После той ночи и не счесть, сколько было других ночей, перетекавших несметными крошечными ручейками по булыжникам подушек. Они огибали густые леса нервных окончаний, пересекали тусклые равнины серого вещества и целые скопища клеточных тел, успевшие жутко разбухнуть от непомерно бурного ночного половодья. Отек сдавливал череп, стремясь разорвать тонкую кожу головы, но в итоге смог лишь прорвать бумажную завесу снов Чжоу Вэй. Когда она просыпалась, потолок глядел на нее с нежностью добродушной сиделки, молча успокаивая нервы, почти разрушенные приливами сновидений. Сон медленно отступал от ее тела: сначала от головы, потом от позвоночника, и так вплоть до правой руки, сдавленной в позе спящего младенца. Черная лодка-мобильник тихо стояла на приколе в спящей гавани, прикрытой вздыбленным одеялом. Время от времени старая лодочница Чжоу Вэй, мучаясь бессонницей, зажигала свой рыбацкий фонарь и спускалась в каюту, чтобы проверить, там ли еще ее обветшалые сокровища: из раза в раз забрасываемый якорь «чем занимаешься?» или несколько пластиковых корзин с уловом из «скучаю», «целую» и «люблю» – уже мертвых, но все еще свежих и переливающихся в лунном свете. Или спутанные рыболовные сети, усеянные крючками-разведчиками «приедешь ко мне сегодня?», «еще сердишься?», «почему не отвечаешь на сообщения?». Иногда крючки были мягкими и податливыми, словно колышущиеся водоросли, а иногда твердели до закаленной стали. То Чжоу Вэй ощущала лишь слабый зуд от их прикосновений, легонько царапающих кожу, а то они вырывали ее из земли с корнем, подвергая двойной пытке удушьем и невесомостью, прежде чем вновь отпустить на волю. Они извращались в многообразии, как влюбленные во флирте. Случались и периоды затишья, когда крючки не появлялись по нескольку дней. Проточная вода превращалась в стоячую, стремительно зарастая зелеными водорослями-захватчиками. И тогда Чжоу Вэй была вынуждена прибегать к нескольким способам самоспасения, чтобы облегчить удушье, вызванное массивным потреблением кислорода. То могла быть восьмичасовая терапия «Куриным бульоном для души»[104] в библиотеке, дополненная часовой ночной тренировкой по полной реабилитации мышц на спортивной площадке, или же употребление для укрепления организма жидкой рисовой каши из телефонных разговоров, сваренной ее соседками на своих диалектах. Они частенько забывали о существовании Чжоу Вэй либо же, основываясь на объективных фактах, а именно на ее молчаливости и привычке держаться особняком, а также на своих естественных преимуществах – плащах-невидимках, скроенных из предупреждающих всякое подслушивание говоров, – решили, что она не представляет никакой угрозы с точки зрения распространения информации. Однако Чжоу Вэй жадно пожирала без разбору все избитые сплетни, что сыпались на нее из-за прикроватной занавески, не обращая внимания на их вкус. Она была голодна, как дикая волчица с горящими глазами, готовая поглощать любую информацию, непрерывным потоком падающую в черную дыру ее бездонного желудка, в котором бурлила обжигающая соляная кислота. Это напоминало совершение жертвоприношения. Или как будто она схватила что-то в качестве щита, чтобы отбиться от нескончаемого натиска памяти и времени, атаковавших ее и в лоб, и в тыл, и чтобы заслонить им дыры, оставленные после исчезновения железных крючьев. Вот так она вобрала в свое тело целый ворох ласковых реплик на мелодичном диалекте, которыми сюсюкала по телефону с матерью уроженка Цзяннани Чжоу Юань, занимавшая правую кровать от окна. Втиснула в себя парочку скандальных историй, произошедших с расположившейся у двери Ли Линьлинь, девушкой с северо-востока Китая, и ее тамошним парнем, оставшимся в родных краях, а также новую не подтвержденную интрижку между ней и загадочным старшекурсником, избранным новым старостой студсовета. Она затолкала вовнутрь ночное хныканье провалившей выпускные экзамены и не поступившей в Пекинский университет Чэнь Чэнь, койка которой находилась под койкой Чжоу Вэй. Она запихала в себя достоверные наречия со всей страны так плотно, что заполнила ими себя до краев, не оставив и крошечного зазора. Чжоу Вэй была будто наевшаяся до отвала пригорюнившаяся толстуха, что спряталась в теплых и дородных, но в то же время тягостных жировых складках сплетен.

