Мне повезло, что старый козел расплатился с Биллом, потому что настроение у того полностью меняется. Сначала он уходит куда-то на весь день, а когда вечером возвращается пьяным, то даже не ругается на меня и довольно быстро ложится. Видимо, он еще слаб от лихорадки. Я сижу у кровати с иголкой и ниткой в руках, штопаю одежду. Вдруг Билл садится в кровати и смотрит на меня.

– Ты снова похожа на живой труп. Почему, гореть мне в аду?! В чем дело?

– Ни в чем, – отвечаю я, гадая, по каким признакам Билл заметил мое состояние.

Может быть, я разговаривала сама с собой? Или у меня горят глаза? Господи помилуй, но я не виновата, если так.

– Ни в чем, – повторяю я. – Что ты на меня так вылупился?

– Отвечай! – настаивает Билл, хватая меня за руку и встряхивая. – В чем дело? Что с тобой не так? Погоди-ка, – продолжает он, не дождавшись ответа. – Ты же не собираешься?.. Нет, черт побери! Ты этого не сделаешь!

– Чего не сделаю?

– В мире… – бормочет Сайкс, не сводя с меня глаз, и я заставляю себя спокойно смотреть ему в лицо. – В мире нет девчонки с более верным сердцем, чем у тебя, Нэнс. Иначе я бы перерезал тебе горло еще три месяца назад. Наверное, у тебя просто начинается лихорадка, вот и все…

И, осушив стакан теплой воды с джином, ворча и бранясь, он просит меня принести ему снотворное.

Я вскакиваю и подхожу к стоящему в углу подобию комода. Стоя спиной к Биллу, я быстро наливаю его любимое лекарство и несу, стараясь не разлить ни капли. Подношу к его губам и продолжаю держать, пока Билл не выпивает все до конца. До конца! Какое облегчение! К тому моменту, когда я ставлю стакан рядом с собой, у меня дрожат руки.

– А теперь… – говорит Билл. – Посиди рядом, только сделай обычное лицо, или я твое нынешнее поправлю так, что ты его и сама не узнаешь.

Я сажусь рядом, как велено, радуясь, что он не хочет ничего другого, а Билл берет меня за руку, откидывается на подушку и смотрит на меня. Его глаза закрываются, открываются снова. Потом опять закрываются. Еще раз открыв глаза, он немного меняет позу и снова их закрывает.

И в тот самый миг, когда я думаю, что он наконец уснул, Билл вдруг вздрагивает с испуганным видом.

– Нэнси! – вскрикивает он и тут же падает обратно на подушку.

Его хватка слабеет, и он лежит, словно в глубоком трансе.

– Слава богу, – бормочу я. – Снотворное наконец-то подействовало.

Я быстро накидываю шаль на плечи и испуганно озираюсь, потому что все еще боюсь ощутить на плече тяжелую ладонь Билла. Или что-нибудь похуже. Склонившись над кроватью, я нежно целую его – никогда не знаешь, вдруг это в последний раз, – и спешу выскочить из дома.

Караульщик в темном переулке выкрикивает время – половина десятого.

– Давно пробило? – спрашиваю я.

– Через четверть часа будет десять, – отвечает он, поднося фонарь к моему лицу.

– Спасибо, – оглядываюсь я через плечо.

До нужного мне места неблизко, поэтому я подбираю юбки и ускоряю шаг.

Многие лавки уже закрываются, но народу на улице еще много, и это меня задерживает. Цветочница в грязном фартуке с остатками товара – букетом вянущих гвоздик – вопит на всю округу: «Сумасшедшая!», когда мне приходится отпихнуть ее с дороги. Но никто не обращает на нее внимания. Ведь я и впрямь могу быть не в своем уме.

Вскоре я оказываюсь в более богатой части города, на улицах становится тише, и мне никто не мешает идти. К тому времени, когда я выхожу к нужному месту, людей вокруг уже совсем не остается.

Это красивая тихая улочка неподалеку от Гайд-парка. Когда часы бьют одиннадцать, я останавливаюсь у отеля. Выходит, я быстро добралась. Отель выглядит приветливо, фонарь у входа отбрасывает теплый свет. Заведение не настолько роскошно, чтобы я побоялась войти, но все равно я поднимаюсь по ступенькам с некоторым сомнением.

