– Волнуешься, мам? – спросил малыш Винсент, ласково похлопав Йо по руке в перчатке. Его голос, ставший за время разлуки неожиданно низким, прозвучал мягко. В ответ она крепко сжала его пальцы. За четыре года учебы сына в школе на Рёлоф-Хартплейн она уже привыкла к тому, что каждые каникулы он возвращался домой, став на несколько дюймов выше. Но во время этой внезапной июльской встречи, разрешенной по случаю ее вернисажа, ее больше всего поразил этот новый, глубокий тембр его голоса. Она с тихим изумлением наблюдала, как быстро он взрослел. Теперь, в пятнадцать, сын стал как две капли воды похож на Тео. Лишь легкий, едва заметный пушок над губой выдавал в нем юношу.

Прежде чем она успела ответить Винсенту, ее опередил смех Коэна.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать волновалась? – На секунду отвернувшись от дороги, он подмигнул Йо, а потом снова сосредоточился на медленно ползущем потоке машин. Румяный свет заката, заливавший улицы Амстердама, мягко ложился на его лицо.

Зажатая между мужем и сыном на переднем сиденье, Йо в ответ лишь издала неопределенное «хм-м-м» – на самом деле она нервничала. Но это было приятное волнение, не в пример тем временам, когда ей приходилось бороться с подспудной паникой.

Сегодняшняя выставка стала итогом долгого периода – прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как не стало Тео. Но где-то в глубине души она интуитивно чувствовала: все происходит именно тогда, когда должно происходить. Можно было довериться тому внутреннему чутью, которое помогло ей создать круг коллекционеров, готовых поддержать Винсента и привлечь новых зрителей.

Еще никогда так много работ Винсента не удавалось собрать в одном месте. Она отчаянно надеялась, что масштаб экспозиции – четыреста восемьдесят четыре произведения, семь больших выставочных залов – поможет зрителям проникнуться тем посылом, который Винсент вкладывал в свое творчество. Йо заерзала на сиденье, охваченная нетерпением. Машины еле ползли, а опаздывать совсем не хотелось. Ей не терпелось самой увидеть, как публика встретит выставку.

Автомобиль медленно завернул за угол, и впереди показалась причина затора. На дороге металась испуганная лошадь, запутавшаяся в постромках опрокинутой повозки, а неподалеку стояла машина с работающим двигателем.

– Эх, авария, – Коэн со вздохом взглянул на Йо. – Разберутся. Всего несколько минут.

Йо сжала губы и промолчала. Вдали, на багровом закатном небе, четко вырисовывался темный силуэт Стеделейк-музея. Она вспомнила, как впервые увидела это кирпичное здание девять месяцев назад – тогда, после продажи «Виллы Хельма», они с Коэном перебрались из Бюссюма в Амстердам. Благодаря сделкам по картинам она наконец смогла оставить в прошлом хлопоты по содержанию пансиона.

Впереди музей внезапно озарился огнями, которые подсвечивали фасад снизу. Движение окончательно замерло. Йо взглянула на профиль Коэна: его глаза были прикованы к месту аварии, где продолжалась расчистка. Она больше не могла сидеть в этой ловушке. Сегодняшний вечер был кульминацией многолетнего труда, и, каким бы ни оказался прием Винсента – восторженным или прохладным, – ей не терпелось это увидеть. Ей нужно было скорее оказаться в зале. Повернувшись к сыну, Йо коротко бросила:

– Малыш Винсент, открой дверь. Осторожно. – А затем, уже обращаясь к Коэну: – Не могу больше ждать. Мы дойдем пешком.

Он тепло улыбнулся ей в ответ.

– Сегодня ты – звезда. Встретимся внутри.

Когда малыш Винсент распахнул массивные двери музея, навстречу хлынул нарастающий гул голосов. Прямо перед ними широкая лестница поднималась к главному выставочному пространству. Два зала располагались здесь же, на первом этаже, остальные пять – на втором. Повсюду стояли высокие букеты, а между гостями ловко сновали официанты с подносами, уставленными бокалами шампанского. В вестибюле и на лестнице колыхалось нарядное море – черные смокинги перемежались изысканными вечерними платьями из блестящего шелка, украшенными лентами. Гул голосов накатывал волнами, словно прибой.

– Йоханна! – донеслось из толпы, но из-за своего небольшого роста она не могла разглядеть, кто ее зовет. Все так же держась за руку сына, Йо продолжила путь к лестнице, с удовлетворением отмечая, что несколько человек уже листают каталоги.

Малыш Винсент наклонился к самому ее уху:

– Принесу тебе шампанского.

