В первые месяцы после отъезда Леклерка и Фанни сердце у Йо всякий раз замирало, cтоило ей увидеть в почтовой корзине конверт с заграничным штемпелем. Узнав размашистый, петлистый почерк Леклерка, она вскрывала письма пальцами, не тратя время на поиски ножа – того самого, что когда-то принадлежал Тео. Послания Леклерка источали надежду.

Художественная галерея в Финляндии выражала восторг, владелец галереи в Стокгольме – живейший интерес. Она прижимала заветные письма к груди. Так и должно было случиться. Ее мечта увидеть признание Винсента во всем мире начинала сбываться. Скоро его работы увидят ценители искусства в других странах – она чувствовала это. Не за горами был день, когда за рубежом о Винсенте будут знать не меньше, чем на его родине, в Голландии.

Но месяцы шли – один, два, затем четыре, – и бодрые отчеты Леклерка становились все скупее. Теперь каждое его письмо приносило разочарование, горькое, как неудавшееся суфле Кухарки. Первоначальный интерес был, но за ним не следовало ничего. Ни продаж, ни предложений об организации выставки, ни просьб прислать еще работы. Может, стоило отправить другие картины? Или пересмотреть цены? Она десятки раз перепроверяла свои записи: «Спальня в Сен-Реми» – пятьсот, «Парк в Арле» – восемьсот, «Сад» – тысяча двести гульденов. Или стоило подробнее рассказать Леклерку о каждой работе? Возможно, он не так их представляет. Быть арт-критиком еще не значит уметь продавать.

Изводя себя сомнениями, Йо не могла отделаться от ощущения, что шанс ускользает у нее из рук.

Через полгода после отъезда Леклерка она сидела за письменным столом Тео, с досадой разглядывая развернутую газету и покусывая кончик пера. В статье было интервью с Марией Барберой Боссевейн-Пейнаппел, членом парламента Голландии, о правах женщин. Та называла женское движение «уродливым, но неизбежным порождением fin de siècle[33] и ее прогресса».

Йо тихо простонала.

– Меврау? – В дверях стояла Кухарка с беспокойным лицом.

– А, это ты… Я тут читаю про меврау Боссевейн, даму из парламента. Казалось бы, она должна быть союзницей женщин. А вместо этого повторяет старую мужскую песню: мол, женское движение отвлекает нас от главного – заботы о доме.

– Интересно, есть ли у нее дети? Прислуга-то наверняка имеется.

– При ее-то положении? Без сомнения. И она совершает ошибку, полагая, что привилегии дают ей право переложить домашние хлопоты на слуг. Не удивлюсь, если воспитание своих детей она доверила горничным и нянькам. Моя мать так и поступала, хотя никакой работой не была обременена. Прислуга символизировала ее статус – и растущее богатство отца.

– Значит, ваша мать согласилась бы с сенатором?

– Полагаю, да. Забота о доме всегда была для нее превыше всего. Но женское движение никогда не призывало женщин забросить домашний очаг. Речь о том, чтобы они могли сами решать, как устраивать свою жизнь и выполнять обязанности. И этот выбор не должен ограничиваться определенными ролями и занятиями.

– Некоторым из нас выбирать не приходится. Я начала готовить, едва научилась ходить. Это все, что я умею.

– Ты прекрасно готовишь! Твои блюда известны всему городу!

Кухарка улыбнулась, но тут же прикусила губу.

– Вот только в школе я не училась – с десяти лет на кухне.

– Право на образование для всех – тоже один из принципов женского движения.

Кухарка смахнула непрошеную слезу.

– Ну, тогда вам, меврау, самое время пустить вашу ученость в ход и ответить этой депутатше! Она все перевернула с ног на голову. Вы должны сказать ей об этом!

– Написать ей? Изложить собственные мысли? Это ведь совсем не то же самое, что чужие переводить.

– Напишите прямо сейчас! Пока не остыли!

– Ох… – Йо взглянула на развернутую газету. – Или, может, в редакцию?

– Решайте сами, – Кухарка протянула руку. – Но сначала – меню на неделю. Надо спровадить эту ленивую Беллу на рынок.

Усмехнувшись, Йо отдала ей листок с меню. Затем, глубоко вздохнув, достала из ящика чистую бумагу. Готова она или нет… Обмакнув перо в чернильницу, она вывела: «Я совершенно не могу согласиться с тем, что женщина, нанимающая домоправительницу, выглядит столь нелепо, как вам угодно это представить. Напротив, я полагаю, что она весьма разумна и практична и предпочитает проводить время с детьми, а не бесконечно мыть чашки, штопать и стирать. Человек может делать лишь одно дело за раз, и, увы, я знаю множество женщин, ставящих дом выше собственных детей».

Не дав себе время передумать, она сунула письмо в конверт, надписала адрес редакции и бросила в корзину на отправку.

Два дня спустя, увидев свое письмо напечатанным, она похолодела от ужаса. О чем она думала? Ее сокровенные мысли, критика в адрес правительства – теперь все это выставлено на всеобщее обозрение. С каждым щелчком входной двери ей чудился незнакомый обвинитель, грозящий ей пальцем.

Однако на следующий день в той же колонке появилось еще два письма, поддерживавших ее точку зрения. Еще день – и в газете завязалась оживленная дискуссия. Казалось, комментарий Йо прорвал плотину, и бурные дебаты о женском движении хлынули на страницы прессы. Не прошло и месяца, как парламентарий Боссевейн-Пейнаппел стала оправдываться: она-де вовсе не хотела нападать на женское движение, ее неправильно поняли. Мол, это всего лишь «протест, основанный на чувствах».

На следующий день после публикации этих оправданий Йо получила записку от Питера Така: «Теперь-то вы готовы писать для меня? Мне нужна статья о связи женского движения с социализмом».

Мысли начали сами складываться в слова еще до того, как она взялась за перо.

Той же осенью выставка работ Винсента в Галерее искусств и ремесел в Гааге принесла невероятную сумму в тысячу четыреста пятьдесят гульденов. Одна только картина «Поле с маками» ушла за четыреста. Цены на его полотна неуклонно росли, и все же Йо не могла избавиться от чувства горечи: поклонники его творчества по-прежнему оставались лишь на голландской земле.

Один за другим тянулись месяцы. Письма от Леклерка приходили все реже, становились скупы и безлики. Концерты Фанни проходили с успехом, дорожные тяготы утомляли, а интереса к Винсенту по-прежнему не возникало. Становилось ясно: ее спонтанная идея сотрудничать с Леклерком оказалась наивной затеей, обреченной на провал. Еще одна неудавшаяся попытка. Она отодвинула эти мысли на задний план.

Так прошел еще один год.