Ей абсолютно нечего было сказать. Она обнаружила, что, чем дольше слушает соседок, тем глубже становится ее молчание. Переполненное водохранилище внутри нее то и дело отзывалось густым безмятежным эхом, как бы мягко предупреждая о риске прорыва дамбы в любую минуту. Иногда Господин в Шляпе начинал расстегивать рубашку – он всегда носил одежду с пуговицами, круглыми и аккуратно выстроенными в ряд, поблескивавший в свете уличных фонарей. Каждая из них гасла, стоило ему дотронуться до нее пальцами, – и в эти моменты водохранилище Чжоу Вэй принималось беспокойно колыхаться, стремясь прорваться через белую запруду, сооруженную из ее зубов. Возможно, странное желание излить душу стоило отнести к некоему неизведанному феномену, подобно тому, как некоторые люди любят приправлять речь непристойностями, позволяя словечкам, которые при свете дня осмотрительно скрыты под одеждой, пылко вырываться изо рта и внедряться в речь. Чжоу Вэй перерыла несметное количество книг, но не нашла там ни слова, которое бы вязалось с ее своеобразным «феноменом». Казалось, что она ступила на доселе неизвестную девственную почву.

Она могла бы притвориться, будто мир разделен на четкие желтые и белые части, как яйцо. Внутри теплого растекшегося желтка из остатков сохранившихся воспоминаний временно сформировался ее двойник. Там округлый носик Чжоу Юань был повернут в сторону телефона-раскладушки последней модели, который издавал нежную и тягучую трель, стоило ей только откинуть крышку. Крики Ли Линьлинь волнами обрушивались на входную дверь, прорываясь через нее на заплесневелый живой уголок в коридоре и отскакивая от него обратно в комнату. Слетевшая с чашки крышечка гулко звякнула при падении, словно кто-то ударил в гонг, и Чэнь Чэнь заткнула уши, чтобы хоть как-то отгородиться от звуков многосерийной драмы на фоне. Она всецело сосредоточилась на изучении толстенного трехсотстраничного пособия по подготовке к вступительным экзаменам в магистратуру, намереваясь использовать его как таран, ударом которого можно будет разбудить стража, стерегущего врата судьбы. Мир оживленно шумел, как и в любой привычный вечер выходного дня. Чжоу Вэй могла бы представить, что сейчас именно такой вечер; представить, что каждая студентка сидит на своей кровати, как на ковре-самолете, и радуется, грустит, злится и вздыхает из-за сущих пустяков; представить, что на самом деле существует такой прекрасный, как прозрачный снежный шар, вечер. Такой, где искусственный снег кружится в воздухе, длинноносый снеговик больше не боится растаять, вечнозеленая рождественская елка украшена золотыми колокольчиками и разноцветными лентами, а деревянная хижина с красной крышей служит последним приютом мира. Пока кто-то его не разбил.

Его разбила не пара рук, не железный молоток, а фраза, выдохнутая Господином в Шляпе вместе с колечком дыма:

– Ты витаешь в облаках.

Все еще погруженная в свои мысли Чжоу Вэй была поймана с поличным. Уликой послужил ее блуждающий взгляд, который она не успела скрыть. Словно пойманная беглая преступница, отказывающая идти на контакт, она решила упорно разыгрывать дурочку до конца, чтобы доказать свою невиновность. Но Господин в Шляпе, очевидно, был мастером допросов. Он вообще во многом был мастером, прямо-таки на все руки, и не только руки. Чжоу Вэй позабавила собственная шутка, вдруг пришедшая ей на ум, но засмеяться она не могла, иначе выглядела бы уж совсем безнадежной. Поэтому она слегка прикусила губу, чтобы сдержать смешок, хотя со стороны это смотрелось почти как соблазнение.

