Даже через полгода после того, как Йо получила разрешение на проведение выставки в «Панораме», Холст вел себя так, будто она была обычной посетительницей. Она почувствовала это сразу же, как переступила порог круглого зала.

– Зачем вы перевешиваете мои картины? – Она сняла перчатки и стряхнула снежинки с волос.

Холст погладил густые усы, и по его лицу пробежал виноватый румянец. Он быстрыми шагами направился к Йо, и нетерпеливый стук его каблуков отдавался эхом по мрамору ротонды. На том месте, где раньше висела картина Винсента «Агостина Сегатори в кафе „Тамбурин“», копошился работник галереи в синем халате.

Йо подбоченилась.

– Снова перестановка? Идет последняя неделя перед выставкой! Портрет Агостины Сегатори был написан в Париже. Вы же не собираетесь вешать его посреди Сен-Реми? – возмутилась она, заметив пустое место в другом конце зала.

– Видите ли, с эстетической точки зрения…

– Я уже не раз говорила, картины должны висеть в том порядке, в каком Винсент их писал. Я хочу показать, что его творчество эволюционировало от сумрачных сероватых тонов к буйству красок и смелым мазкам, от крестьян – к уличным сценам и…

– Вы хотите…

– …пейзажам Овера.

– Меврау, развеска картин требует подготовки.

– Вы же согласились включить меня в этот процесс.

– Да, но…

– Во все решения.

Окидывая взглядом стены, Йо пыталась скрыть довольную улыбку. Вокруг висело девяносто семь картин и двадцать рисунков – грандиозная панорама творческой эволюции Винсента. Ей хотелось, чтобы эти полотна остались здесь навсегда.

Холст громко вздохнул.

– Творения истинного художника должны представать перед зрителем в безупречном визуальном единстве.

Йо посмотрела на него. Почему ценители искусства не могут говорить простым языком?

– Мениер Холст, мы это уже обсуждали. Винсент – истинный художник…

– Истинный художник страдает за свое искусство. Мы в долгу перед Винсентом и просто обязаны разместить его картины наилучшим образом. Взгляните внимательно, – он подошел к ней вплотную и стал отмерять слова с бесконечным терпением. – Это незначительная корректировка. Так сказать, финальные штрихи. Обратите внимание, как гармонируют цвета с эстетической точки зрения.

– Вы дали мне свое мужское слово, мениер Холст.

Холст сощурился.

– Каковы были итоги продаж на прошлой неделе?

– Вы сами прекрасно знаете. Я выплатила вам комиссионные.

– Шестьсот тридцать гульденов.

Йо сохраняла невозмутимое выражение лица, наблюдая, как он поглаживает усы. Она до сих пор не могла поверить в их успех. Сумма продаж была ошеломляющей и равнялась годовой аренде «Виллы Хельма».

Холст постучал пальцем по подбородку.

– Всего за две картины и один рисунок…

– И одну литографию.

– И офорт… – уточнил Холст. Его взгляд скользнул к стоящему рядом столу, где были веером разложены каталоги с выполненной по его заказу литографией на обложке.

Увидев его самодовольное выражение лица, Йо почувствовала, как в ней закипает раздражение. Обложка каталога была больной темой. Холст сам разработал ужасающую иллюстрацию: мертвый подсолнух с высохшими листьями на фоне заходящего солнца. Увядший цветок был увенчан нимбом. Внизу Холст воспроизвел подпись Винсента. Он намекал, что именно она привлекала покупателей, но Йо была с этим не согласна. Она ненавидела это изображение.

Идея представить Винсента умирающим мучеником была нелепа. Она искажала образ здравого, трудолюбивого, ироничного человека, с которым она познакомилась через его письма. Ради всего святого, да он и сам считал себя тружеником. Ее беспокоило, что обложка каталога раздувает преувеличенные слухи о душевной болезни Винсента, хотя Холст яростно это отрицал.

