прежнее место, оставляя разве что пару незначительных складок. Все выглядело почти идеальным. По мнению Чжоу Вэй, такая почти слепая механическая великодушная или же бесстыдная способность к самоисцелению была величайшим изобретением Творца – инстинктом выживания, который даже не задавался вопросом о самой цели выживания.

Согласно этой логике, ей давно следовало бы встретить нового папу с улыбкой. Старый папа умер со старым годом, а новый папа пришел к ним в канун Нового года, словно им проводили семейную терапию по переливанию крови. У процедуры имелась вполне веская причина: Чэнь Сянлань было непросто одной все эти годы. Но на этот раз способность Чжоу Вэй к самоисцелению решила повалять дурака. В новогоднюю ночь, которая предполагалась полной радости от совместной встречи, тело оставалось воспаленным, опухшим, гноящимся и кровоточащим. Вплоть до того, что Чжоу Вэй пришлось покинуть теплое помещение и выбежать на улицу, где температура опустилась ниже нуля, чтобы предотвратить ускоренное размножение бактерий. Ей требовалось, требовалось, чтобы ветер обдал ее холодом и чтобы она вытащила саму себя из котла с семейной кашей из разных круп, что варилась на медленном огне весь день напролет. Ей нужно было найти иной выход, прежде чем у нее отнимут весь кислород десять с лишним постоянно открывающихся и закрывающихся ртов. Выход представлялся длинной гремучей змеей, которая давно поджидала ее в засаде у самого истока ночи, размахивая черным обледенелым хвостом. Змея высовывала красный язык, порождая ощущение опасной неотложности. Мимо, словно белый призрак, промчалась ревущая машина скорой помощи. Оказалось, что Новый год – это не только хорошие события, и уж точно не только бесконечный смех и красивые речи. Это еще и блуждающие повсюду призраки умерших, беглые неблагодарные дочери, а также пожары, взрывы, убийства наряду с грязными пеленками и материнскими слезами.

Взять хотя бы первый входящий звонок, который Чжоу Вэй получила в новом году:

– Ты куда подевалась?

– Да погулять просто вышла.

– Ты с ума сошла, глубокой ночью разгуливать? Вся семья собралась, а ты решила комедию поломать? Ведешь себя, как избалованная принцесса! Тебе уже с утра всё не то! Для кого рожу кислую корчишь? Знаю, ты на меня сердишься, обиделась на меня, но вот что я тебе скажу: за долгие годы я искупила свой долг сполна! Раз уж на то пошло, то это ты мне порядочно задолжала! Я стольким пожертвовала, ночами не спала, чтобы тебя на ноги поставить. Я тебя в детстве на уколы на спине таскала, у меня тогда поясница отваливалась, и никто мне не помогал. Разве легко мне было? Я кормила тебя до тех пор, пока ты не стала студенткой, и вот так ты мне отплатила? Знала бы, спустила бы тебя сразу в унитаз! Ты бессовестная! Возвращайся немедленно или же вообще больше никогда не возвращайся!..

Бип…

Увы, но слова «сейчас вернусь», застрявшие у девушки в горле, так и не успели вырваться оттуда вплоть до последней секунды. Они ощущались рыбьей костью, застрявшей где-то на полпути к кишкам, отчего Чжоу Вэй затошнило. К этому добавились недопереваренная тушеная свинина и пельмени с начинкой из квашеных овощей, и ее действительно вырвало. Опиравшаяся на милосердный ствол дерева на обочине, Чжоу Вэй сильно смахивала на пьяницу, которая не в силах отыскать дорогу домой среди ночи. В теле пьяницы мечется неугомонный алкоголь, но вот в ее теле, вероятно, металось нечто иное, гораздо более сложное и яростное. Оно смогло дать отпор прожигающему желудочному соку и вырвалось наружу через горло. Теперь же содержимое представляло собой липкую массу неопределенного цвета, повисшую на ярко-зеленых, даже в разгар зимы, сорняках у края дороги, которые вовсе не заслуживали такой незавидной участи.

