Домой я возвращаюсь около одиннадцати. Я это знаю, потому что только что пробили часы на церкви. Еще не дойдя до двери, я слышу шум разрушения и хаоса: стук падающих и разбиваемых вещей, грохот и брань, поэтому вхожу с опаской.

– Вот она! Где ты была? Ты… ты… – Билл размашистым шагом направляется ко мне с грозным видом, и за его спиной я вижу, что в комнате все перевернуто вверх дном.

– Билл… Билл… – я протягиваю руки, надеясь удержать его на расстоянии. – Разве ты забыл? Ты же сам выставил меня из дома. Ты сказал, чтобы я шла работать. Помнишь?

– Правда, что ли? – хмурится он.

Схватив меня за запястья, Билл пятится назад, втаскивая меня в комнату, и я едва не наступаю на перевернутую ночную вазу, к счастью, пустую и чудесным образом не разбитую.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Успокойся. Что на тебя нашло?

Я стараюсь говорить спокойно, хотя сердце стучит в темпе несущейся гончей. Учитывая, сколько раз за последнее время у меня так билось сердце, не удивлюсь, если оно и впрямь чувствует себя так, словно участвует в собачьих бегах.

Может, дело в мистере Руфусе? Билл прознал о нем? Или это связано с Оливером? Что-то случилось с мальчиком? Что-то ужасное? Или… или… Господи, спаси! Неужели Билл узнал, что я ходила к мисс Роуз Мейли?

– Где?! – ревет Билл, останавливаясь посреди комнаты и шаря вокруг яростным взглядом.

В свете огня от камина я вижу зияющую пасть пустого чемодана, лежащего на боку, и замечаю отблеск меди в руке Билла… Маленький медный кувшинчик!.. Тут я все вспоминаю. Мне становится понятно, о чем он спрашивает.

– Где та безделушка, тот золотой игрушечный младенец или как там он называется? Ты принесла его мне! Где он?

Билл сжимает мою руку еще крепче, подтаскивает меня к себе и начинает расстегивать ремень…

– Билл, Билл, – торопливо говорю я. – Успокойся. Это… из-за этого ты устроил весь шум?

Говорю я с трудом, потому что язык у меня едва не отнялся от ужаса.

– Нет, что ты. Вовсе не из-за этого, – но Биллу не хватает терпения для сарказма. – Говори, куда ты его дела, женщина?! – орет он и, справившись, наконец, с пряжкой, снимает ремень с брюк и, тяжело раздувая ноздри, наматывает его на кулак.

Вокруг меня сгущается туман. Он застилает мне глаза. Туман…

– Я спрятала его! – выкрикиваю я, едва не теряя сознание, и не падаю только потому, что утыкаюсь Биллу в грудь.

– Что ты сделала? Стой спокойно, женщина! – вопит он, отталкивая меня.

– Я спрятала его, – повторяю я, покачиваясь.

– Это я и в первый раз слышал. А кто… кто, позволь спросить, разрешал тебе его прятать? И где он теперь? Где он, девчонка?!

Билл снова хватает меня за руку и начинает трясти, как Бычок трясет пойманную крысу.

– Я его спрятала, – снова говорю я, стараясь что-нибудь придумать, но мысли не идут в голову.

– Это ты уже говорила, – медленно произносит он. – Теперь скажи, зачем тебе это понадобилось.

– Помнишь… – выдавливаю я из себя, пытаясь что-нибудь придумать, состряпать какую-то историю. – Помнишь, ты был болен, Билл? Очень болен. Ты бредил. Помнишь? Так вот, я спрятала его, потому что боялась, что кто-нибудь воспользуется тобой в таком… в таком положении, воспользуется твоей болезнью. Кто-нибудь мог украсть его у тебя.

Билл продолжает хмуриться, но хватка на моем запястье ослабевает.

– Что? Ты украла его у меня, чтобы меня защитить? Не понимаю. Ты?! – пальцы снова сжимаются на моей руке. – Но я не давал тебе на это разрешения! Значит, так: завтра же ты должна вернуть эту безделушку обратно. Ты поняла? И без глупостей, я сам пойду с тобой. Я тебя еще не простил, не забывай об этом.

Я смиренно киваю.