Йо резко отвернулась от стола и окинула взглядом зал, пытаясь заглушить знакомое сожаление. Надо было приехать сюда, когда Холст написал, что хочет «оживить» пространство перед открытием выставки. Еще одна ее ошибка. Вместо того чтобы усилить газовое освещение, как она предлагала, он нанял художника Хенри ван де Вельде, чтобы тот затянул стены «Панорамы» рулонами уродливой синевато-зеленой ткани. Винсент в своих письмах так четко высказывался о белых рамах на нейтральном фоне – она легко могла себе представить, как бы он разозлился, если бы увидел эти стены. И как рассмеялся бы Тео.

Йо тогда отвлеклась то ли на дела «Виллы Хельма», то ли на малыша Винсента – точно не помнила. Помнила лишь, что Холст воплотил свой замысел у нее за спиной.

Хуже всего было то, что он был ей нужен. Она физически не смогла бы одновременно организовать выставку в Амстердаме и управлять пансионом в Бюссюме. Ей и так с трудом удавалось выкраивать считаные часы, чтобы поиграть с малышом Винсентом. И все же винить в сенсационной обложке и кричащей ткани ей было некого, кроме себя самой.

Холст проскользнул мимо нее к столу.

– Мой голландский мученик, – простонал он, поднимая каталог, чтобы полюбоваться обложкой.

Йо поморщилась. Холст меньше заботился об отдельных картинах и больше о том, чтобы оставить свой след. Эта выставка была для него возможностью пощеголять, расхаживая по галерее и разглагольствуя о Винсенте с видом эксперта. Йо целых два года защищала Винсента, и теперь ей было досадно слышать, как его имя произносят с таким подобострастным, корыстным благоговением.

Винсент разнес бы Холста в пух и прах. Он всегда был чрезмерно откровенен.

Этой ночью, проснувшись после полуночи, она испытала внезапный приступ острой тоски. Ей захотелось оказаться в «Панораме» в одиночестве. Остаться наедине с собой, Тео и Винсентом, с картинами, выставленными на обозрение, а не запертыми в ящиках или спрятанными на чердаке. На прошлой неделе была вторая годовщина со дня смерти Тео. Возможно, сегодня у них могло бы получиться что-то вроде воссоединения, пусть и с горьким привкусом. Ибо с каждой выставкой, с каждой продажей боль от отсутствия Тео лишь усиливалась. Он целых десять лет поддерживал брата, но они с Винсентом так и не дожили до такого признания.

Несмотря на то что Йо успела на самый ранний поезд до Амстердама, по прибытии она застала Холста в «Панораме». Он что, ночевал здесь?

Холст возник у нее за спиной.

– Вы сегодня очень вовремя. Я хочу с вами поговорить, – плавно произнес он. Краем глаза Йо заметила, как один из рабочих зевнул, потянулся и прислонился к стене. – Я уже строю планы на следующую выставку Ван Гога. Возможно, в Роттердаме…

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Нет, мениер Холст. Я хочу, чтобы следующая выставка прошла в Париже. – Йо подняла руку, пресекая его возражения. – Винсент любил Францию. К тому же в Париже больше покупателей.

– Но у меня там нет никаких связей! Вам нужны арт-дилеры, дорогая…

– В Париже живет мой брат. Он выступит моим посредником. – Дрис действительно жил в Париже, но посредником он будет лишь для виду. Для арт-рынка он был слишком непрактичен, но, по крайней мере, она могла убедить его делать то, о чем она попросит.

– Все французы – скряги, – проворчал Холст.

Он не понимал главного. Париж был сердцем мира искусства. Она никогда не позволит, чтобы Винсента забыли во Франции, какими бы высокомерными ни были тамошние арт-дилеры вроде Жоржа Рольфа. Она начинала понимать, насколько уникален был Тео, проявлявший столь глубокую заботу об искусстве. А Холст и Рольф были похожи в одном: оба думали только о себе.

Этот их высокомерный, снисходительный тон… Будто прочитав ее мысли, Холст промурлыкал:

– Вы не понимаете, что для вас лучше, дорогая моя. Истинное искусство идеалистично. Винсента ценят его соотечественники. Мы, голландцы, понимаем своих. Винсент – истинный художник. Он делал акцент на чистоте. На четкой форме. Французы одержимы прошлым. А мы, голландцы, прогрессивны.

