Воспоминание о том, что я сделала, о том, что ходила к мисс Роуз Мейли, гложет меня. Ведь Фейгин и Сайкс поделились со мной своими тайными планами, потому что были полностью уверены в том, что я достойна доверия! А в иные моменты я размышляю о том, что Фейгин и Сайкс тащат меня все глубже и глубже в бездну преступлений и горя, откуда нет спасения. А порой я начинаю испытывать жалость к старому козлу, ведь если из-за моего поступка с ним что-нибудь случится, то вина за это ляжет целиком и полностью на меня.

А иной раз меня одолевает соблазн замужества, и я думать не могу ни о ком, кроме мистера Руфуса, и мечтаю, чтобы он каким-нибудь волшебным образом избавил меня от тяжелой доли. Помог мне исчезнуть. Но какой ценой?

А еще я думаю об Оливере. И о том, что сказала тетушка Мод. Вспоминаю дрожащую ладошку мальчика в моей ладони. Вызываю в памяти его невинное лицо в тот раз, когда он уснул у меня на руках. Это был единственный раз, когда я почти ощутила себя матерью…

День и ночь меня терзает неопределенность. Я больше не могу ни спать, ни есть, ни вести привычную жизнь. Я чувствую, что похудела и бледна как свечка. Временами разражаюсь пронзительным смехом тогда, когда нет ни малейшего повода для веселья, а порой я сижу у огня, молчаливая и печальная, и предаюсь грустным мыслям.

Если что-то еще и способно оживить мою душу, то это осознание, что кто-то ждет меня, нуждается во мне. Есть и еще кое-что. Осознание того, что я смелее и сильнее, чем думаю.

Воскресный вечер, часы бьют одиннадцать.

Пришел Фейгин и разговаривает с Биллом, а я сижу, сгорбившись, на низеньком табурете у огня. Но они оба замолкают и прислушиваются.

«Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи», – вспоминаю я свои слова, сказанные мисс Мейли.

– Через час кончится день, – произносит Билл, поднимая ставню, чтобы выглянуть за окно, и возвращаясь на место. – На улице темно и пасмурно. Хорошая ночь для работы.

– О, какая жалость, дорогой мой, что никакой работенки наготове нет.

– На этот раз ты прав, – ворчит Билл. – И очень жаль, потому что я как раз в настроении поработать.

Фейгин молча вздыхает.

– Знаю только, что, когда все войдет в свою колею, нужно будет наверстать упущенное, – замечает Билл.

– Вот это уже деловой разговор, – Фейгин похлопывает его по плечу. – Я рад это слышать.

– Рад?! – фыркает Билл. – Ну, пусть так.

– Вот сегодня я узнаю прежнего Билла, – смеется Фейгин. – Очень даже узнаю.

– Я сам не свой, когда чувствую твою морщинистую клешню на плече. Убери-ка ее, – Билл стряхивает с себя ладонь Фейгина.

– Действует на нервы, да, Билл? – спрашивает Фейгин. – Кажется, будто тебя кто-то поймал, да?

– Кажется, будто меня сам черт прихватил, – огрызается Билл. – В мире нет и не было никого с такой рожей, как у тебя. Разве, может, только твой папаша был страшнее, хотя, полагаю, сейчас ему уже давно подпалили его козлиную бороденку. А может, тебя сам дьявол породил, без помощи отца? Я бы нисколько не удивился.

Во время этого обмена любезностями я встаю. «Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи». Потому что, разрази меня Господь, я больше не в силах сидеть и ничего не делать! Отыскав шаль, я кутаюсь в нее и уже собираюсь на цыпочках пересечь комнату, когда…

– Эй! – кричит Билл. – Нэнс, ты куда это собралась? Куда может пойти девчонка в такое позднее время? – спрашивает он, оборачиваясь к Фейгину.

– Недалеко, – бормочу я.

– Это не ответ! Ты куда?

– Я же говорю – недалеко.

Я не оборачиваюсь, чтобы не встретиться с ним взглядом. Не смогу этого выдержать.

– А я спрашиваю – куда! – повышает голос Билл. – Ты меня слышишь?

– Не знаю куда, – говорю я.

Я не успела придумать, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Зато я знаю. Никуда! Ты никуда не пойдешь. Сядь.

– Мне нездоровится, – говорю я. – Нужно подышать воздухом.

– Так высунь голову в окно и подыши, – возражает Сайкс.

– Там недостаточно воздуха, – говорю я, чувствуя, как начинает стучать сердце. – Мне нужно на улицу.

– Тогда обойдешься! – командует Сайкс.

Он встает, проходит мимо меня, запирает дверь и вытаскивает ключ. Затем, схватившись за шаль, срывает ее с меня.

– А теперь сядь и сиди спокойно. Поняла?

– Я и без шали могу пойти, – на меня накатывает отчаяние: одиннадцать уже минуло. – Ты понимаешь, что делаешь?

– Понимаю ли я, что… О! – вскрикивает Сайкс, оборачиваясь к Фейгину. – Ты слышишь? Да она спятила! Иначе бы не осмелилась со мной так разговаривать.

– Ты толкаешь меня на отчаянный поступок, – шепчу я.

Я кладу обе ладони на грудь, словно пытаюсь зажать себя, сдержать от яростной вспышки. Но это бесполезно, это…

– Пусти меня! – визжу я. – Немедленно! Сейчас же!

– Нет! – ревет в ответ Сайкс.

– Скажи, чтобы он отпустил меня, Фейгин! – кричу я и топаю ногой. – Я так больше не могу! Ты меня слышишь?