– О чем думаешь?

Господин в Шляпе продолжал преследовать ее. Рука, в которой не было сигареты, стискивала ниспадающую прядь волос Чжоу Вэй, наматывая ее на средний палец и закручивая в черное колечко. Она вспомнила, как кто-то говорил, что кольцо на среднем пальце подразумевает страстную любовь, и потому у нее слетел с языка вопрос:

– Мы теперь вместе?

Этот вопрос остановил беспокойные пальцы Господина в Шляпе. Он отдернул руку, кольцо соскользнуло с пальца и рассыпалось, превратившись в струйку черного дыма, которым тут же заволокло лицо, отчего его стало невозможно разглядеть. И вот, когда губы поэта слегка растянулись, готовые вот-вот произнести следующую фразу, Чжоу Вэй набросилась на него, погасив искру разговора своевременным ливнем из поцелуев. Она боялась, что он скажет «да», как и боялась, что он скажет «нет». Она боялась любого его слова. Чжоу Вэй погрузилась в это с головой, даже ее волосы и те помогали ей: вода с мокрых прядей капала на лицо Господина в Шляпе так сильно, что он едва мог открыть глаза. Дождь продолжался полчаса. Когда он прекратился, воздух был влажным. Оба тяжело дышали, прислонившись к изголовью и не произнося ни слова, словно двое случайных прохожих, укрывшихся под одной крышей от ливня, – в атмосфере чувствовалась неловкость вперемешку с временной близостью.

– На этот раз ты отдала все свое внимание.

В итоге Господин в Шляпе с легкой улыбкой бросил в нее этим комментарием, как бросил бы пригоршню заранее подготовленных монет. Так он хотел выразить свое удовлетворение?

Затем он встал, чтобы принять душ, оставив на льняной простыне впалый оттиск своего тела, который Чжоу Вэй могла бы холить и лелеять. В дверях ванной напротив показалось его угрюмое желтоватое лицо, отчего Чжоу Вэй виновато отвернулась и вышла на балкон. Там по-прежнему высоко болтались пижамные штаны цементно-серого цвета, точно никогда не опускающийся флаг колониальной империи. Она еще не видела, чтобы Господин в Шляпе надевал их. Он всегда в мгновение ока обращался из безукоризненно одетого английского джентльмена в голого сатира из лесной чащи. Не было никаких лишних слов, не было длинных планов, предназначенных только для созерцания; не было долгих закатов, окутывавших все теплым оранжевым светом. От белого к черному – достаточно было лишь легонько нажать на выключатель энергосберегающей лампочки на потолке.

Порой, как правило после того, как «приятель» Господина в Шляпе устало поникал головой, Чжоу Вэй выходила из спальни под предлогом похода в туалет или на кухню за стаканом воды, чтобы прогуляться по квартире, но главным образом по гостиной, что казалось вполне естественно для гостьи. И хотя в этом статусе она проводила большую часть времени в спальне, это никак не повлияло на ее привязанность к гостиной. Эта комната, построенная еще в прошлом столетии, в полной мере отражала роскошь, присущую эпохе, что предшествовала буму на рынке недвижимости. Гостиная была исключительно просторной и по большей части светлой. Огромный диван в коммунистическом стиле, достаточно широкий, чтобы уместить на себе троих толстых или пятерых худых людей – а не двуспальная кровать с ее-то ограничением в два места, – так и зазывал друзей. Журнальный столик из коричневого стекла, словно линза очков состарившейся рок-звезды, повидал множество ярких и буйных сцен, но теперь на его поверхности царил хаос: полузасохшие фруктовые косточки сложились в курган из трупов, ошметки рыбы выбросило на отмель из засохшей трясины рисовой каши, а еще не отправленная в последний путь клешня краба наполовину свисала с края бело-синего фарфорового блюда, из последних сил сопротивляясь своей участи. Потемневшие зеленые чайные листья, что успели засохнуть в чайнике из исинской глины, выглядели воплощением неутоленного сожаления. А еще там был прозрачный фужер, на дне которого всегда алели пятна цвета киновари. Он холодно поглядывал на свое окружение, считая ниже своего достоинства принимать участие в этом бедламе. Часто ему составляла компанию старая книга, вынужденная лежать обложкой вниз, и такое положение, очевидно, ее не устраивало. Каждый раз, когда Чжоу Вэй осторожно брала ее, книга с быстрым и злобным шлепком захлопывалась у нее в руках. На самом деле Чжоу Вэй уже давно потеряла интерес к книгам Господина в Шляпе, особенно после одного эпизода.