Изрыгнув из себя извилистые внутренности и вновь наполнившись благостным ветерком подступающей весны, который еще не успел прогреться новогодней ночью, терзаемая совестью беглянка Чжоу Вэй, пошатываясь, погребла на двух белых потрепанных лодках обратно в сторону жилого комплекса Дунхуюань – к новой квартире старшей тети площадью почти двести квадратных метров и месту проведения семейного ужина. Деревья у подъезда, отбрасывавшие зловещие тени, приняли облик негодяев, что приманивали ее к себе, а два несчастных уличных фонаря, несших караул у дороги, перемигивались во тьме, словно подражая ручным фонарикам обходчиков. Одно сошедшее с ума окно выбросило в ночное небо бутылку из-под спиртного, и она со звоном разбилась. Это вспугнуло бродячую кошку, которая выскочила из укрытия, прорвав узкую остроконечную трещину в тишине. Но затем тишина вернулась и будто спрессовалась в только что выкованную железную плиту, которая медленно приблизилась сзади и расплющила Чжоу Вэй в тонкий лист, проскользнувший в приоткрытую золотисто-желтую дверь на пятом этаже.

Стоило только ей войти, как на нее в проходе набросилась с вопросами жена ее младшего дяди:

– Сяо Вэй, ты вернулась? Твоя мама целую вечность тебя искала, почему же ты ушла, не сказав ни слова? – Тетя уже надела пальто и заново повязала на шею красный шарф. – Мы пойдем, а вы завтра приходите к нам на обед.

Потом появилась вторая тетя с ее лучезарной улыбкой в окружении двух бравых молодцов, которые уже совсем не были похожи на наивных малышей с новогодних лубочных картинок. Худощавый второй дядя в пепельно-сером пиджаке плелся за ними, напоминая почти догоревшую палочку благовоний. Сияющий от удовольствия старший дядя с раскрасневшимся лицом и полным животом чудесного вина, как обычно, похлопал Чжоу Вэй по плечу, но ничего ей не сказал. Наверняка он уже лыка не вязал от выпитого. Его супруга, по-видимому, уже давно ушла, потому что малышку Цзяцзя укладывали спать до девяти вечера. Родственники покидали квартиру одни за другими, пока в прихожей не осталась одинокая Чжоу Вэй, и она нерешительно побрела на своих двоих в сторону гостиной, понуро покачиваясь. По плазменному телевизору на стене только начали крутить повтор прошлогоднего праздничного шоу, где неистово отплясывала группа людей в зеленых флуоресцентных костюмах растений, – безумная картина, будто ставшая порождением горячечного бреда. Девушку бросало то в жар, то в холод. Доселе переполненная гостиная теперь напоминала разодранный пластиковый пакет, набитый ореховой скорлупой, грязными тарелками, рваными фантиками от конфет, нетронутыми завитушками саньцзы[114], рисовыми крекерами и арахисовыми батончиками. По старости они уже превратились в чисто символические праздничные украшения, которые следовало бы убрать куда подальше по окончании торжества. Ее новый папа, которого пока не успели убрать куда подальше, дремал, откинувшись на спинку огромного кожаного дивана и запрокинув голову. С кухни доносились звуки капающей воды и приглушенные голоса.

Ухо шпионки прижалось к дверной раме, и она принялась подслушивать.

– Вот это еще вполне себе, уберу в холодильник, – послышался голос третьей тети и звук открывающейся дверцы холодильника.

– И это туда же, никто даже не притронулся, – подхватила Чэнь Сянлань. – Сейчас уже никто, как раньше, не ест. Гляньте-ка, целая рулька. Вот в детстве старший братец мог в одно лицо две такие слупить!

По кухне пронесся ветерок смеха.

– А сейчас у него и гипертония, и гиперлипидемия в придачу. Как же он может такое есть?

Чжоу Вэй моментально смогла нарисовать выражение лица старшей тети у себя в голове.

– Но ведь он же так и пьет?