Место ночного портье пустует. Я осматриваюсь. Вокруг роскошно. Вижу папоротник в медном горшке. Вижу блестящие деревянные панели на стенах с начищенными до блеска позолоченными украшениями. Вижу мраморную лестницу. Лестницу! Я направляюсь к ней.

– Постой, девочка, – окликает меня женщина, вошедшая следом за мной. – Кого ты здесь ищешь?

– Леди, которая здесь остановилась, – отвечаю я.

– Леди?! – с укором смотрит на меня. – Ну-ка, скажи, какую именно?

– Мисс Мейли.

Женщина окидывает меня взглядом с ног до головы, подзывает слугу, возникшего из ниоткуда, и тычет в мою сторону пальцем, словно говоря: «Разберись-ка с ней».

– Мне нужно поговорить с мисс Мейли, – говорю я ему.

– Как мне вас назвать? – спрашивает он.

– Нет смысла называть никак, – отвечаю я.

– А по какому делу?

– Нет, этого я тоже не могу сказать. Мне нужно ее увидеть.

Он берет меня под локоть и начинает подталкивать к двери.

– Ни в коем случае, мисс. Пойдите прочь!

– Тогда вам придется меня вынести на руках! – злюсь я. – И я могу сделать так, что это не удастся и парочке таких, как вы. Не найдется здесь хоть кого-нибудь, кто мог бы просто передать леди, что с ней желают поговорить?

В холл отеля на шум постепенно начинают стекаться другие служащие. Один из них выходит вперед.

– Да передай ты, Джо. Тебе трудно, что ли?

– А какой в этом толк? – отвечает слуга. – Ты же не думаешь, что мисс Мейли захочет увидеться с такой, как она?

Я уже привыкла к тому, что меня считают чем-то вроде грязи под ногами, но здешние работники, видно, не привыкли видеть мне подобных, поэтому ведут себя особенно отвратительно.

– Позорище! – шипит одна из горничных.

– Вышвырните ее отсюда! – вторит ей другая и машет на меня, словно увидела какую-то нечисть.

– Делайте со мной что хотите, – говорю я. – Но ради Бога, прошу, исполните сначала мою просьбу.

Не стану описывать дальнейшую перебранку, полную унизительных оскорблений в мой адрес, но наконец слуга соглашается и нехотя направляется вверх по лестнице передать сообщение мисс Мейли. Я жду, чуть дыша. Все вокруг тоже затаили дыхание, но по другой причине. Когда слуга возвращается и велит мне подняться, я, не обращая внимания на последнюю волну ругани и презрения, окатившую меня, следую за ним.

Слуга делает мне знак подождать в передней. Я стою возле самых дверей, не решаясь пройти дальше, словно желая спрятаться, скрыть свой стыд за то, что я та, кто я есть.

В дальнем дверном проеме появляется человеческая фигура – стройная и красивая девушка. Она, наверное, не старше меня, но какие же у нас разные судьбы, какое же море жизненного опыта нас разделяет.

– У меня к вам серьезное дело… – начинаю я, но девушка поднимает ладонь и просит меня замолчать.

– Мне очень жаль, если кто-то обошелся с вами грубо, – говорит она. – Простите их. Расскажите, зачем вы хотели меня видеть. Я – Роуз Мейли.

У меня стоит ком в горле. Доброта в ее голосе трогает меня до слез.

– Если бы в мире было больше таких, как вы… – мне приходится на мгновение замолчать, чтобы перевести дух. – …В нем было бы меньше таких, как я. Это наверняка…

– Присядьте, – мисс Мейли указывает на кресло, стоящее по правую руку от нее. – Успокойтесь. Если вы бедны или больны, я буду очень рада помочь вам, если смогу. Пожалуйста, присаживайтесь.

– Не могу, – отвечаю я. – Позвольте мне стоять. Вы не будете столь ласковы со мной, когда узнаете, кто я. Время уже позднее. Можно закрыть дверь? – спрашиваю я, указывая на ту, через которую вошла.