Однажды Господин в Шляпе, повинуясь внезапному порыву, остановился перед книжным шкафом, предложив ей следующее:

– А не попробовать ли нам здесь?

Он разыграл перед ней роль Юй Гуна, когда сдвинул на ее глазах две горы книг[105], а затем спешно убрал со стола сорные заросли черновиков и камушки письменных принадлежностей, в мгновение ока превратив поверхность стола в простую и практичную походную кровать. Забытый энтомологический справочник внезапно ужалил Чжоу Вэй в изогнутую поясницу, оставив бледно-розовый след, как от укуса насекомого.

Истекающий потом Господин в Шляпе поделился с Чжоу Вэй радостью от их первой экспедиции. Постепенно письменный стол становился все теснее, а первозданный аромат древесины дубового книжного шкафа манил их переместиться на другую позицию. После серии весьма энергичных движений закованный в прекрасный переплет Гинзберг[106] не выдержал и гневно бросился на пол, яростно вскрикнув у ног парочки. Серьезный седовласый Кант отводил взгляд от стеклянной перегородки, избегая морального преследования, пока Саломея Обри Бердслея[107] держала в руках красивую голову Иоанна Крестителя, а Чжоу Вэй держалась за Господина в Шляпе. Затем все книги отвернулись: «Достоинство», «Этика», «Красота», «Мораль», «Сонеты», «Печальные тропики»[108] и «Золотая ветвь»[109] отвернулись, и мир тоже отвернулся, оставив любовников с рядом прямых и непоколебимых корешков. Эти корешки разделял узкий, почти непреодолимый водораздел. Тепло и уют, которые некогда дарили идеально прогретые воды моря текстов, исчезли навсегда. Они превратились в бурлящие, непредсказуемые чернила, чьи перекрещивающиеся горизонтальные линии и перевернутые крючки под водой трансформировались в сплошные тернии, преградившие путь дальнейших исследований Чжоу Вэй. Но она все еще частенько делала вид, что погружена в библиотеку, хотя по факту погружалась лишь в солнечный свет, лившийся из огромных панорамных окон, а также в дремы, навеянные этим светом. Толстый ковер, как губка, поглощал все звуки, создавая атмосферу безмятежного морского дна. Бо́льшую часть времени Чжоу Вэй бесцельно бродила по ленивому пляжу у моря знаний. В море плескались люди, да и к самой инфраструктуре пляжа у нее тоже не было вопросов: кожаные диванчики, идеально подходящие для сна; комната отдыха с кулером и обжимающейся парочкой; туалетные кабинки с автоматическим смывом и временем для безделья, а также тусклые лестничные пролеты, усеянные окурками и обрывками телефонных звонков, – всего этого разнообразия удобств было достаточно, чтобы Чжоу Вэй проводила там день за днем. Периодически она прогуливалась по пляжу, глядя, как вздымающиеся из книжного моря корешки книг, стройные, величественные и торжественные, все до единого обращены к ней, прямо как в домашней библиотеке Господина в Шляпе. Возможно, они хлынули сюда именно оттуда, из раза в раз выбрасывая на берег останки тех тайных ночей с бесчисленными обнаженными Чжоу Вэй, перемешанными между собой, точно пластиковые куклы, выпущенные массовым тиражом.

