С того случая Билл не спускал с меня глаз, и последствия этого проявляются уже через несколько дней.

Билл всегда быстро устает от того, что я постоянно торчу у него перед носом, что он не может побыть один. Он становится нервным и раздражительным. Злится по мелочам, а то и вовсе без причины, словно готов вот-вот взорваться. Бум! Выражение «чрезмерная близость порождает недовольство» все же правдиво.

Я не понимаю, что мне делать. Как быть. Как не привлекать к себе внимания, но при этом оставаться собой.

Я продолжаю раздумывать над тем, как мне увидеть мисс Мейли, если все так и будет продолжаться. Прошло уже почти две недели с нашей встречи, и, если я не приду на прогулку по мосту в это воскресенье, то все усилия будут напрасны: она перестанет ждать меня!

Но вскоре бдительность Билла начинает ослабевать. Не совсем, лишь самую малость. Словно Билл получил указание иногда выпускать меня на улицу, чтобы следить за мной. Они мне больше не доверяют. Я это чувствую. Что-то их насторожило. И я не могу понять, кто тому виной. Точно не Плут. Он бы меня не предал.

Но как я ни стараюсь, я не могу заметить того, кто за мной следит… А вдруг я себя накручиваю? Вдруг это ужасное и невыносимое бремя заботы о мальчике заставляет меня терять связь с реальностью? Вдруг я все это выдумываю?

И все же Фейги может готовить мне ловушку, поэтому я не решаюсь навестить мистера Руфуса. Как бы мне ни хотелось увидеть его, ощутить вкус его губ и тепло его тела, я не решаюсь появляться ни в лачуге, ни в богатом доме в Мейфэре, потому что если они обнаружат мистера Руфуса, если они узнают о его существовании, то страшно даже подумать, что с ним будет. Естественно, я думаю и о предстоящей свадьбе. Но, честно говоря, в моей голове роится столько мыслей, связанных с мисс Мейли, Оливером, Биллом, Фейгином и человеком по имени Монкс, с попытками выяснить, кто меня сдал, а кому можно доверять, с выбором того, какой шаг сделать дальше, что для остального почти не остается места.

И вот в пятницу, за два вечера до воскресенья, войдя в зал «Калек», я вижу, как, сцепив длинные пальцы перед собой, над пинтой эля сидит мистер Руфус и неотрывно смотрит на меня.

Если прежде я не могла оторвать от него глаз, то на этот раз даже не могу взглянуть на него.

Просто не могу.

Но и просто стоять на месте я тоже не могу.

Мы слишком рискуем.

Поэтому я поступаю единственно возможным образом: разворачиваюсь и стремглав выскакиваю из заведения. Свернув за угол, несусь по грязному переулку, наклоняюсь, чтобы отодвинуть доску забора, залезаю в конюшню, бросаюсь на солому и лежу тихо-тихо, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Костлявая кляча тихо ржет, приветствуя меня.

Думаю, я поступила правильно.

Наверное, если бы сегодня я осталась с мистером Руфусом, я бы рассказала ему все, призналась во всем… И что бы это значило для меня?

Что бы это значило для Оливера?

В тот самый миг, когда я решаю, что можно вздохнуть спокойно, расслабиться и, возможно, даже отправиться домой, доска сдвигается, и света оказывается как раз достаточно, чтобы понять, что в конюшню кто-то пробрался.

Я цепенею. Горло сдавливает. Не решаюсь даже дышать.

Доска возвращается на место. Я снова оказываюсь в темноте. Только теперь нас здесь двое. И я понятия не имею, кто второй. Не получается определить даже по запаху.

Это Монкс? Монкс выследил меня и решил придушить?

Это Фейги пришел сделать то, чем грозил?

Я слышу возню, звук чиркающей спички и стараюсь сдвинуться подальше, отталкиваясь пятками, пока не упираюсь в Салли.

Спичка озаряет знакомое лицо…

– Нэнси?

Мне нечем дышать. Я немею.

Спичка гаснет. И это очень кстати – ведь здесь полно соломы и сухого дерева.