И исчез в толпе.

– Сегодня действительно есть что праздновать, – произнес приятный баритон у нее за спиной.

Обернувшись, Йо встретила дружелюбный взгляд мужчины с аккуратной бородкой и усами. Он с легким поклоном протянул ей руку.

– Рад наконец-то познакомиться лично, мадам Ван Гог. Эмиль Шуффенекер к вашим услугам.

– Месье Шуффенекер! Неужели прямо из Парижа? – Йо с легким волнением пожала его ладонь. Девять лет переписки о покупке работ Винсента – и вот теперь она наконец видит коллекционера воочию.

Пока они обменивались церемонными поцелуями в щеки, она все поражалась: «Подумать только, Париж! Это ведь почти пятьсот километров!»

– Я чрезвычайно тронута, что вы приехали.

– Если быть точным, мы прибыли целой компанией на автомобиле, – пояснил он.

Йо отпрянула в изумлении – путешествие из Парижа на автомобиле было и дорогим, и рискованным предприятием. Но как же приятно было сознавать, что новости о выставке разошлись так далеко!

– Это была моя идея, – продолжал Шуффенекер. – Как тут устоять. Да и разве мог я пропустить триумф художника, которого заприметил с самого начала? Помните первого Ван Гога, которого я приобрел у Воллара?

– Опять порочите мое имя? – спросил веселый голос.

Шуффенекер рассмеялся, а Йо, мгновенно узнавшая собеседника, воскликнула:

– Месье Воллар!

С тех пор как они виделись в последний раз почти десять лет назад, его волосы заметно поредели. Морщин прибавилось, но в глазах, отражавших огни люстры, по-прежнему играли живые искорки. Он насмешливо приподнял брови.

– Слава Богу, я вовремя опомнился. Скажите, а этот пройдоха Кассирер сюда не пожаловал?

– Берлин все-таки слишком далеко, – ответила Йо. – Но он прислал пять ящиков с работами Винсента – специально для выставки.

– Вы только не отдавайте немцам все шедевры! – воскликнул Воллар. – Помните, что у вас есть друзья в Париже.

Йо рассмеялась. Да, времена действительно изменились. Словно угадав ее мысли, Воллар поинтересовался:

– Если позволите спросить, сколько работ вам удалось продать?

– Девяносто девять – после смерти Тео.

– Вы проделали огромный путь, – сказал он с восхищением.

Это была чистая правда. Словно разглядывая старую фотографию, Йо почувствовала внезапную нежность к той растерянной вдове, которой она была когда-то. Та молодая женщина и нынешний арт-дилер, стоявшая сегодня в переполненном зале, были совершенно разными людьми. Йо перевела взгляд на Воллара, наблюдавшего за публикой, и его присутствие неожиданно воскресило в памяти образ Рольфа. С тех пор как их пути разошлись в Роттердаме, о нем не было ни слуху ни духу.

Воллар продолжил расспросы:

– Вы слышали о судьбе Жоржа Рольфа?

Йо молча покачала головой, плотно сжав губы. Нет, не станет она добивать лежачего, не расскажет о его странном поведении год назад.

– Что ж, теперь он за решеткой. Лет на двадцать, если верить слухам. Попался на краже работ того самого нового дарования – Пабло Пикассо. – Воллар коротко рассмеялся. – И знаете, учитывая «проницательность» Рольфа в выборе художников, я всерьез подумываю устроить Пикассо персональную выставку.

Йо представила Рольфа в грубой тюремной робе. И вдруг почувствовала нечто похожее на жалость.

Она окинула взглядом переполненный зал и с удивлением осознала, что не вспоминала о Рольфе уже несколько месяцев. Да, забыть о нем – вот идеальная месть. Сколько лет она боролась за то, чтобы Винсент не канул в забвение. Теперь же позволить самому Рольфу исчезнуть из памяти казалось высшей формой возмездия. Его власть над ней окончательно растаяла.

Из толпы появился малыш Винсент и уверенно направил к ним официанта с подносом, уставленным бокалами шампанского.

– Сюда, пожалуйста!

Когда каждый взял по бокалу, юноша вопросительно посмотрел на мать.

– Неужели это ваш сын? – спросил Шуффенекер, заметив этот безмолвный диалог. Он одобрительно хлопнул молодого человека по плечу. – Какой славный юноша! Безусловно, он должен праздновать вместе с нами!

Йо рассмеялась и кивнула, а малыш Винсент, счастливо ухмыляясь, наконец взял бокал. Ее сын и впрямь вырос прекрасным человеком. Годы тревог оказались напрасны – в нем не было и тени душевной неуравновешенности, и она была безмерно благодарна небесам за это.