– Он почти всю жизнь пьет, как он, по-твоему, должен взять и бросить? Да и к тому же мужики – они когда счастливы, то завсегда не прочь пропустить пару рюмашек. Хотя я так и не возьму в толк, чего же хорошего в выпивке. – Возможно, третья тетя имела в виду своего мужа, который тоже был жадным до чарки. В голосе у нее слышались нотки обиды и упрека. – А братец Чжун-то тоже сегодня порядочно выпил, верно?

– Порядочно! Так набрался, что даже на диване заснул. Но в обычной жизни он пьет куда меньше. – Стоило только упомянуть нового папу, как Чэнь Сянлань было уже не остановить. – Он даже с гостями не пьет, что и к лучшему. Сегодня, поди, ему тоже радостно было: первый раз с нами Новый год встретил. Да чего ж ему не радоваться? У него же теперь целых два повода!

– Еще бы! Ну а те, первые, с ним связь поддерживают?

– Видятся с ним несколько раз в год от силы.

– Значит, теперь он вообще на седьмом небе от счастья, верно?

– Ага, до того счастлив, что целыми днями вокруг меня хлопочет, больше моего переживает.

В воздухе вновь повеяло ветерком смеха. Вот только на этот раз он принес с собой ивовые пушинки, что забились в уши и глаза Чжоу Вэй и облепили барабанную перепонку, превратив ее в узорчатое стекло, сквозь которое невозможно было толком ничего разглядеть. Чжоу Вэй ничего не оставалось, кроме как толкнуть притворно прикрытую стеклянную дверь и войти.

Первым ее встретил вовсе не шквал ругани, а острый, как лезвие, взгляд, который Чэнь Сянлань затачивала весь вечер. Метнув его в дочку, она отшвырнула в сторону наполовину размотанный рулон пищевой пленки и в три шага, а то и в один, оказалась рядом с девушкой. Не успела Чжоу Вэй опомниться, как ей прилетела в лицо оплеуха. Третья тетя вскрикнула от неожиданности, словно кто-то наступил ей на хвост, и подскочила на месте:

– Ты что творишь?!

Вовремя среагировавшие сестры успели перехватить руку Чэнь Сянлань, которую та уже занесла для нового удара:

– Будет с тебя! Зачем драться? Сяо Вэй уже взрослая, неужели нельзя с ней просто поговорить по душам?

– Верно!

Сестрицы поделили обязанности: одна схватила непочтительную дочь, а другая держала разгневанную мать. Та запротестовала первой:

– Хотя бы кто-нибудь своевольничал больше нее? Есть хоть один ребенок в нашей семье настолько строптивый? Цзялэ хоть и младше тебя, да ума у него побольше!

Непочтительная дочь хотела было дать отпор, но тут же была перехвачена третьей тетей:

– Не расстраивай маму. Пойдем-ка в гостиную на минутку, пусть тетя поговорит с Чэнь Сянлань.

Вот так Чжоу Вэй то ли вытолкали, то ли вытащили из кухни, а потом и из гостиной. Не похожая на саму себя третья тетя затащила ее с собой на балкон, оставив нового папу спать на диване с безмятежной улыбкой.

– Тут такое дело… – Повисло почти минутное молчание, после которого третья тетя наконец вздохнула. Она потратила немало усилий, мучительно медленно выбирая подходящее оружие из словесного арсенала. – Есть кое-что, о чем твоей маме неловко тебе говорить. Она не собиралась ничего от тебя скрывать, просто кто же вообще знал, что так все обернется…

Оказалось, что она выбрала тупой нож. Каменное лезвие планомерно распиливало натянутые нервы Чжоу Вэй.