Одна такая кукла действительно когда-то существовала: с длинными золотистыми локонами из полипропилена, застрявшая в пластмассовом желобе абсолютно голой. В комплекте с ней шло голубое платьице с пышной юбкой и кружевной оторочкой, летний розовый костюмчик на бретельках, а еще крошечная жемчужная тиара, размером с ноготок. Непомерно яркие синие тени и пухлые красные губы, которые, казалось, вот-вот выпустят облачко дыма, делали ее похожей на некую «плохую тетю», которую бы за километр обходила Чэнь Сянлань, чтобы потом пошептаться у нее за спиной. Однако именно такую куклу Чэнь Сянлань подарила шестилетней имениннице Чжоу Вэй. Чжоу Вэй называла ее малышкой, несмотря на грудь взрослой женщины. Девочка заботилась о кукле день и ночь, снова и снова переодевая ее из одного наряда в другой, осторожно расчесывая маленькой игрушечной расческой ее золотистые волосы, кормя несуществующей едой и позволяя ей общаться с несуществующими друзьями, а еще ругая ее тоном Чэнь Сянлань за несуществующие проступки. Но оказалось, что проступки были настоящими, просто их зачастую совершала Чжоу Вэй, а не невинная кукла. После того как Чэнь Сянлань заканчивала ругать дочь, та механически перекладывала все эти выговоры на куклу. Так продолжалось до того дня, пока Чэнь Сянлань вдруг не обнаружила, что Чжоу Вэй, вместо того чтобы смиренно думать над своим поведением, что-то бормочет кукле. В бешенстве то ли оттого, что ее проигнорировали, то ли от мнимого оскорбления мать сначала громко хлопнула в ладоши, положив конец раздражающему комариному писку, а потом схватила куклу за золотистые волосы и подбросила в воздух.

– Ты меня слышала? Или у тебя уши заложило?

В тот момент, когда ее дернули за ухо, в голове Чжоу Вэй промелькнула мысль: она столько всего наговорила кукле, но забыла проверить, есть ли у нее уши. У куклы действительно не было ушей: грубая строчка пыталась скрыться под золотистыми волосами, но в конце концов спонтанное движение Чэнь Сянлань открыло секрет Барби. Безухая кукла валялась в углу: одна из ног у нее была высоко задрана, а одну из рук, к сожалению, оторвало при рывке. Но на лице у нее все еще сияла милая улыбка, как и было заявлено на упаковке: «Кукла Барби с ангельской улыбкой». Даже будучи униженной, разорванной, брошенной в угол и раздетой догола, она по-прежнему улыбалась, как ангел.

Ангелы непременно были почетными гостями в стихах Господина в Шляпе. Вот только все они были мрачными, горестными, падшими и со сломленными крыльями – это были алчные двойники Икара. Единственной участью тех, кто гнался за светом, было заживо сгореть в нем.

– Литература не должна приносить счастье. Она близнец страдания.

В один лирический вечер, когда Господин в Шляпе прочитал резкую критику на свое стихотворное творчество, он не удержался от того, чтобы обсудить идейную составляющую своей поэзии.

– Великие свершения неизбежно связаны со страданиями. Счастье поверхностно: подуй на него, и оно тут же рассеется. Страдания же основательны и реальны. Написание стихов сродни процессу кристаллизации углерода под высоким давлением. Идеальная поэзия должна быть как бриллиант – прочной, несокрушимой и безупречно чистой.

Для Господина в Шляпе Чжоу Вэй, конечно же, не была бриллиантом и не имела ничего общего с величием. Он не раз говорил, что она делает его счастливым, но, как и в его стихах, такое счастье было поверхностным, мимолетным, легко угасающим, словно сигарета, тлеющая несколько минут между пальцев. И в то же время Чжоу Вэй постоянно мучилась от жгучей боли, испытывая смертельные страдания. Так можно ли сказать, что одновременно с этим рождалось нечто великое? Они оба как будто остались в выигрыше, а Чжоу Вэй даже воздалось и того больше, но она чувствовала, как нечто понемногу ускользает из ее тела. С каждым визитом Господина в Шляпе ее становилось все меньше и меньше, и теперь она уже отчетливо слышала внутри себя звон наполовину пустой банки. Рано или поздно от нее останется лишь заброшенное отработанное месторождение, изрешеченное кратерами и остроконечными ранами от ковшей экскаваторов. А Господин в Шляпе вновь наденет свой парадный цилиндр и вернется в цивилизованное общество, где продолжит играть роль джентльмена, который словно и вовсе никогда не бывал в столь диких местах.