Смиренно киваю, но мозг продолжает работать. Голова идет кругом. Она вертится, словно юла, и, кажется, вот-вот сорвется и укатится в небытие. Как мне теперь выкрутиться?

* * *

Разумеется, ночью я не могу сомкнуть глаз, но в результате к утру у меня созревает подобие плана. С первыми лучами солнца я украдкой выскальзываю из дома. К счастью, Билл из тех мужчин, которых нужно основательно встряхнуть, чтобы пробудить ото сна, ведь я уже говорила, что воры не принимаются за дела раньше полудня. Наверняка мне придется поплатиться за то, что пошла без него. Но вы можете себе представить, чтобы я взяла Билла с собой к тетушке Мод? Ха! Об этом ведь и речи идти не может, правда?

На мой стук дверь открывает Фоксли. Поначалу он удивленно смотрит на меня.

– Мисс Титания? – спрашивает он, не отойдя от потрясения.

Но, когда я киваю, он быстро проводит меня в дом, потому что я, естественно, одета не в нарядную одежду и не годится оставлять меня на крыльце, давая соседям пищу для пересудов.

– Миледи вас не ожидает, – говорит он в передней. – Более того, она еще в постели.

– О боже! Неужели ей нездоровится?

– Нет, – качает головой Фоксли. – Но она никогда не встает так рано.

«Как и Билл, но совсем по другим причинам», – думаю я.

– Мне нужно… – начинаю я. – Мне кое-что нужно с ней обсудить, если она согласится уделить мне полчаса.

– Хмм… Посмотрим, что я смогу сделать. А пока проходите на кухню, – говорит он.

Когда мы оказываемся на кухне, я вижу, что Фоксли как раз готовит завтрак для тетушки Мод. На столе лежат яйца, на сковородке шипят несколько ломтиков бекона, а рядом над кастрюлей с кипящей водой подогревается накрытая тарелка.

– Знаете что… – вдруг нахожусь я. – А почему бы мне самой не отнести ей завтрак?

– Ох… – качает головой Фоксли. – Не знаю, понравится ли ей это.

– Но мне нужно сообщить ей кое-что важное о… о…

– О мистере Руфусе?

– Можно и так сказать.

Я ведь не совсем вру, верно? Это скорее ложь во спасение.

Итак, я предлагаю Фоксли присесть отдохнуть, что ему, похоже, в целом нравится, заканчиваю готовить завтрак, а потом беру в руки поднос с яичницей и беконом, тостом, чайником чая и чашкой. Все пахнет так изумительно, и это просто чудо, что завтрак достигает спальни в целости и сохранности.

Тетушка Мод сидит в кровати и читает газету, глядя в нее через лорнет, когда я, постучав, открываю дверь.

– Войдите, – говорит она глубоким голосом.

Войдя, я мельком оглядываю комнату и вижу, что та обставлена роскошно: модные обои, картины, полубархатная обивка, покрывала с парчовым шитьем, безделушки на туалетном столике. Не так уж и неожиданно, если помнить, как живописна и полна самых разнообразных вещей ее гостиная.

Тетушка Мод так увлечена чтением, что даже и не смотрит в мою сторону, принимая меня за Фоксли, но, когда я ставлю поднос на кровать, едва не роняет от удивления лорнет.

– Нэнси? – она смотрит на меня, похоже, не вполне уверенная, что это мое настоящее имя.

– Она самая.

– Что… что вы здесь делаете, дитя мое? И почему вы так одеты? – тетушка смотрит на мое платье и шаль с некоторым неудовольствием.

– Я ведь говорила вам, что я не леди? И я здесь, потому что мне нужно с вами кое-что обсудить…

– Обсудить? Что именно? – тетушка вздыхает, сворачивает газету и откладывает ее в сторону.

Длинная седая коса свисает на ее синюю бархатную ночную рубашку спереди, и она перекидывает ее через плечо.

– Только не говори мне, что ты передумала касательно организации свадьбы.

Сев прямо, тетушка похлопывает по покрывалу, и я снова поднимаю поднос и ставлю перед ней.

– Нет, – говорю я. – Не передумала.

– Тогда в чем же дело? – спрашивает она, глядя на меня, а не на завтрак.