– Никто такого не ожидал… – Тетя устремила на девушку взгляд, но потом снова отвела его, словно неопытный убийца, который колеблется, прежде чем опустить нож, но, сжав зубы и собравшись с духом, все же вонзает его. – Пару недель назад твоя мама узнала, что у нее будет…

После слова «будет» шла длинная горизонтальная черта. Третья тетя отложила кисть, позволив Чжоу Вэй поломать голову над тем, что же должно быть на месте пропуска. По идее все началось с Бога: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет»[115]. И раз уж будет свет, то да будет и тьма. Да будет черная ночь и да будет белый день, и да будут они сменять друг друга. Да будут фотосинтез, микрофлора и делящиеся клетки. Да будет зарождение жизни в море. Но могут найтись и другие версии: например, инопланетный метеорит, богиня, любившая поразвлечься с комьями глины, а то и вовсе куда более загадочное «ничто». Ответ выходил за рамки A, B, C и D, его варианты превышали все двадцать шесть букв английского алфавита. Тогда же раздался голос, больше не желающий молчать. Он же и дал совет:

– Не нужно все усложнять.

Пройдя через бесконечную череду призрачных пробоин в словах, можно увидеть, что за ними скрываются простые арифметические действия: сложение, вычитание, умножение и деление. Или даже умножения и деления может не быть, а будут только сложение и вычитание – сама основа вычисления. Один ласковый и добрый мужчина плюс одна одинокая женщина – после несложных расчетов получается всего несколько вариантов: любовь, брак и один новехонький ребеночек. Первые два результата уже имелись, оставалось только заполучить последний, и дело с концом. Ребенок пока еще находился в состоянии эмбриона, у него разве что были зачатки конечностей, а сердцебиение оставалось настолько слабым, что даже по лестнице следовало ходить с осторожностью. И конечно, ему требовалось душевное спокойствие. Именно поэтому тетя изо всех сил потащила племянницу из кухни на промерзший балкон – самое просторное и безопасное место. А ветер позаботился о том, чтобы развеять все тайны.

– У нее пока первый триместр. Ей нельзя нервничать.

Возможно, прошло больше трех месяцев с зачатия, но это было трудно определить по животу. Обычно фигуру Чэнь Сянлань скрывал свободный свитер крупной вязки, что уж говорить об удлиненном пуховике до колен. Закутанная с ног до головы, она сама больше походила на спеленатого младенца, чем на беременную женщину. Однако некоторые признаки отчаянно пытались привлечь внимание Чжоу Вэй. Например, то, что свято верившая в пользу ранних подъемов мать вдруг стала необычно сонливой. Это позволило Чжоу Вэй насладиться редко выпадающими на ее долю спокойными праздничными выходными: больше не было никакого живого будильника, начинавшего трезвонить в восемь утра, как не было и внезапно обрушивающегося на нее дождя из вешалок для одежды. Или взять, например, ту пару приступов рвоты на кухне: Чэнь Сянлань объяснила их проблемами с желудком. А еще был момент, когда новый папа приехал к ним в гости и притащил с собой консервированные ласточкины гнезда, морские огурцы, по форме похожие на червяков, и всевозможные витамины, на которых красовалось по каждой из букв латинского алфавита. Тогда Чжоу Вэй посчитала, что это попросту практичное и заботливое проявление любви от мужчины среднего возраста: «Если любишь ее, то дашь ей все самое лучшее». Но в эту секунду фрагменты воспоминаний начали автоматически складываться воедино в голове девушки, постепенно соединяясь во все более четкую картину того, как Гуаньинь дарит матери сына. Два электрических фонарика на балконе, висевших перед глазами, идеально дополняли обстановку. На самом деле, будь она хоть чуточку внимательнее, указанные детали не могли бы так легко от нее ускользнуть, но Чжоу Вэй словно нарочно игнорировала их, позволяя приметам беспечно сменяться у нее под самым носом. Они не вызывали у нее ни малейших подозрений, потому что она и не хотела ничего подозревать. Все зимние каникулы Чжоу Вэй была поглощена популярной дворцовой драмой, разыгравшейся на телеэкране. Она либо валялась в кровати, либо лежала ничком на диване, путешествуя во времени, либо спала, накрывшись одеялом с головой, пока Чэнь Сянлань, потеряв всякое терпение, через запертую дверь не заставляла дочь вылезать из постели, прежде чем солнце полностью скроется за горизонтом. Но даже тогда Чжоу Вэй снова брала полпакета чипсов или вазочку с сухофруктами и ныряла в стабильный и верный ей любовный треугольник между ней, диваном и телевизором. Она с невиданным энтузиазмом погружалась в интриги между женскими персонажами, многократно смакуя и анализируя скрытые смыслы каждой строчки диалогов. Чжоу Вэй изучала серебряные иглы, шпильки для волос, мускус, иерархию двусложных придворных титулов, а также их пространные толкования в интернете. Это буквально высасывало из нее всю энергию, не оставляя сил и времени на происходящее вокруг. Как будто она сознательно отложила в сторону то, как новый папа оживленно обсуждает с Чэнь Сянлань переезд в свежекупленную квартиру в следующем году, как бывшие одноклассники круглые сутки закидывают чат дурацкими сообщениями и как номер Господина в Шляпе в ее телефоне по-прежнему не дает о себе знать. Она намеренно пряталась в складках длинных юбок исторических персонажей, пока добрая третья тетя не вытащила девушку оттуда, затолкав на продуваемую всеми ветрами неизменно роскошную террасу. Мраморный пол тут был выложен в виде извилистой гравийной тропинки, точно в саду. Развешанные по стенам горшки с хлорофитумом и полувульгарная, полуизысканная декоративная живопись создавали некое ощущение дешевой театральщины. Дворцовая люстра отбрасывала теплый желтый свет на их лица, подгоняя развитие сюжета.