В попытке притвориться несведущим он иногда упоминал «будущее». Это слово само по себе имело оттенок фантастики, когда его пытались встроить в гипотезу «а что, если… и тогда…». Костяк у гипотетического предложения был шатким, оно никак не могло стать более определенным, как будто его в любой момент могло сбить космическим метеоритом, однако в самом космосе не хватало необходимой для падения силы тяжести. Поэтому предложение просто плыло и плыло сквозь невесомую, необъятную, непроглядную темноту, точно космический корабль, экипаж которого сгинул на полпути, пункта назначения больше не существовало, а полет продолжался только потому, что топливо еще не было израсходовано до конца. Когда Господин в Шляпе заводил разговоры о будущем, космические корабли вылетали из его чрезвычайно глубокой глотки один за другим. Поэты больше всех преуспели в создании бесполезных вещей. Был период, когда Чжоу Вэй увлеклась оригами, складывая самолетики из бумаги, изорвав в клочья подаренный ей сборник стихов. Множество самолетиков, нагруженных виршами, взлетали с безлюдной крыши библиотеки вместе с попутным ветром, и вскоре, покачиваясь, падали в ближайшей рощице. Возможно, их подбирали влюбленные голубки, принимая за небесное благословение своей любви, но, вероятнее всего, они попросту досаждали дворникам по утрам, отчего те злились на повторяющуюся проделку, будто на саму жизнь.

Возвращаясь к теме будущего, Господин в Шляпе часто начинал свои рассуждения с вопросов вроде «ты думала о?..» или «а в дальнейшем ты?..» – это было что-то вроде прощупывания языковой почвы. Двигался он осторожно, будто остерегаясь свирепого тигра, который мог в любой момент выскочить из-за угла. Стоявшее в авангарде его речей «ты» с самого начала окутывало слова густым туманом заботы. Насколько именно, сказать было трудно – может, на седьмую часть или на шестую. Он застрял где-то на границе проходного балла, деликатно держась на безопасной дистанции. Эта дистанция часто создавала у Чжоу Вэй ощущение, будто «ты» – это некто третья, внезапно появившаяся между ними, и они говорили о ней как о мимолетной знакомой. «Я» и «мы», не сговариваясь, предпочли остаться инкогнито. И тогда Чжоу Вэй поняла, что эти разговоры – лишь репетиция реального, неизбежно наступающего будущего. Как ни странно, Господин в Шляпе неоднократно умудрялся устраивать такие репетиции, даже с учетом всех нюансов: дипломная работа, окончание университета, работа, свое жилье и, разумеется, предмет первой необходимости для всех молодых людей – мечта. Он был чрезмерно дотошен, в то время как лицо, которому следовало быть по-настоящему заинтересованным в своем будущем, казалось отстраненным и равнодушным и, пожимая плечами, безучастно вверяло ему грядущее. Чувствительность Господина в Шляпе к обозримым катастрофам можно было воспринимать как осторожность бывалого человека, в свое время прошедшего через тяготы. Скажем, человек, переживший сильный голод, вряд ли снова станет расточителен, а тот, кто когда-то тонул, будет еще внимательнее переходить реку. Человек может легко использовать собственное прошлое в качестве мерила для оценки жизни других. И когда поэт, лежа в кровати, рассуждал о будущем, на нем проявлялись отметины этого мерила. Они тянулись от лба, проходя через кончик носа, кадык и нутро, спускаясь все ниже. Некоторые отметины успели поблекнуть с годами, приобретя расплывчатую мягкость. Подавляющую часть времени Чжоу Вэй молча прислушивалась к голосу Господина в Шляпе, ощущая, как он плавно скользит по шкале ее жизни. То были отметины, что он оставил на ее теле, а так называемое «будущее» вовсе не было где-то далеко – оно было здесь и сейчас, став древесной трухой, разбросанной по ходу его движения. Он пытался отыскать меч по зарубке на лодке или скорее сделал зарубку и выбросил за борт меч, зная, что вода неизбежно унесет лодку, а меч останется на месте. Но из-за чувства вины, желания что-то утаить, самооправдания или каких-либо других факторов, которые можно было бы объяснить и простить с точки зрения психологии, ему по-прежнему нужны были отметины на Чжоу Вэй, и он намеревался ими воспользоваться.