Рука мистера Руфуса нащупывает мою. Он притягивает меня к себе, гладит по голове.

– Почему ты от меня убегаешь?

– О, сэр… – только и могу выдавить из себя я.

– Ты ведь не передумала насчет свадьбы?

Я не отвечаю.

– Нэнси?

– Сэр… Сэр, есть люди, которые убьют меня, если узнают…

– Что за люди?

– Не могу сказать.

– Со мной ты будешь в полной безопасности, даю слово…

– Вы не понимаете, сэр. От них в безопасности не может быть никто… Никто!

– Мы сбежим, уедем за границу. Будем жить во Франции. Ты бы этого хотела, Нэнси? Знаю, хотела бы.

Он устраивается поудобнее на покрытой соломой земле, прислонившись к тюку сена, и сажает меня к себе на колени, обнимая, словно ребенка.

– Расскажите мне о своей матери, – прошу я, прижимаясь к нему и пытаясь сменить тему разговора. – Она была очень красивая?

– Да, – отвечает он и целует меня в макушку.

– И она очень вас любила?

– Да, очень, – он касается моей руки. – Но ты ведь не хочешь знать о моей матери. Только не… А ты знала свою мать, Нэнси?

– Нет, сэр.

– Я так и думал.

– Вы когда-нибудь были бедным и обездоленным, как я, сэр?

– Да. Мой отец, брат тетушки Мод, был заядлым игроком. Он проиграл все, включая наш дом, и поэтому тетушка Мод предоставила нам свое жилище, а сама переехала в другое. И какое-то время у нас с мамой все было хорошо. Мы были не особо богаты, но держались на плаву, жили привычной жизнью. Но потом отец снова начал играть, пока… наконец… пока наконец не свел счеты с жизнью, – мистер Руфус ненадолго умолкает. – Вскоре после него от горя умерла моя мать. Она… она так и не оправилась не только от бесчестья отца, но и от потери любимого мужчины. Долгое время я притворялся перед тетушкой Мод и обществом, что все хорошо, хотя на самом деле у меня за душой не было ни гроша. Обычно я ложился спать голодным. Вот тогда-то я и съехал и стал жить в другом доме, который не стоит мне почти ничего и в котором мне не нужны слуги. И все равно я ничего не говорил тетушке Мод.

– Как же она узнала?

– Она послала Фоксли отыскать меня. У него ушло несколько дней на розыски, и я буквально стоял на пороге смерти, когда он меня нашел. Я заставил Фоксли пообещать, что он ничего не расскажет тетушке Мод, и он свое слово сдержал. Так что, Нэнси, я привык жить так же, как и ты. И у меня тоже есть знакомые, готовые меня убить, – отец, умирая, оставил немало долгов, поэтому мне приходится то и дело обходить недовольных кредиторов и заверять, что когда я вступлю в наследство, то возмещу хотя бы часть долгов своего отца – со всеми мне не расплатиться. Это была основная причина, почему я так отчаянно хотел жениться, Нэнси. Кроме того, моя мать завещала, чтобы долги были выплачены…

– Так, значит, вот почему я видела вас у «Коня и конюха»? – брякаю я, не подумав.

– Ты следила за мной?

– Да, – отрицать это бессмысленно.

– Почему?

– Тетушка Мод попросила…

– Тетушка Мод попросила следить за мной?

– Она хотела удостовериться, что вы не ввязались в какое-нибудь бесчестное дело. Думаю, она хотела убедиться, что вы не увлеклись азартными играми, как ваш отец.

– И ты убедила ее? Без слов?

– Да, – совсем невинная ложь.

– Спасибо, Нэнси, – шепчет он.

– Можно… Можно мне кое-что предложить, мистер Руфус?

– В любой момент, Нэнси. Последую ли я этому предложению, совсем другое дело.

– Почему бы нам не облегчить душу и не рассказать все тетушке Мод?

– Я очень много и обстоятельно думал об этом, Нэнси, но боюсь, что она лишит меня наследства.