– За ваш триумф! – провозгласили мужчины в унисон, поднимая бокалы.

– И примите наши поздравления, мадам Ван Гог, – добавил Воллар.

– За успех! – Йо сделала небольшой глоток, и от пузырьков шампанского приятно защекотало в носу. Мысленно она отметила, что ей следовало поправить его – теперь ее звали меврау Госсалк. Но в этот вечер быть «мадам Ван Гог» казалось уместным и даже правильным. Тео наверняка был бы счастлив разделить с ней этот момент.

Ночные часы словно ускользали сквозь пальцы. В двери музея непрерывным потоком вливались люди. Коэн появлялся и исчезал: временами он подходил к Йо и заботливо предлагал помощь, а потом вновь растворялся в толпе. Хотя роль Йо в продвижении творчества Винсента была общеизвестна – благодаря прессе, – общество по-прежнему искало поблизости мужчину, чтобы воздать ему должное, а потому Коэн сознательно держался на расстоянии. Она слышала, как он скромно принимал похвалы за проникновенное эссе о Винсенте и Тео, написанное для выставочного каталога, но, когда восторженные комментарии касались самой выставки, он твердо направлял людей к жене.

Расположившись между лестницей и выставочным залом, Йо намеревалась поблагодарить коллекционеров, предоставивших картины для экспозиции. Она хотела услышать первые впечатления гостей, входивших в зал, но вместо этого с головой окунулась в общение с простыми амстердамцами. Она радовалась, замечая скромные пиджаки и платья – знак того, что посетители воспользовались введенным ею льготным билетом «постоянного посещения», специально предназначенным для рабочих, которые могли приходить на выставку многократно. Как некогда утверждал критик Альбер Орье, простые и малосведущие люди понимали творчество Винсента лучше прочих. Свободные от бремени элитного образования и условностей, они со всей непосредственностью откликались на чувства, наполнявшие его работы. Йо пожимала одну за другой натруженные, шершавые ладони. Винсент был бы счастлив принимать таких гостей.

Сквозь толпу пробились Марфа и Анна.

– Как я рада вас видеть! – Йо обняла обеих.

– Ты отрада для уставших глаз, – Марфа отступила на шаг. – Бюссюм без тебя совсем не тот.

– Я так по вам скучала!

– Мне так жаль твоих родителей, Йо, – тихо произнесла Анна.

Лишь одной Анне было известно, что Йо наконец примирилась с семьей после десяти лет отчуждения. Вскоре после этого – в апреле – умер отец, а в июне за ним ушла и мать. Еще с начала года они знали о подготовке к большой выставке. Хотя увидеть ее им было не суждено, в конечном счете они поняли, почему дочь когда-то выбрала жизнь вдали от дома.

Благословение с привкусом горечи.

– Спасибо, – голос Йо дрогнул. Она пристальнее вгляделась в подругу. Что это за лучики вокруг глаз – неужели морщинки? – Боже мой, Анна, ты так изменилась!

Анна выпрямилась, излучая уверенность.

– Я и впрямь переменилась. Не даю Яну расслабиться!

Тем временем посетители продолжали прибывать, и толпа, подталкивая женщин к лестнице, становилась все плотнее.

– Мы стоим на самом проходе, – заметила Марфа, когда мимо них протиснулся мужчина с раскрытым каталогом. – Давай не будем отвлекать Йо от ее обязанностей.

Уже уходя, Анна обернулась и сжала руку подруги.

– Твои родители безмерно бы тобой гордились.

В тот миг Йо чувствовала, будто чаша ее счастья переполнена. Все, кто верил в нее, самые дорогие сердцу люди – все пришли поддержать ее в этот особенный вечер.

Следующие несколько часов Йо переходила из зала в зал, делая в каталоге пометки о состоявшихся продажах и интересе потенциальных покупателей.

Повернув за угол, она заметила Коэна, склонившегося к седовласой, оживленно жестикулирующей даме. В руке, у самого живота, он сжимал носовой платок – верный признак нервного напряжения. Вечный противник светских мероприятий, кишащих микробами и притворством, он теперь отыгрывал свою роль с такой самоотдачей, что у Йо сжалось сердце. Месяцы потребовались им, чтобы заговорить о его побеге. Но после примирения между ними вновь вспыхнуло то самое сладостное, почти медовое чувство, и Коэн поспешил извиниться, едва осознав простую истину: ему не нужно было соперничать с Тео за ее любовь. В сердце Йо хватало места для них обоих.