– Ешьте, – говорю я. – Или остынет.

Тетушка Мод поджимает губы, словно обижаясь на то, что я ею командую, но тем не менее разворачивает салфетку и берет в руки нож и вилку.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Это долгая история, – говорю я. – Но я постараюсь быть краткой.

Тетушка разрезает яйцо, и оно растекается по тосту.

– Кто жарил яичницу? – удивленно спрашивает она.

– Я.

– Хм… – произносит тетушка и помахивает ножом в воздухе, предлагая мне продолжить.

– У меня есть один знакомый мальчик, – говорю я. – Его жизни угрожает опасность…

Она смотрит на меня с тревогой, и я умолкаю. Но не могу же я останавливаться всякий раз, когда мои слова ее удивляют, верно? Поэтому продолжаю.

– Я могу кое-что сделать, чтобы спасти его, этого мальчика. Но при этом могу подвергнуть опасности себя… и других – тех, кто мне как семья. И я разрываюсь надвое. Не знаю, что делать, как мне поступить.

– Кажется, ты говорила, что это долгая история, – произносит тетушка с набитым ртом.

– О… Так и есть. Только… Только я не думала, – и тут я вдруг робею. – Не думала, что смогу ее сократить. Я думала, что буду долго ходить вокруг да около, пока не перейду к сути.

– Значит, ты удивила сама себя?

– Выходит, что так.

– И какой урок ты из этого извлекла?

«Какой урок я из этого извлекла?!»

О боже! Если бы я знала, что меня тут ждет испанская инквизиция, ни за что бы не пошла.

– Ну? – тетушка требовательно смотрит мне в глаза.

– Что… – осторожно начинаю я. – Что я сама не знаю собственных возможностей?

– Вот именно. Урок номер один. А номер два… – она ненадолго замолкает. – Я знаю, что у тебя нет детей, что ты не замужем, но позволь сказать тебе: не существует более сильной любви, чем между родителем и ребенком. И хотя ты не мать этому мальчику, я чувствую глубокую привязанность, глубокую связь между тобой и ним… Ведь так?

Я молча киваю.

– А значит, ты должна сделать все, что в твоих силах, для спасения этого мальчика. Даже если это означает угрозу для твоей жизни или жизни других, потому что… – тетушка снова умолкает и многозначительно смотрит на меня. – Потому что если ты этого не сделаешь, то никогда себе не простишь. Ты никогда больше не будешь жить в мире с самой собой. У тебя не будет ни одной спокойной минуты. Тебя всегда будет преследовать видение этого мальчика.

«Видение!» Именно так я и назвала Оливера, когда впервые увидела!

– Мне нужно продолжать? – спрашивает тетушка, кладя нож и вилку на тарелку.

– Нет, – отвечаю я, качая головой.

Я говорю «нет», потому что в продолжении нет нужды. Она подтвердила то, что я знала с самого начала.

Протянув руку, я забираю тарелку, но оставляю на подносе чай. Тетушка Мод съела только одно яйцо, половину тоста и совсем не тронула бекон, но это неважно. Я доем остатки по пути на первый этаж. Видит Господь, мне сейчас нужно подкрепить силы.

– Спасибо, – шепчу я.

– Это все? – тетушка снова берется за газету и лорнет.

– Да, – бормочу я.

– Увидимся в церкви.

Оторвав взгляд от страницы, она смотрит прямо на меня, и я не могу не почувствовать, что это скорее вопрос, чем утверждение. «Увидимся в церкви?»

– Да, конечно, – беззаботно отвечаю я, глядя куда угодно, только не на нее.

О боже! Думаю, она знает, что я не собираюсь выходить замуж за ее племянника.

Честно говоря, я так ошеломлена советом тетушки Мод и нашими с ней последними фразами, что едва не забываю об основной цели своего прихода. Только спустившись по лестнице и остановившись на полпути, чтобы доесть завтрак, я вспоминаю об этом.

К счастью, я спускалась медленно и тихо. Поэтому осторожно ставлю тарелку на лестницу и на цыпочках крадусь в гостиную.

