Просыпаюсь я от ужасного шума. Еще не вполне опомнившись, я осматриваюсь в полумраке. Вижу, что день уже прокрался в комнату. Блеклый и серый, он сидит за занавесками, словно любопытный кот, выжидающий, что будет дальше.

Кто-то пытается войти, но дверь не желает открываться. Она сопротивляется этим попыткам, защищая меня. Как будто у нее есть собственный разум.

– Билл! – кричу я, когда грохот становится невыносимым, и начинаю вставать…

Но дверь вдруг со всей силы распахивается, дрожа на петлях.

Сайкс.

Рубашка не заправлена, лоб в испарине, волосы всклокочены. Вид у него полусумасшедший. Безумный.

Сердце начинает в панике колотиться о ребра, служащие ему темницей. Оно боится того, что сейчас будет.

– Здравствуй, Билл, любимый, – тихо и нежно говорю я.

– Вставай! – приказывает Сайкс.

Он вырывает свечу, горящую на столе, из подсвечника и швыряет ее в очаг.

Я откидываю покрывало, чтобы встать и раздернуть шторы, но его рука преграждает мне путь.

– Куда это ты собралась?!

– Билл, почему ты так на меня смотришь?

Взгляд у него неприятный, будто что-то воняет у него прямо под носом. Ноздри раздуваются, дыхание тяжелое. Он похож на одержимого.

– Нэнси! – он внезапно хватает меня за горло и выволакивает из кровати.

Я еле умудряюсь сохранить равновесие и стоять прямо. Его тяжелая ладонь зажимает мне рот.

– Билл, – глухо говорю я прямо ему в ладонь, отчаянно пытаясь вырваться, когда он дергает меня другой рукой за волосы. – Я… Я не буду кричать… или плакать… совсем не буду.

Он ничего не говорит. Только дергает еще сильнее. Ощущение такое, будто он сейчас вырвет мне волосы с корнем. Я могу только догадываться, что дело в прошлом вечере. Дело в моей встрече с мисс Мейли и мистером Браунлоу. Или дело в мистере Руфусе? И откуда Биллу это известно?

– Поговори со мной, – выдыхаю я, когда он убирает ладонь ото рта. – Скажи, в чем я провинилась!

– Ты сама знаешь, чертовка! – кричит он. – Вечером за тобой следили. Слышали каждое твое слово.

– Тогда пощади мою жизнь, ради всего святого, как я пощадила твою.

Я разворачиваюсь в его хватке, не обращая внимания на боль от натянутых волос, и вцепляюсь ему в руку.

– Ты не сможешь убить меня, – говорю я. – Только подумай о том, от чего я отказалась тем вечером ради тебя!

Он прикусывает губу с такой силой, что даже удивительно отсутствие крови.

– Билл! – кричу я, пытаясь уткнуться лицом ему в грудь. – Тот джентльмен и милая леди предлагали мне сегодня дом в другой стране, где я могла бы окончить свои дни в одиночестве и покое. Позволь мне снова с ними увидеться! Давай вместе уедем из этого ужасного места, станем жить лучшей жизнью и забудем о прежней. Никогда не поздно раскаяться. Но нам нужно время… совсем чуть-чуть времени.

Свободной рукой он вытаскивает из заднего кармана пистолет.

Он не выпускает мои волосы, дергает их изо всей силы, и я, покачнувшись, падаю на колени к его ногам, а он одной рукой замахивается пистолетом. Замахивается им и бьет меня рукояткой. Прямо в лицо.

Я падаю. Боль ужасная. По щекам и носу стекает кровь, мокрая, липкая и красная.

Поднявшись на колени, я роюсь в кармане в поисках носового платка, белого носового платка, и поднимаю его в сложенных ладонях так высоко к небесам, как только могу. Я что-то бормочу. Кажется, «Отче наш», которую меня заставило вспомнить отчаяние. «Отче наш, Который на небесах…»

На мгновение, всего на мгновение, когда больше ничего не происходит, мне кажется, что я спасена. Но так всегда и бывает: когда я считаю, будто все кончено, все только начинается. И я каким-то образом вспоминаю слова и продолжаю молиться…

«…И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим…»

И тут меня словно кто-то тяжело бьет дубиной по голове, и я падаю набок. Меня больше нет.

«…И вовеки веков. Аминь».