Коэн поймал ее взгляд через зал. Она увидела, как учтиво он раскланялся с дамой и направился к ней.

– Спаси меня, умоляю, – с комичным стоном произнес он.

Йо рассмеялась и взяла его под руку. Он нежно сжал ее пальцы.

– Скоро закрытие. Поднимемся наверх?

Конечно, она уже не раз обходила залы – еще во время развески картин. Тогда повсюду сновали рабочие, а у нее голова шла кругом от бесконечных вопросов: как сгруппировать полотна, где разместить кассу, сколько нанять официантов. Поднявшись по лестнице, Йо отпустила руку Коэна. Хотя бы на несколько минут ей хотелось забыть о навязчивом списке дел в голове. Просто войти в зал, наблюдать, слушать и впитывать, как публика воспринимает картины Винсента.

Йо двигалась за спинами зрителей, стараясь оставаться незамеченной. «Безумие» – слово обожгло. «Захватывающе» – сердце встрепенулось. «Хлам» – в груди защемило. «До слез!» «Какая страсть!» Она медленно шла вдоль развешанных картин, ловя обрывки разговоров, заглядывая через плечи посетителей, пытаясь понять, на какое полотно направлен их взгляд. Йо цеплялась за каждое слово, которое могло подсказать, как работы Винсента отзываются в сердцах людей. Эти обрамленные холсты и рисунки были ей как родные, как старые друзья. Критические замечания больно ранили, а когда полотна хвалили, ее душа ликовала.

– Готова, Йо? – тихо окликнул ее Коэн.

– Одну минуту. Иди без меня.

Он скрылся в дверном проеме. Последние гости потянулись за ним, и вскоре их шаги затихли где-то на лестнице. Йо с облегчением сбросила туфли и, взяв их в одну руку, медленно и глубоко вдохнула. Пришло время для прощального обхода залов.

– Здравствуй, «Звездная ночь», – мысленно обратилась она к картине, и вихревое сияние светил ответило ей мерцанием. – Здравствуй, «Желтый дом», – воплощение домашнего очага, уюта и покоя. – Здравствуйте, «Цветущие ветки миндаля». – Йо закрыла глаза, и ей почудился тонкий аромат миндаля в воображаемом ветерке. Когда же она вновь открыла их, комната поплыла в дымке навернувшихся слез.

Переступив порог следующего зала, она остановилась перед «Пшеничным полем с кипарисами». И тут же явственно услышала голос Тео: «Видишь, дорогая? Всмотрись внимательнее. В этом пшеничном поле восемь цветов. Назови, какие различаешь».

– Желтый, коричневый, оранжевый, зеленый, золотой, черный, белый, серый… – чуть слышно перечислила Йо. Вечный учитель.

Босиком, почти не касаясь паркета, Йо отошла от картины к центру зала. Задержав дыхание, она медленно повернулась на месте, и полотна проплыли перед глазами ослепительным калейдоскопом. В полумраке зала на рамах играли блики света – на мгновение картины показались живыми, дышащими. После долгого заточения на тесном чердаке, после всех этих лет, когда несчетное множество раз приходилось заматывать холсты в муслин и пересылать в ящиках, даже трудно было поверить, что они наконец собраны вместе, открыты взорам публики. Больше не спрятаны – все на виду. Какое радостное воссоединение!

Йо замерла на месте. То же происходило и с ней. Хотя картины написал Винсент, а продавать их пытался Тео, она чувствовала: все эти годы они существовали и для нее. Вопреки попыткам общества, семьи, условностей принизить ее или диктовать ей, как жить, она все же нашла себя. Настоящую. Ту, кем ей предназначено быть.

Винсент, Тео и она.

Мы ведь всегда шли против течения, правда?

Кивнув собственным мыслям, Йо закрыла глаза, и слезы запутались в ресницах. Внутренний голос не покидал ее все это время. Он направлял ее, помогал сделать следующий шаг на пути, усеянном преградами и горестями. Но в этом путешествии было много радости. Подобно Винсенту и Тео, она шла дальше, невзирая на неудачи. Училась на практике. Училась, следуя за тем, что любила.

В конечном счете все всегда сводилось к любви.

Йо подняла взгляд. Прямо перед ней висели «Подсолнухи». Она приблизилась к золотому сиянию соцветий и нежно обхватила раму с двух сторон. Яркие, дерзкие цветы, знакомые как самые верные друзья, словно кивали ей в такт.

Улыбка тронула губы Йо.

– Что ж, друзья. У нас все получилось.