К сожалению, драматических поворотов в нем больше не предполагалось. Оставался один только длинный монолог третьей тети, который она принялась спокойно декламировать:

– Собственно, в ее-то возрасте идея уже сомнительная, но ты же знаешь, что бывшая жена дяди Чжуна еще давно отсудила себе детей, так что на этого ребенка он возлагает большие надежды. В общем, поэтому твоя мама, еще раз тщательно обмозговав положение, решила его оставить. Ты вот уехала учиться в другой город, потом, может, там карьеру построишь, а со временем замуж выйдешь и у тебя появится собственная семья. Твоя мама теперь строит семью с ним, и если у них появится ребенок, это станет для нее хоть каким-то утешением…

Возможно, третья тетя говорила что-то еще, но звуки ее голоса, как и ее саму, постепенно поглотила ночная мгла. Волны ночи приняли форму зазубренных листьев, отливавших чем-то средним между темно-синим и чернильно-черным. Они наслаивались друг на друга, вскипали, бурлили, накатываясь на квартиру, а потом затянули в свою утробу не успевшую вовремя уйти беременную мать, сонного отца, старшую тетю с ее золотым буддой, набор мебели из красного дерева и успевшие подзаветриться объедки. Это был мифический обжора-Таоте[116], который ненасытно поглощал все на своем пути, позволяя несовершенствам раствориться в густом желудочном соке ночи, растворяя оболочки, структуры и ткани, превращая проглоченное в вязкую серо-черную эссенцию сна.

Чэнь Сянлань постоянно твердила, что дочь забыла, как та на собственной спине таскала ее в детстве на уколы. Однако Чжоу Вэй помнила. Это был изувеченный отрывок без начала и конца, подвешенный в беспорядочном реестре воспоминаний, который наотрез отказывался оттуда вываливаться. Он представлял собой картинку: исхудавшая женщина тащит на спине ребенка, закутанного в подобие шарика из ваты; она быстрым шагом следует по зимней улице, напоминающей лоскут серой ткани; облако белого пара от дыхания ребенка стелется по темным зарослям волос женщины, окутывая их густым туманом. Вся цветовая гамма была выдержана в традиции Тарковского, а концовка таила в себе саспенс в духе Хичкока: по больничному коридору, выкрашенному в темно-зеленый цвет, внезапно проносился протяжный детский крик, который потом сменялся рыданиями. Но этот фрагмент был иссечен скальпелем времени из белого вещества лобной доли и больше не мог подкидывать доступных для ностальгии и переосмысления переживаний. Он спокойно висел в реестре памяти на колышке, и его с легкостью снимали оттуда только во время очной ставки, когда в нем нуждалась сторона обвинения. Сейчас же Чжоу Вэй молилась за свою нерожденную сестру или брата, а то и за обоих. Она молилась за здоровье ребенка, за его благополучие, за то, чтобы в реестр его воспоминаний не добавилось такого же серого пятна, как у нее. К сожалению, все изначально предполагали, что Чжоу Вэй будет настроена враждебно по отношению к этому непредвиденному ребенку, а потому добрую половину новогодних каникул о нем не заговаривали. Но реальность оказалась совершенно иной: Чжоу Вэй почти сразу же захотелось поприветствовать новую жизнь. И пусть ей никто не верил, она действительно этого хотела.

