Биллу все так же нездоровится. Он продолжает молча лежать, и я уже не могу понять: ему плохо или он просто задумался. Я продолжаю за ним ухаживать, поэтому уже несколько дней никуда не выходила.

У нас почти нет еды. Работы нет, а значит, нет и монет. Деньги, полученные от мистера Руфуса, я надежно припрятала и не притрагиваюсь к ним. Предчувствия говорят, что мне они понадобятся.

Билл лежит на кровати, укутанный в свое грязное белое пальто. Вид у него тот еще, уж поверьте. Он небрит, лицо изможденное и бледное. Чуть лучше нас выглядит разве что Бычок, лежащий на полу, навострив уши, и порыкивающий время от времени, когда его внимание привлекает какой-нибудь звук. Он тоже голоден, но знает свое место и не жалуется.

Сейчас я тихонько занимаюсь своими делами – латаю старый жилет Билла при тусклом свете из окна. Мне и самой нездоровится, но я стараюсь не падать духом.

– Который час? – спрашивает Билл, вдруг садясь в кровати.

– Недавно пробило семь, – отвечаю я. – Как ты себя чувствуешь, Билл?

– Слаб, как ребенок, – говорит он. – Дай руку, помоги мне встать с этой чертовой кровати.

Видно, что болезнь ничуть не улучшила его нрав. Я помогаю ему встать и веду к стулу, и тут ни с того ни с сего он что-то бормочет и отвешивает мне оплеуху. Я вздрагиваю.

– Что хнычешь? – спрашивает он, хоть я не сказала ни слова. – Давай, нечего тут нюни распускать, – продолжает он, хоть, клянусь, я и не думала плакать. – Больше ничего не умеешь, что ли? Прекращай! Поняла?

– Поняла, – отвечаю я и, отвернувшись, издаю короткий смешок, потому что если не засмеюсь, то и в самом деле заплачу. – Что это на тебя нашло?

– А… Совсем другое дело, верно? – ревет он, заметив слезы в моих глазах. – Вот тебе и полегчало.

– Ты же не хочешь сказать, что собираешься меня избить?

– Разве? – кричит Билл. – А почему бы и нет?

– Столько ночей… – я стараюсь говорить нежно и тихо. – Столько ночей я ухаживала за тобой, заботилась, словно о ребенке, и первое же, что я получаю от тебя, – это оплеуха. Ты бы не ударил меня, сели бы подумал об этом. Правда? Пожалуйста, скажи, что не ударил бы.

– Ну… Пожалуй… Не ударил бы, – говорит Билл. – Но, черт побери, чего ты ноешь?!

– Ничего, – отвечаю я, садясь на другой стул. – Не трогай меня, и скоро все закончится.

– Что закончится? – в ярости спрашивает Билл. – Какую еще глупость ты задумала, женщина? Вставай и займись делом и больше не донимай меня своей женской ерундой…

Его голос исчезает вдали, и меня окружает какой-то туман. Я измотана тревогой за Оливера и мистера Руфуса и на некоторое время выпадаю из действительности и оказываюсь неизвестно где… Но возвращаюсь, потому что начинаю задыхаться.

– Отпустите меня, – выдавливаю я, вцепившись руками в стул и закашливаясь, потому что кто-то вливает мне рот спиртное.

Я обнаруживаю себя лежащей на полу и трясущейся от холода. С трудом поднимаюсь на ноги и плетусь к табурету возле камина. Когда оборачиваюсь, вижу, что к нам пожаловали старый козел и Плут. С ними, кажется, еще Чарли Бейтс.

– О… Каким дурным ветром тебя сюда занесло? – спрашивает Билл у Фейги.

– Вовсе не дурным ветром, дорогой мой, – отвечает Фейгин. – Дурной ветер не приносит ничего хорошего, а я принес с собой кое-что, и ты будешь этому рад. Плут, дорогой мой, разверни сверток и отдай Биллу те безделки, на которые мы сегодня с утра потратили все наши деньги.

Краем глаза я наблюдаю, как Плут развязывает узелок из старой скатерти и выкладывает его содержимое их на колченогий столик.

На столе появляется пирог – Чарли говорит Биллу, что с кроликом: хрупким созданием с нежными лапками, как он выразился. А еще зеленый чай, масло, глостерский сыр, сахар и бутылочка вина. Мне хочется тут же наброситься на всю эту роскошь и съесть все самой, набивая рот, но нельзя. А ведь только что мне казалось, что я голодна как стая волков.