– Да, – разрешает мисс Мейли. – Но почему?

– Потому что… – говорю я, тихо притворив за собой дверь. – Потому что я собираюсь предать в ваши руки собственную жизнь и жизни других. Я – та девушка, что увела мальчика, маленького Оливера. Обратно к Фейгину. В тот вечер, когда он ушел из дома в Пентонвиле.

– Это вы увели его?!

– Да, я, – отвечаю я. – Я та мерзкая тварь, что всю жизнь провела среди воров и никогда не видела доброго отношения к себе и не слышала ласковых слов. Да простит меня Господь!

– Мне жаль вас, – говорит мисс Мейли. – Сердце кровью обливается от ваших слов.

– Спасибо вам за участие, но сейчас речь не обо мне. Я пришла сюда тайком от людей, которые наверняка убьют меня, если узнают, что я побывала здесь и рассказала то, что собираюсь. Вам известен человек по имени Монкс?

– Нет, – отвечает мисс Мейли.

– А он вас знает, – говорю я ей. – И знает, что вы здесь. Я отыскала вас, подслушав, как он называет это место.

– Я никогда не слышала этого имени.

– Значит, у него есть и другое имя, – заключаю я. – Тогда все серьезнее, чем я думала. Некоторое время назад, вскоре после того как Оливер оказался в вашем доме после ограбления, я, подозревая этого человека, подслушала разговор между ним и человеком по имени Фейгин. Я выяснила, что Монкс… – тут я оглядываюсь, чтобы убедиться, что дверь по-прежнему закрыта. – …Что Монкс случайно увидел Оливера в тот день, когда мы потеряли его в первый раз, и узнал в нем то самое дитя, которое разыскивал, хоть я и не могу сказать зачем. Я этого не знаю. Он заключил с Фейгином сделку, что в случае возвращения Оливера Фейгин получит определенную сумму, а еще больше он получит, если сделает из Оливера вора, на что у Монкса есть какие-то свои причины.

– Какие причины? – шепотом спрашивает мисс Мейли, широко раскрыв глаза от удивления.

– Не знаю. Я не успела это выяснить. Он заметил мою тень на стене, когда я подслушивала, и я едва успела сбежать. В следующий раз мне удалось увидеть его лишь прошлым вечером.

– И что же?

– Прошлым вечером они с Фейгином снова пошли наверх, а я отправилась за ними и спряталась за дверью. Первое, что я услышала, это слова Монкса: «Единственное доказательство личности мальчика покоится на дне реки, а старая ведьма, принявшая его у матери, гниет в могиле». Потом они засмеялись, и Монкс добавил, что, хотя «теперь он заполучил деньги мелкого чертенка», ему бы хотелось, чтобы мальчик повидал все тюрьмы в городе, а потом попал на виселицу, что Фейгин запросто мог бы устроить.

– Что я слышу? – глаза у мисс Мейли стали размером с блюдца.

– Потом он, сопровождая свои слова богохульствами, которые не стану вам повторять, сказал: «Если бы я мог удовлетворить свою ненависть, отняв жизнь мальчика без опасности для собственной шеи, то сделал бы это». Но поскольку это невозможно, он сказал, что постарается причинить Оливеру как можно больше вреда. А потом добавил: «Короче говоря, Фейгин, ты в жизни не расставлял таких ловушек, какие я придумаю для моего младшего братца Оливера».

– Его брат! – восклицает мисс Мейли, складывая ладони в испуге.

– Он сам так сказал, – говорю я, снова оглядываясь на закрытую дверь, потому что меня преследует видение Сайкса, входящего в комнату. – А когда он заговорил о вас и о другой леди, то сказал, что то ли Бог, то ли дьявол задумал так, чтобы Оливер попал к вам в руки, и что вы готовы на все что угодно, чтобы узнать, кто на самом деле ваш «двуногий спаниель».

– Вы же не хотите сказать, что он это серьезно? – мисс Мейли бледнеет.