Уже под конец Чжоу Вэй услышала слова тети:

– Ты должна радоваться, что твоя мама нашла счастье.

Нашла, ага. Точно старый носок, затерявшийся под кроватью. За последние несколько лет Чэнь Сянлань перевернула весь дом вверх дном, рыская по углам и поднимая клубы пыли давно минувших дней. От них першило в горле, свербело в носу, а на глазах выступали слезы. Девушку душило чувство обиды, а взгляд застилала пелена. Хитрый старый носок: он использовал свою вечно недостающую пару в качестве приманки. Левое предсердие сообщается с правым желудочком, и в момент их воссоединения сердце вдруг отращивает ноги и начинает отплясывать чечетку счастья. Однако на самом деле Чжоу Вэй совершенно не понимала, что же такое счастье. Оно было чересчур загадочным. Загадочным, как божество, обладающее магией воскрешения. Засушенная орхидея, зажатая между страницами книги, волшебным образом превратилась в цветущую розу на новогоднем столе, даже не дожидаясь прихода весны. Но дочь искренне желала Чэнь Сянлань счастья, если счастье и было тем самым старым носком, который мама искала. Чжоу Вэй надеялась, что счастье будет подобно могиле, в которой можно будет раз и навсегда упрятать Чэнь Сянлань, отгородив ее от иных возможностей и случайностей. Но слово «счастье» исчезло, едва слетев с языка, поскольку его нельзя было произносить. Или, возможно, они с матерью уже сказали друг другу слишком много слов, противоречивших счастью, так что их языки приняли форму этих слов и больше не могли говорить ничего другого. Именно в этом, скорее всего, и заключалось так называемое проклятье. Мальчик кричал: «Волки! Волки!», и волки больше не уходили. От сказанной много раз лжи не вырастал длинный нос: сказанная много раз ложь становилась ложью во плоти.

* * *

На протяжении нескольких дней Чжоу Вэй старалась сохранять спокойствие и по максимуму избегать прямого контакта с Чэнь Сянлань, потому что присутствие последней всегда вселяло в нее ощущение, будто в квартире есть еще и некто третий, особенно когда взгляд девушки случайно падал на мамин живот. Хотя ребенок еще не умел говорить, Чжоу Вэй все равно чувствовала себя неловко, находясь в одном помещении с незнакомцем. Чэнь Сянлань, напротив, отбросила прежнюю осторожность. Когда все прояснилось, она принялась открыто предаваться варке бульонов и каш – как раз для ребенка, у которого пока не сформировался рот. Ребенок ее стараний не оценил, и Чэнь Сянлань приходилось корчиться перед унитазом после еды. Кровать стала ее вторым спутником, в то время как первый спутник взял на себя ремонтные работы в новом доме: облицовку кафелем, покраску, проводку электричества и воды, изготовление мебели на заказ – этапы процесса были такими же утомительными, как при подготовке к высадке на Луну.

Конечно же, на Луну. На золотую пятнадцатую луну[117]. Даже несмотря на неполные двадцать девять дней, люди готовы простить ей их ради одного совершенного дня и продолжить на него уповать. То была бесконечная игра в ожидание, но Чжоу Вэй больше не хотела ждать. Новый год сменялся Праздником фонарей. Дым от больших сборищ вот-вот должен был рассеяться, а маленькие сборища оборачивались в клейкую неразрывную рисовую кашицу. В один из дней беременной Чэнь Сянлань вдруг взбрела в голову идея после ужина пойти и сделать семейное фото. Внезапная перспектива явно застала всех врасплох. Новый папа прочистил горло и тактично предложил:

– Может быть, нам стоит подождать, пока малыш родится? Не слишком ли рано сейчас фотографироваться?