Прогрессивны? В чем заключалась прогрессивность Холста? Он видел в Винсенте трагического, романтического мученика из прошлого. Некий мертвый символ национального таланта. Истинный художник? Рольф считал Винсента одним из тысяч безвестных посредственностей. Она знала больше, чем оба этих мужчины. Винсент был из плоти и крови, движимый неутолимой жаждой творить. Ненасытным рвением выразить энергию, жизнь и любовь, используя лишь неуклюжие, несовершенные инструменты: краски, кисти и холст.

Он работал в любую погоду. Кожа у него на лице облезала от солнечных ожогов. Он смахивал назойливых мошек и песок, прилипший к краске. Мистраль трепал и раскачивал его холст. Преследуемый болью в плечах, изнуряющим голодом и гнетущим одиночеством, он жил на кофе, хлебе и пиве. Трудился он неустанно, точно машина, и редко оставался доволен результатом. Каждый день он брался за чистый холст и приступал к новым попыткам. «Я работаю со всем хладнокровием, на какое способен»[26], – писал он.

Эти слова едва ли передавали всю правду.

Таким был Винсент, которого она знала. Не романтическим мучеником.

Как ей помочь другим увидеть подлинного Винсента? Разглядеть того человека, которого видел Тео?

Йо вздрогнула, когда рука Холста легла ей на локоть. Он потянул ее за собой, и они зашагали вдоль стен «Панорамы», разглядывая картины.

– Все ваши покупатели – голландские патриоты, – пробурчал Холст. – Их взрастил я.

– Я вам признательна, мениер Холст. Я подарила вам рисунок…

Холст резко остановился.

– Разумеется, я ценю этот жест, но, честно говоря, я полагал, что он чисто символический. Вряд ли он соответствует всем моим усилиям. – Его пальцы вновь скользнули по усам.

– Я думала, вам понравился пейзаж из Арля! – Йо могла поклясться, что он был доволен, когда она подарила ему этот рисунок. Он чуть ли не напевал от удовольствия.

Холст пожал плечами.

– На каминную полку его не поставить. И отдельно не повесить. Это эстетически несостоятельно. – Он неторопливо оглядел картину перед ними, потом перевел взгляд на Йо. Она посмотрела на него в ответ.

Золотисто-оранжевые и зеленые тона сияли, будто освещенные изнутри. Синие вертикальные линии смело рассекали мирную обстановку. Фигурки, затмеваемые громадой пейзажа, прогуливались внизу. Эта работа называлась «Алискан». Написана она была в Арле после того, как Винсента навестил Поль Гоген. Йо любовалась красочным пейзажем. Она хорошо знала эту картину. Один из трех этюдов с опадающими листьями в аллее тополей. Когда она достала эту работу из ящика на чердаке, на ней замерцал нежный свет – в этом она готова была поклясться.

Йо искоса взглянула на Холста. Его губы дрожали, он жадно смотрел на картину. Его алчность отталкивала ее. Голая, неприглядная суть его желания. И хуже всего было то, что она знала: он припрячет картину, чтобы ею могли любоваться лишь избранные счастливчики. Использует этот шедевр, чтобы потешить свое тщеславие. Он пригладил усы.

Возможно, у нее получится извлечь свою выгоду из его жадности.

– Позвольте предложить вам эту картину, мениер Холст? – она добавила в голос нотку скромности. Его лицо мгновенно озарилось великодушием. – При условии, что я смогу брать ее взаймы для будущих выставок? – Он резко вдохнул.

– Разумеется, она будет соответствующим образом подписана: предоставлено Рихардом Роландом Холстом, – уточнила Йо.

– Из частной коллекции Рихарда Роланда Холста.

– Договорились.

– Истинный художник, – с довольным видом повторил Холст.

