Я лежу посреди комнаты в луже собственной крови, ослепленная ее струйками, стекающими мне на глаза, и чувствую, как отрываюсь от пола. Отрываюсь от пола и парю в воздухе.

Это очень странное ощущение, потому что я знаю, что все еще лежу там. Вижу собственное тело, тихое и неподвижное.

И все же я невесомо воспаряю вверх. И в тот самый миг, когда я ожидаю, что ударюсь о потолок, когда могу разглядеть мельчайшие занозы на грубо оструганных балках, я останавливаюсь и зависаю. «Я вишу», – отмечаю про себя.

Что происходит?

Холодок пробегает по моей спине, только я этого не чувствую. Это даже не ощущение. Я не чувствую ничего. Это происходит с телом, лежащим на полу.

Я понимаю, что со мной. Что я делаю здесь, глядя сверху вниз на саму себя. Что я такое. Чем я стала.

Я – дух, не покинувший еще этот мир.

И кто знает, сколько еще я буду плавать здесь, наверху, пока лежу внизу и умираю, пока Билл сидит, прислонившись к стене, пока Бычок устроился в углу, положив голову на лапы, пока мир продолжает вращаться. Потому что время, похоже, утратило всякий смысл. Может пройти полночи, полгода… полвека.

Солнце врывается в комнату и наполняет ее светом и чистотой. Этот ослепительный шар несет не только свет, но и новую жизнь, и надежду, и бодрость всему человечеству. Говорю вам, можно подумать, будто солнце радуется тому, что мне пришел конец…

Но именно солнце приводит все в движение.

Оно освещает комнату, где я лежу. И в этом сиянии я вижу, как Билл Сайкс с трудом поднимается на ноги. Билл Сайкс в ужасе смотрит на мое тело. Билл Сайкс спешно накрывает меня ковриком, словно не в силах выдержать зрелище, а потом так же спешно сдергивает его с меня. Зачем, я не понимаю. Наверное, ему не понравились мои глаза – они открыты. Он не может приблизиться ко мне, чтобы закрыть их. И так я лежу, уставившись в потолок.

Он ходит вокруг меня, словно марионетка, дергаясь и трясясь от страха. Он пытается зажечь свет, но с первого раза спичка выпадает из его неловких рук. Он, ворча под нос, пытается поднять ее с пола, но пальцы дрожат так сильно, что у него ничего не выходит. Наконец, достает вторую спичку, разводит огонь в очаге и подносит к нему дубинку. Мои волосы, оставшиеся на ее конце, вспыхивают и обращаются в частички золы, которые, кружась, улетают в трубу. Это пугает Билла. Как и разносящийся запах. Он отшатывается. Потом вспоминает, что дубинка по-прежнему в его руке. Он сует ее в огонь и держит так, пока она не разламывается надвое, потом заталкивает поглубже в угли, чтобы она догорела. Все это время Бычок неподвижно сидит в углу и наблюдает.

Сайкс наполняет таз водой из кувшина в углу и пытается смыть с себя следы, но пятна и брызги крови на его одежде никак не желают отстирываться, и тогда он берет ножницы и вырезает их, пока его сюртук не оказывается весь в дырах. Окровавленные клочки он кидает в огонь.

Сайкс зовет пса, но Бычок не двигается. Сайкс подходит к нему и тащит за ошейник к двери, не сводя глаз с того, что лежит посреди комнаты.

Потом они выходят. Сайкс тихо закрывает за собой дверь и запирает ее на замок. Я слышу, как они спускаются по лестнице. Я подплываю к окну и выглядываю на улицу. Бычок останавливается у фонарного столба, чтобы поднять лапу. Сайкс смотрит на окно. Меня он, похоже, не замечает, хотя я поднимаю руку. Я поднимаю руку, и пальцы проходят сквозь стекло. Я отдергиваю их и испуганно разглядываю. Потом я снова высовываю их за окно, на этот раз дальше.

Сайкс свистом зовет Бычка. Я парю над ними. Солнце, отражаясь, блестит в росе на теснящихся, ощетинившихся трубами крышах, пока они бредут по переулку сквозь туман.

Туман повсюду. Он поднимается вверх по реке, где растекается по лугам, опускается вниз по течению, клубясь среди корабельных мачт. Туман висит в такелаже больших океанских судов. Туман лежит во дворах, в загонах для скота в Смитфилде, струится из ушей животных. Туман такой, словно мы все сидим на воздушном шаре, зависшем в густых облаках.

Мужчина с собакой идет через Ислингтон, поднимается на холм Хайгейта, где стоит памятник Дику Уиттингтону с котом. Кота Бычок обходит стороной. Потом они спускаются с холма. Снова свернув направо, они идут по тропе через поля мимо Кенвуда и выходят к Хемпстед-Хит. Их путь кажется бесцельным, и Сайкс постоянно оглядывается через плечо с затравленным видом. Словно видит меня. Словно он знает, что я иду за ним.

Он достигает полей в районе Норт-Энда, ложится под изгородь и пытается поспать, но вскоре уже снова встает и пускается в путь, возвращаясь в город, потом снова начинает удаляться, пьет из канавы, ложится, встает, снова бредет куда-то несколько миль. Как будто он никак не может решить, в какую сторону направиться.

Наконец, он находит приют в заброшенном сарае, покосившемся и почти не видном из-за высоких тополей. Он входит, Бычок идет по пятам.

Внутри темно, в деревьях завывает ветер. В одном углу сарая стоит забытый ржавый плуг, в другом валяются какие-то инструменты. Сайкс осматривается, потом ложится на старую солому. Собака пристраивается неподалеку. Я замечаю, что пес сторонится Сайкса. Думаю, он сделал выводы из произошедшего.

Но едва Сайкс ложится, как тут же вскакивает и сломя голову выбегает на улицу, подзывает Бычка и, прикрывает глаза рукой, чтобы не видеть меня.

Когда они с псом наконец укладываются под очередной изгородью, Сайкс весь дрожит и обливается холодным потом. Я оставляю его в покое. Мне есть чем заняться, и, по правде сказать, я понятия не имею, сколько еще времени у меня осталось. Кто знает? Может, я исчезну уже в следующее мгновение.