Спустя год, в один из прекрасных осенних дней, Йо и Коэн наблюдали, как медлительный могильщик на кладбище Овер-сюр-Уаз пробирается сквозь заросли к участку, где покоился гроб с телом Винсента. Могила, скрытая разросшимся кустарником и юккой и отмеченная двумя высокими, стройными туями, затвердела от времени. Могильщик на мгновение остановился, вытер вспотевшее лицо грязным платком, повязанным у него на шее, и вновь принялся за работу. Вспомнив, как Тео выждал целый день после смерти Винсента, прежде чем сообщить ей о его кончине, Йо почувствовала неожиданное умиротворение. Пусть прошло уже пятнадцать лет, теперь ее черед отдать долг человеку, определившему всю ее жизнь.

Осенний ветер кружил золотые листья, укладывая их на комья выкопанной земли. Напротив кладбища колосилось поле гречихи, и белые соцветия колыхались, подобно пенистым гребням волн, – словно неподалеку ждал океанский берег, готовый принять гробы и отправить их в плавание по безбрежному земляному морю.

Вдыхая аромат свежей травы и почвы, Коэн тихо проговорил:

– Пахнет точно в дюнах, не находишь?

– Голландец почувствовал бы себя здесь как дома, – согласилась Йо, легонько беря его под руку.

– Любопытная встреча с доктором Гаше, – так же тихо заметил Коэн, бросая взгляд в сторону, где на почтительном расстоянии стоял врач с долговязым тридцатилетним сыном. – Интересно, он чувствует свою вину?

– Вину?

– Странно, что он, называя себя гомеопатом, объявил Винсента здоровым всего за неделю до того, как тот покончил с собой.

– Теперь это не имеет значения, – ответила Йо. Доктор был настоящим другом Винсента. Каковы бы ни были его мотивы, она была рада, что тот без проволочек исполнил ее просьбу – купить два новых смежных участка вместо одного.

В этот момент раздался отчетливый глухой стук – лопата ударилась о дерево.

Коэн инстинктивно отпрянул, а Йо замерла на месте. Могильщик осторожно, слой за слоем, разгребал землю, пока из-под нее не проступили треснувшие остатки истлевшего гроба Винсента. Толстые белые корни туй опутали его, вросли в дерево.

Гаше приблизились. Стоя на коленях у могилы, они вместе с могильщиком принялись осторожно высвобождать скелет из цепких объятий корней. Йо было плохо видно, и она подошла ближе как раз в тот миг, когда доктор Гаше бережно извлек череп.

В одно мгновение она узнала его.

Винсента.

Десятки автопортретов, которые она изучала все эти годы, живо всплыли в памяти. В очертаниях черепа с высокими скулами и волевым подбородком она увидела его лицо. Удлиненный нос. Высокий лоб. Рыжеватые волосы и бороду. Его пронзительные голубые глаза.

Его лицо было для нее так же знакомо, как лицо ее сына.

Вот он – человек, определивший смысл ее жизни. Человек, чьи слова за годы перечитывания писем стали для нее родными.

Он заставлял ее заглядывать в самую глубь себя. Требовал бороться с чужими кознями и препятствиями, и в конечном счете – с собственными страхами.

Ее сердце переполнила благодарность.

– «Я ищу, борюсь и вкладываю в борьбу всю душу»[41], – процитировала она слова Винсента.

А когда доктор Гаше передал череп сыну, который бережно поместил его в изголовье нового гроба, она прошептала:

– Я тоже, Винсент. Я тоже.