Прямо как учительница, которая в течение некоторого времени после исчезновения Нюню расклеивала объявления о розыске по всему городу. Лицо Нюню улыбалось со всех столбов и со всех информационных досок. Ее улыбки сжимало и ломало рулонными ставнями хозяйственных магазинов, ветер развеивал их по воздуху, они намокали под дождем и сползали прямиком в канализацию, откуда потом раздавалось глухое бульканье проглатывания. Учительница даже разместила улыбку приемной девочки в газете, снабдив ее жирным кричащим заголовком, напечатанным черным шрифтом: «Внимание! Разыскивается любимая дочь!» Также она буквально превращалась в никак не способную умолкнуть невестку Сян Линь, которая при каждом удобном случае впихивала Нюню во все разговоры с соседями[110]. Она рыдала и устраивала сцены, нарушая покой глубокой ночи. Она вырывала людей из сна и затаскивала их на свой ночной моноспектакль, превращая в зрителей, чтобы создать себе некое моральное алиби, отчетливо различимую отметину.

Ничего удивительного. Когда что-то происходит или только должно произойти, всегда нужно действовать. Нельзя оставаться безучастным. Это как любоваться возвышающимся атомным грибом, будто закатом. Возможно, на тебя оказывает давление и принуждает общество или некий куда более крупный и таинственный механизм вроде турбины. Или, может быть, нервные окончания, отвечающие за твои поступки, просто разъедает неизвестная горечь, выкачиваемая сердцем. В общем, странным было только то, что Чжоу Вэй, которая должна была расчувствоваться, оставалась равнодушной с самого начала и до конца. Прочтя между строк намеки Господина в Шляпе, она просто приняла их как само собой разумеющееся. Но она терпеть не могла принимать все как само собой разумеющееся. Разум вырвался из-под трения легко и свободно, абсолютно беспрепятственно, без единой помехи, не столкнувшись с вертикальным давлением, преграждающим путь, – чудо, которое могло произойти лишь на идеально гладкой поверхности. Однако чудеса стали слишком обыденными, обесцениваясь еще в момент зарождения, особенно в таких обстоятельствах, когда более повседневные трогательные жесты, кажется, стали лучше соответствовать тому, что получило смутное название «любовь». Любовь – это мохнатое существо с жадными щупальцами, пытающимися объять всё и вся; это тысячерукая Гуаньинь, отвергающая пустоту. Любовь жаждет схватить и удержать все, что пожелает. Она безнадежно зависима от трения, которое способно удовлетворить переполняющее ее желание к обладанию. Подражая логике любви, Чжоу Вэй приложила все силы, чтобы сплести сеть и поймать в нее Господина в Шляпе, одержимого путешествиями во времени. Она опутала его тело объятиями, а после запечатала ему рот своими губами, чтобы заглушить его голос.

– Не говори пока об этом, еще слишком рано, – попросила она. – Я не хочу сейчас думать о будущем.

И вправду было еще слишком рано. Это о чем-то напомнило Господину в Шляпе, и он слегка улыбнулся.

– Ах! – обрушилось его восклицание, повалив за собой и Чжоу Вэй. – Ну что же с тобой поделаешь, ты действительно очень молода.

Чжоу Вэй тут же захныкала, лепеча нечто невнятное, словно выпрашивая конфетку. Ее набухшая грудь выпирала, как у рано созревшей куклы Барби.

Старая кукла Барби лежала в углу, разломанная по частям. И вот ее вновь подняла с пола пара рук. Нюйва[111] в облике семилетней крохи с силой вставила оторванные конечности в пустые отверстия, и у нее в руках вновь родилась новая, целая кукла с такой же ангельской улыбкой на лице.