Истинный художник. Йо стиснула зубы. Снова эта фраза, в которой столько осуждения. Рольф бросал ее с усмешкой. «Истинный художник продает свои работы по всему миру и выставляется в музеях».

Йо глубоко вздохнула. Продается по всему миру. Выставляется в музеях.

Ну конечно! Довольно унижаться, выпрашивая площадки для показа работ Винсента. Довольно иметь дело с такими пронырами, как Холст, наживающимися на его таланте. Она уже доказала, что картины Ван Гога будут продаваться. Она уже видела, как его выставки заполняются пытливой публикой. Пора идти дальше – показать искусство Винсента всему миру.

Йо наблюдала за жадным взглядом Холста, устремленным на «Алискан». Именно от нее зависело, исчезнут ли работы Винсента в частных домах.

– Мениер Холст, благодарю вас за предложение заниматься дальнейшими выставками. Однако сейчас они мне не нужны.

– Но…

– Знаете ли, вы ошибаетесь, когда говорите, что я не знаю, чего хочу. Я прекрасно понимаю, что делаю. Работы Винсента должны продаваться за границей, а не только в Голландии. И я позабочусь о том, чтобы его живопись оказалась в музеях.

Холст фыркнул без тени веселья.

– Моя дорогая, убитая горем вдова, вы окончательно потеряли голову. Вы понятия не имеете, насколько это тяжелый труд…

– Я уверена в этом решении. Продажи за границей. Музеи. – Эта мысль показалась ей цельной и ясной, словно она долго пыталась собрать картинку из отдельных фрагментов – и вот наконец обозначился ее контур. Теперь расставить по местам остальные детали не составит труда.

Она проговорила свои дальнейшие шаги вслух:

– Первый шаг – сосредоточиться на Париже. Работам Винсента нужен плацдарм среди тамошних дилеров, чтобы представить его галереям в других странах. Музеи обратят на него внимание, когда его творчество станет более заметным. – Ее взгляд встретился со взглядом Холста. – Париж – это ключ.

– Я же уже говорил вам. У меня нет связей в Париже. Винсент из Нюэнена. Помилуйте, это же глухомань! Какой иностранный дилер станет возиться с провинциалом? Никто вас не послушает.

– Меня, возможно, нет. – Йо вспомнила, каким близким стал для нее Винсент после того, как она прочитала последнее из его писем. Даже сейчас она слышала у себя в голове его голос. Его рассуждения даже Яна превратили в союзника. Если бы она могла добиться широкого распространения его писем – в виде книги или журнальной публикации, – Винсент смог бы говорить сам за себя. Его слова, словно ключ, открыли бы запертые двери Парижа.

Она повернулась к Холсту.

– Я попытаюсь издать письма Винсента. После их прочтения я почувствовала, что знаю его. Письма завоюют сердца людей.

– Это так по-женски! Так эмоционально! Оценка искусства – это приобретаемый навык. А не сентиментальная чушь.

– Я едва ли сентимента…

– Нет! Винсент заслуживает того, чтобы его понимали лишь через его работы. Все мы, кто рассматривает творчество в отрыве от личности, восхищаемся его внушительной строгостью, почти ветхозаветной силой.

– Вы не понимаете, о чем я…

– Драматическая мощь Винсента так сильна, что даже его самые нежные сюжеты, вроде цветущих садов, пропитаны напряжением. – Холст выхватил каталог из-под мышки и шлепнул по изображению подсолнуха. – Винсента следует возвести в ранг голландского героя, он этого заслуживает! И у меня есть влияние, чтобы это сделать. А в Париже у вас никого нет. Кто станет слушать вдову, содержащую пансион в Бюссюме?

Йо посмотрела Холсту прямо в глаза.

– Эмиль Бернар в Париже. Он говорил о публикации писем от Винсента в «Меркюр».

– В «Меркюр»?!

– У меня тоже есть письма. Если парижане прочтут слова Винсента, они узнают и поймут его. Я смогу это сделать.

С помощью литературного журнала и толики удачи Винсент проникнет в сердца и умы парижских любителей искусства. Она была в этом уверена.