– Он говорил жестко и зло, как только умеют мужчины, – отвечаю я. – Он, Монкс, откровенен, когда в нем пылает ненависть. Я знаю многих, кто делал вещи и похуже, но лучше уж десяток раз услышать их, чем один раз послушать Монкса, – я снова оглядываюсь на дверь. – Уже поздно, миледи, и я должна вернуться домой, не вызывая подозрений, что приходила сюда. Мне пора идти.

– Но что мне делать?! – тихонько вскрикивает мисс Мейли. – Какую пользу я могу извлечь из этой информации без вас? Почему вы хотите вернуться к своим сообщникам? Если вы повторите эти слова перед джентльменом, которого я могу прямо сейчас позвать из соседней комнаты, вас тут же доставят в безопасное место.

Я фыркаю и расправляю плечи.

– Я желаю вернуться. Я должна вернуться. Потому что…

Я умолкаю. Меня снова бьет дрожь.

– Как бы мне рассказать об этом даме вроде вас? Среди мужчин, о которых я вам рассказывала, есть один, самый отчаянный, но я не могу его оставить. Не могу, – говорю я с неподдельной мукой в голосе. – Нет, даже ради спасения от той жизни, которую я сейчас веду.

– Вы пришли сюда, рискуя собой, чтобы рассказать мне… – начинает мисс Мейли.

– Вы не понимаете, леди, – перебиваю я. – Я не могу сейчас его бросить. Не могу стать виновницей его смерти.

– А почему вы должны ею стать? – в ужасе спрашивает она.

– Его уже ничто не спасет, – отвечаю я. – Если бы я рассказала кому-то другому то, что рассказала вам, его бы арестовали и отправили на виселицу. Он – самый смелый из них, но он же и самый жестокий.

– Это какое-то безумие, – произносит мисс Мейли.

– Не знаю, что это, – отвечаю я. – Возможно, что это так. И случившееся не только со мной, но и с сотнями других таких же бедных и несчастных. Может быть, это проявление гнева Божьего за все мои поступки, но меня влечет к этому мужчине, несмотря на все страдания и побои, хотя я уверена… уверена, что в конце концов умру от его руки.

В самом деле? Почему у меня действительно такое чувство, что Билл меня убьет? Потому что он уже едва не сделал это несколько раз? Мисс Мейли смотрит на меня как-то странно. Я должна перестать об этом думать.

– Что ж, – твердо говорю я. – У вас ведь наверняка есть какой-нибудь добрый джентльмен, который выслушает то, что я вам передала, и посоветует, что делать?

– Есть, – отвечает она. – Мистер Браунлоу.

– Это тот добрый человек, о котором говорил Оливер? Пожилой мужчина, который спас его?

– Это он, – девушка ненадолго замолкает. – Но где мне искать вас снова, когда будет нужно? – спрашивает она.

– Вы обещаете, что будете строго хранить мою тайну и придете одна или вместе с этим мистером Браунлоу, единственным, кому об этом станет известно, и что за мной не будут следить?

– Торжественно обещаю вам это.

– Тогда каждое воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи, я буду прогуливаться по Лондонскому мосту, – говорю я ей. – Если буду жива.

– Задержитесь еще на минутку, – умоляет мисс Мейли, кладя ладонь на мою руку; вблизи я вижу, насколько она и вправду красива. – Подумайте еще раз о своем положении и о возможности избежать его. Вы вернетесь к этой банде грабителей и к этому мужчине, когда одно-единственное слово может вас спасти? Что за злые чары тянут вас обратно и заставляют цепляться за жизнь среди зла и убожества? Неужели я не могу предложить ничего такого, что помогло бы вам воспротивиться?

– Когда такие юные, добрые и красивые дамы, как вы, отдают свое сердце, любовь ведет вас, помогает достичь и высот, и глубин, – уверенно отвечаю я. – Когда же такие, как я, не имеющие постоянной крыши над головой, кроме крышки гроба, не имеющие друзей в болезни и преддверии смерти, кроме больничной сестры, отдают свое прогнившее сердце мужчине и позволяют ему занять место, которое когда-то заполняли родители и которое оставалось пустым всю их жалкую жизнь, кому по силам это исправить?

И с этими словами я разворачиваюсь, тихонько выскальзываю за дверь и сбегаю по лестнице.