Чжоу Вэй ничего не сказала: она была сосредоточена на методичном поедании мандаринов. Золотые сахара трансформировались в золотые жиры, превращая ее в золотую толстушку. Когда уже даже красный не может выразить радость, остается полагаться только на ослепительный золотой цвет. Чэнь Сянлань нужна была эта радость и не нужны были горести. Она хотела ожерелье из чистого золота, серьги из чистого золота, мужа из чистого золота и жизнь из чистого золота. Что же касалось дочери, которая оказалась недостаточно золотой, той следовало самой отыскать способ на время покрыться позолотой, чтобы спрятать тело, успевшее окислиться и почернеть за долгие годы. Новый папа был жителем далекого острова, лишь недавно сошедшим на берег Чэнь Сянлань, и еще не понимал, что прилив на то и прилив: слишком долго подавляемый палящим солнцем, он тут же стремится нанести ответный удар, едва всходит луна. Но когда Чэнь Сянлань произнесла слова «семейное фото», это семейное фото уже висело на стене в их квартире.

Вот только новый портрет складывался не из одного, а из двух снимков. Двух из нескольких десятков, отобранных по улыбкам, глазам, складкам одежды, волосам, соотношению света и тени, красного и черного… Критерии отбора стремительно сменяли друг друга под курсором мыши фотографа. Звонким щелчком целая серия неудавшихся кадров была безвозвратно отправлена в корзину. Все произошло слишком быстро, чтобы успеть превратить улыбки на лицах в слезы. Грусть была неподходящей эмоцией для такого момента. Чжоу Вэй улыбалась на всех фотографиях, за исключением тех, где ее не было. Странный отборочный турнир, отнявший столько времени и сил, не смог определить победителя и закончился ничьей. По левую сторону от ничьей стояли Чэнь Сянлань, Чжоу Вэй и новый папа, образуя кривой треугольник. Справа же расположились Чэнь Сянлань и новый папа: она сидела, а он стоял. Баланс весов колебался в руках Чэнь Сянлань, когда она то поднимала их фигуры, то опускала обратно. Казалось, будто она очень дорожит изображениями, когда она вновь и вновь пробегала по ним взглядом, а после прикасалась пальцами. Однако создавалось ощущение, словно она недовольна. И была недовольна с самого начала.

– У меня тут улыбка не натянутая? Наряд с прошлого года – он мне не тесен? Надо было надевать то, что покупала в этом году. А талия у меня не слишком расплылась? Похоже, я слишком глубоко вдохнула.

На все вопросы новоиспеченной супруги, требовавшие однозначного ответа «да» или «нет», новый папа неизменно отвечал «нет». Игра в перебрасывание мячом, в которой Чжоу Вэй не принимала никакого участия, уже прочно засела в мышечной памяти молодоженов.

– А кроме того, если даже ты немного в боках раздалась, так это нормально. Все-таки сейчас внутри живет наш любимый сыночек.

Подача с неожиданной траекторией застала Чэнь Сянлань врасплох. Растерявшись, она выронила ракетку на землю, инстинктивно потянувшись рукой к животу. Убедившись, что все в порядке, Чэнь Сянлань наконец успокоилась и выбрала готовый семейный портрет, расположив его прямо напротив своего живота. Она улыбнулась, глядя на вздувшийся холмик:

– Да уж, чуть не забыла! Ты, наш мальчик, тоже будешь на фотографии.