– Слышу? – отвечает Сайкс, оборачиваясь ко мне. – Ага. И если буду слышать тебя еще хоть полминуты, пес вцепится тебе в глотку так, что ты больше вообще никогда кричать не будешь. Что это на тебя нашло? В чем дело?

– Отпусти меня, – серьезно говорю я.

Потом опускаюсь на пол перед дверью: ноги дрожат так, что уже не держат меня.

– Билл, отпусти меня. Ты не понимаешь, что делаешь. В самом деле. Мне нужен всего час…

– Да чтоб мне руки-ноги по одной отпилили! – кричит он, хватая меня за руку и рывком поднимая. – Да ты совсем спятила! Вставай!

– Не встану, пока ты меня не отпустишь… пока… Никогда! Никогда! – кричу я.

Сайкс смотрит на меня, и от этого взгляда меня бросает в дрожь.

Вдруг он хватает меня и, несмотря на сопротивление, тащит к креслу, силой усаживает. Мне хочется укусить его, словно дикому зверю, растерзать его, но я понимаю, чем все это закончится. Я окажусь на полу с синяком под глазом. Или вообще окажусь на полпути к могиле. И тогда какой от меня прок мисс Мейли, Оливеру?

Поэтому я сижу, время от времени жалобно прося Билла отпустить меня и иногда пытаясь бороться, пока не проходит час. Продолжать уже нет смысла, и я обмякаю в кресле. Но сознания не теряю. Я продолжаю слушать.

– Уфф! Какая же она замечательная, но чудна́я девчонка, – говорит Сайкс Фейгину.

Теперь он больше не держит меня.

– Можно и так сказать, – отвечает Фейгин, медленно кивая. – Можно и так сказать.

– С чего это ей взбрело в голову сегодня идти гулять, как ты думаешь? Давай, ты ее знаешь лучше, чем я. Что это значит?

– Упрямство. Полагаю, женское упрямство, дорогой мой, – пожимает плечами Фейгин.

– А я-то думал, что усмирил ее, но она такая же буйная, как и раньше.

– Хуже, – откликается Фейгин. – Я ее такой никогда не видел. Чтобы из-за такого пустяка…

– Я тоже, – замечает Сайкс. – Думаю, у нее лихорадка. Ей нездоровится.

Фейгин кивает.

– Когда я валялся тут, а ты где-то пропадал, она днем и ночью не отходила от меня. Я был очень плох, и, наверное, так или иначе это ее тревожило и пугало, а от долгого сидения в четырех стенах она стала беспокойной. Как думаешь?

– Так и есть, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Тише! – добавляет он, замечая, что я прихожу в себя.

Я так взволнована, так напряжена, что не знаю, куда девать руки и ноги, что делать. Но я сажусь, вытираю опухшие от рыданий глаза и, обхватив себя руками, начинаю раскачиваться вперед-назад. Потом разражаюсь хохотом, потому что если не засмеюсь, если не дам какой-то выход своему отчаянию, то, кажется, могу убить Билла. Или хотя бы попробую.

– Ну вот, теперь на нее другая блажь нашла! – восклицает Билл, удивленно глядя на Фейгина.

Фейгин кивает. Спустя мгновение он наклоняется к Биллу и, бросив на меня взгляд, шепчет, что со мной теперь все будет в порядке.

Ему-то откуда знать?

Он надевает шляпу, желает нам спокойной ночи и, подойдя к двери, просит, чтобы кто-нибудь посветил ему на лестнице.

– Посвети ему, Нэнс, – распоряжается Билл, набивая трубку. – Давай. Будет жаль, если он свернет себе шею и разочарует зрителей.

И я встаю и беру свечу. Что мне еще остается делать?

Фейгин спускается, а я следую за ним со свечой. Когда мы доходим до низа, он прикладывает палец к губам и отводит меня в сторону.

– В чем дело, Нэнси, дорогая моя? – шепотом спрашивает он.

Как будто я ему скажу!

– Что ты имеешь в виду? – бормочу я.

– В чем причина всего этого? Если он… – Фейгин тычет худым морщинистым пальцем вверх по лестнице. – Если он так суров с тобой… этот скот, Нэнси, самый настоящий скот… то почему ты…

Фейгин умолкает и смотрит мне в глаза, сжав губы так, что они напоминают кошачью задницу.

– «Почему я» что?

– Пока неважно, – отвечает он, похоже, передумав насчет того, что собирался предложить. – Поговорим об этом в другой раз. Я твой друг, Нэнс. Верный друг. У меня есть одно средство, тихое и незаметное. Если захочешь отомстить тем, кто обращается с тобой, как с собакой… хуже, чем с собакой, потому что собаку он хотя бы иногда балует… приходи ко мне. Говорю тебе, приходи ко мне. Он – просто бабник, который с тобой на какое-то время. А меня ты знаешь давно, Нэнс. Очень давно.

– Я хорошо тебя знаю, – сухо отвечаю я.

Я ничуть не тронута его страстной речью, его полунамеками и двусмысленностями. И прекрасно понимаю, о чем он. Если Фейгин хочет избавиться от Билла, если проблем от него старому козлу стало больше, чем пользы, то сначала ему придется иметь дело со мной.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Мне хочется, чтобы он поскорее ушел, потому что эти тревожные мысли направили меня по совсем другому пути. А вдруг Фейгин теперь пытается усилить влияние на меня? А вдруг, пока я увлечена другими, более важными вещами, он расставляет ловушку, чтобы я в нее угодила?

Он кладет ладонь на мою руку, но я отшатываюсь и цепенею. Я не в своем обычном расположении духа. И не уверена, что когда-нибудь еще в это расположение вернусь.

– Спокойной ночи, – повторяю я, хочу надеяться, уверенным тоном, закрываю дверь и устало плетусь по лестнице к Биллу.