Я вспомнила слова тетушки Мод, когда она говорила о мальчике, о глубокой привязанности и о том, что я должна сделать все, что в моих силах, чтобы спасти его. Думаю, она имела в виду не только меня и Оливера, но и себя и мистера Руфуса.

– Это маловероятно, сэр. Вы – все, что у нее есть. Она может вести себя так, словно готова лишить вас наследства, но я ни на мгновение не поверю, что она это сделает.

– Почему у тебя сложилось такое впечатление, Нэнси?

– Ну, мы провели вместе довольно много времени, сэр. И есть еще одна вещь, которая вас, возможно, убедит. Когда ты лишен одного из чувств, то становишься более наблюдательным. Ты лучше слышишь. Другие чувства обостряются.

– Хм… – мистер Руфус прижимается ко мне. – Наверное, это так.

– Сэр, откуда вы так много знаете о том, как делать женские прически?

– Нэнси, перестань называть меня «сэр». Особенно если мы собираемся пожениться.

Я его не вижу, но думаю, что он смотрит на меня негодующе. По крайней мере, тон у него серьезный. Я представляю себе, как топорщатся его усы. И снова я начинаю размышлять над тем, что он на самом деле понимает под женитьбой, но задерживаться на этих мыслях не стоит.

– Теперь назови меня по имени, но только без «мистера».

– Руфус, – шмыгнув носом, отвечаю я.

– Умница, – он снова целует меня в макушку. – Так о чем ты хотела спросить?

– Как вы научились делать женские прически?

– Ах, это? Когда мама заболела, я ухаживал за ней. Я научился мыть ей голову и укладывать волосы так, как она привыкла. Я одевал ее каждый день по той простой причине, что мы не могли позволить себе слуг. И хотя это были печальные времена, они вместе с тем были прекрасными, потому что я очень привязался к маме.

Руфус ненадолго замолкает, и я понимаю, что он думает о матери, о Джулиет. Красивое имя, не правда ли? Интересно, как звали мою маму? Жаль, что у меня не осталось воспоминаний о ней, воспоминаний, которые радовали бы меня. Воспоминаний, которыми можно было бы гордиться.

– Нэнси, – шепчет он. – Я немало рассказал тебе о себе. Теперь твоя очередь. Почему ты не знаешь своей матери?

– О, сэр, я не могу этого рассказать. Вам лучше не знать. Чем больше вам известно, тем опаснее это для вас!

– Тогда давай убежим сразу после свадьбы, как я предлагал?

– Этого я тоже сделать не могу, сэр.

Я умолкаю и смотрю на него в темноте. В голову приходит мысль, что хотя бы ненадолго я позабыла о своих тревогах. Успокоилась. Но теперь все вернулось: Фейгин, Монкс, Сайкс, мисс Мейли. И Оливер.

Оливер!

– Есть один человек, ребенок, чья жизнь зависит от меня. Я должна оставаться верной ему, сделать все, что необходимо, прежде чем смогу думать о себе.

– Почему? – он удивленно качает головой. – Почему ты должна?

– На этот вопрос я и сама едва ли могу ответить. Могу только сказать, что этот мальчик овладел моими мыслями, и если я не смогу помочь ему, то никогда не смогу жить в согласии с самой собой.

– Ты… Ты готова пожертвовать собственным счастьем ради ребенка?

– Да.

– О, Нэнси…

Он находит губами мои губы, и на какое-то время я оказываюсь в другом мире – в мире, где под березами цветут колокольчики, где солнце освещает пшеничные поля и журчит лесной ручей. Не знаю, откуда приходят эти образы. Может быть, так будет во Франции?

И я начинаю думать, что, возможно, лишь возможно, я оставлю Билла. Что, возможно, я обрету счастье с мистером Руфусом. Что, возможно, мы сможем сбежать и начать новую жизнь. Возможно ли это? Смею ли я о таком мечтать?

– Ты будешь в церкви в понедельник? – спрашивает он, когда мы наконец отрываемся друг от друга.

– Не знаю, сэр. Но я постараюсь, точно постараюсь.