Фотография в руках Чэнь Сянлань напротив холмика покачивалась вперед и назад, словно погремушка-барабан, которой пытались завлечь еще не родившегося сыночка. Сидевшие и стоявшие на фото мама с папой были абсолютно новыми. Плотная герметичная пленка защищала их вместе с сыном от воздействия времени и вмешательства посторонних, навечно закрепив в виде настоящего устойчивого треугольника. Покосившийся же треугольник с Чжоу Вэй растянулся до неустойчивого четырехугольника, который развалился бы от малейшего прикосновения. И лишь в этом моменте отборочного турнира все стало ясно: Чжоу Вэй была слишком беспечна. Чаши весов перестали колебаться, и сторона без Чжоу Вэй изящно взмыла в воздух. В этой игре в равновесие тяжесть и победа стояли по разные стороны. Мир, стабильность, спокойствие, безмятежность… В представлениях людей о простой жизни нет места отклонениям. Жизнь стремится построить устойчивый дом на ровной поверхности, в то время как наклонные плоскости подходят лишь для побега.

Но куда она могла сбежать? Чжоу Вэй глубоко задумалась, глядя на луну. Луна, приближаясь к пятнадцатому дню, была подобна животу Чэнь Сянлань: она постепенно наливалась, но становилась все бледнее и бледнее, превращаясь в головку одуванчика. Достаточно было бы легкого ветерка, чтобы его семена, колыхаясь, рассеялись по округе. «Со временем замуж выйдешь, и у тебя появится собственная семья», – пророчество третьей тети было ее личной авантюрой. Она знала лунные хроники лучше всех. Чжоу Вэй подумала: если луна действительно связана с ее родным городом, то дело именно в тайне одуванчика, которая тут сокрыта. Съемки новогоднего водевиля и комедии о семейном портрете подошли к концу, и актерам-статистам надлежало скромно исчезнуть после выключения камеры, подобно семенам одуванчика, уносимым ветром…

Однако еще несколько дней после эпизода с семейным портретом стоял полный штиль. Лишившись ветра, Чжоу Вэй решила создать его сама.

– В универе кое-что случилось, – промямлила она, словно держа во рту пушистый одуванчик и боясь, что он разлетится прямо перед матерью и выдаст ее с потрохами.

Неожиданно Чэнь Сянлань не стала дотошно расспрашивать дочку, как за ней водилось прежде. Не потому ли, что у нее на плите булькало варево из шпината и свиной печени, ведь нехватка жизненных сил во время беременности под запретом. Сердиться теперь тоже не дозволялось, и Чэнь Сянлань никак не могла по новой отыграть новогодний водевиль, поэтому просто равнодушно взяла пульт и сказала:

– Если хочешь вернуться на учебу, так возвращайся.

Разумеется, Чжоу Вэй автоматически пропустила мимо ушей последовавшее за этим «ты уже совсем взрослая, не могу же я тебя контролировать», отфильтровав разочарование и сарказм, которые могли скрываться в ее словах. Это и к лучшему: мать давно устала от бесконечных словесных игр, которые, подобно сменяющимся лунным циклам, истощали ее терпение. Однако Чжоу Вэй все же продолжила словесную игру «в универе кое-что случилось». Действительно, кое-что случилось, вот только если бы в китайском существовали такие же донельзя исчерпывающие временные конструкции, как во французском, то это «кое-что» описывалось бы как некогда начавшееся и уже завершившееся событие. Событие и впрямь прошло, история встретила свой конец и приняла облик бомбы в форме опухоли, которую зарыли в теле так глубоко, что ее невозможно откопать и обезвредить. Поэтому Чжоу Вэй ничего не оставалось, кроме как привезти эту бомбу домой, усадить за новогодний стол, познакомить со старой мамой и новым папой и сделать совместное фото с пока еще не знакомым братиком или сестричкой под звонкий щелчок затвора фотоаппарата. И теперь бомба скалилась на снимке, а запал дерзко покачивался, хвастая своей суперспособностью в мгновение ока превращать жизнь в руины.

Связка так и не разорвавшихся в новогоднюю ночь фейерверков: Чжоу Вэй нужно было успеть сбежать, прежде чем она, подобно Чэнь Сянлань, взорвется по глупой спонтанной прихоти, – в этом и заключалась причина ее неотложного бегства.