Все очень просто. Подозрительно просто. Обычно, если вещи, которые должны быть сложными, оказываются простыми, это значит, что ты что-то упускаешь. Можете мне поверить. И слишком часто это упущение потом преследует тебя. Но я и представить себе не могу, как мое положение может оказаться еще сложнее. С другой стороны, может быть, проблема существует только в моей голове? Может быть, все уже было сложно, а я просто недооцениваю себя. Я не знаю собственных возможностей, как сказала тетушка Мод?

На кухне Фоксли сидит, закинув ноги в носках на стол и запрокинув голову. Он уснул прямо на стуле и тихо похрапывает. И я понимаю почему. Он уже немолод, но ему приходится вести хозяйство и днем и ночью быть всегда наготове исполнить распоряжения тетушки Мод. Поэтому я тихо, чтобы не потревожить его, навожу на кухне порядок. Когда все вокруг сверкает, а посуда помыта и убрана, Фоксли все еще дремлет, поэтому я сама выхожу из дома и тихонько закрываю за собой входную дверь.

* * *

Билл тоже еще спит, но храпит он не так тихо, как Фоксли.

Вот бы прекрасный пол располагал такими же возможностями лениться, ничего не делать и спать, когда заблагорассудится!

Я кладу бамбино на стол на видном месте, а потом убираюсь восвояси. Если Билл решит взорваться из-за того, что я пошла без него, то мне лучше в этот момент не находиться рядом.

Я неторопливо шагаю по улице и размышляю. У меня нет планов куда-то идти. Я просто брожу. И даю волю своим мыслям.

Что, если у нас с мистером Руфусом действительно будет свадьба? Во что я буду одета?

Слышу, как вы говорите: «О, Нэнси, Нэнси! Хватит мечтать. Какое это имеет значение, если у тебя есть так много других, более насущных проблем?»

Я скажу, почему это важно. Скажу, почему я позволяю себе несколько минут подумать об этом.

Это важно, потому что у меня больше не будет другой возможности выйти замуж, верно? Другой возможности помечтать о замужестве.

Понимаете, девушка вроде меня, с моим прошлым… И будущим…

Какое у меня может быть будущее? Я ведь живу от одного дня до другого, верно? Иногда даже от одного момента до другого. Возьмем бамбино. Когда тетушка Мод обнаружит, что ее диковинка снова исчезла, какие будут последствия? Но я не собираюсь сейчас об этом думать. Разберусь с этим, если и когда останусь в живых.

Все эти но и если… если то, если это… Думаю, именно они и сводят меня с ума.

* * *

В церкви тихо. Что ж, сейчас середина дня.

Я и не заметила, что лето уже наступило и на улице тепло. Можно было рассчитывать, что и в церкви тоже тепло, но это не так. Здесь холодно. Но воздух легкий и сухой, а не тяжелый и влажный, и лишь слегка пахнет мастикой для полов, а когда я поднимаю голову и смотрю вверх, на высокий потолок, такой далекий, свет, падающий из окон, кажется еще чище обычного.

Свечи у алтаря горят ярко, их пламя поднимается ровно, не колышимое ни единым порывом ветра, и я думаю о том, как мало нужно, чтобы задуть свечу, погасить свет. Думаю об Оливере и о том, как мало нужно, чтобы задуть его жизнь… его свет… и погрузить меня в темноту.

Я проскальзываю в свое убежище в темном углу, на одной из скамей в задних рядах. Там я закрываю глаза, складываю ладони и молюсь.

Не заблуждайтесь. Я нечасто это делаю. И даже не знаю, что надо говорить. Ни малейшего понятия не имею. Если не считать «О Боже! О Боже», а это едва ли сойдет за молитву. Верно? Но сейчас я испытываю настолько сильное смятение, что само это действие наверняка должно пойти мне на пользу.

Представляю себе, что бы надела на свадьбу, если бы у меня были средства… Отделанное кружевом платье с облегающим вышитым корсажем и длинными рукавами… Бирюзовое, под цвет моих глаз? И пара светло-голубых сапожек из мягкой кожи, которые не жмут, и кружевные перчатки, и венок из цветов… Может быть, маргариток? Обожаю маргаритки. Они простые. Скромные. В них нет жеманности. И да, букетик маргариток в руках…

Нэнси! Соберись! Это же все несерьезно!