– Ну вот… – произносит Фейгин, потирая руки. – Теперь ты поправишься, Билл. Точно поправишься.

– Поправлюсь?! – фыркает Билл. – Да я мог уже раз двадцать сдохнуть, прежде чем ты сделал бы хоть что-нибудь, чтобы мне помочь. Как ты мог бросить человека в таком состоянии на три с лишним недели, вероломный мерзавец?!

– Вы только послушайте его, мальчики, – пожимает плечами Фейгин. – А мы-то принесли ему столько вкусного!

– Это неплохо, – оглядывает Билл расставленные на столе яства. – Но что ты скажешь в свое оправдание? Почему ты бросил меня здесь больного, без еды, без денег, и все эти дни даже не вспоминал обо мне, словно я – всего лишь собака. Кстати, отгони-ка пса, Чарли.

– В жизни не видел такого славного пса! – вскрикивает Чарли, хлопая Бычка по носу. – Чует жратву не хуже старухи, идущей на рынок! Этому псу в театре бы играть – и деньжат бы заработал, и искусству польза.

– Хватит галдеть! – кричит Билл, и Бычок с рычанием забирается под кровать. – Так что ты мне скажешь на это, а, старый барахольщик?

– Меня больше недели не было в Лондоне, дорогой мой. Нужно было кое-что выяснить, – отвечает Фейгин.

– А другие две недели? – настаивает Билл. – Как же другие две недели, когда ты бросил меня валяться больного в этой крысиной норе?

– Я ничего не мог поделать, Билл, – возражает Фейгин. – Не могу сейчас распространяться почему, но я ничего не мог поделать. Клянусь честью.

– Чем-чем ты клянешься? – с отвращением ворчит Билл. – Эй, ребята, отрежьте мне кто-нибудь кусок пирога, пока я не загнулся от этого паршивого привкуса во рту.

– Не выходи из себя, дорогой мой, – с деланым смирением бормочет Фейги. – Я никогда о тебе не забывал, Билл. Ни на минуту.

– Да толку-то мне, что не забывал? – говорит Билл с горькой усмешкой. – Ты замышлял новые темные делишки, пока меня тут кидало то в жар, то в холод. Билл должен будет сделать то, Билл должен будет сделать это, и все это за гроши… Но только когда поправится, потому что сейчас он не годится для работы. Так, да? А ведь если бы не девчонка, я мог и подохнуть.

– Вот-вот, Билл, – Фейгин бросает взгляд на меня. – Если бы не девчонка! А благодаря кому эта славная девушка оказалась рядом с тобой? Благодаря мне.

– Видит Бог, это недалеко от истины, – говорю я Биллу, спешно выходя вперед. – Отвяжись от него. Отвяжись.

Плут кивает мне и наливает рюмку, но я отрицательно качаю головой. Если выпью, то свалюсь с ног. Вместо этого я беру сыр, отламываю небольшой кусочек и начинаю жевать, притворяясь, что не слишком слежу за разговором, хотя это, конечно же, и не так. Я слушаю внимательно. Вдруг они заговорят о мальчике?

– Это все очень хорошо… – произносит Билл спустя какое-то время, пока они смеялись и пили, а старый козел развлекал моего повелителя, пресмыкался перед ним и всеми правдами и неправдами пытался вернуть себе его расположение. – Это все очень хорошо, но сегодня я должен получить от тебя кое-какие деньги.

– У меня при себе нет ни гроша, – отвечает Фейгин.

– Значит, у тебя много денег дома, и я должен получить их оттуда, – твердо произносит Билл.

– Много! – причитает Фейги, вскидывая руки. – Да у меня нет и…

– Не знаю, сколько их у тебя, – перебивает его Билл. – И смею предположить, что ты и сам толком не знаешь, потому что подсчет займет много времени. Но я должен получить деньги сегодня, и это не обсуждается.

– Что ж, – вздыхает старый козел. – Я сейчас отправлю Ловкого Плута.

– Нет уж, ничего подобного, – говорит Билл. – Ловкий уж больно ловок – он или забудет вернуться, или собьется с пути, или его ограбят, или он придумает другую отговорку. Для верности к тебе за деньгами сходит Нэнси, а я пока прилягу и вздремну.

Затем Билл и старый козел препираются по поводу суммы, и, пока они этим занимаются, я отламываю корочку от пирога и вытаскиваю кусочек мяса, который медленно жую, начиная постепенно приходить в себя. В конце концов Билл сдается и соглашается на условия Фейгина. После этого он падает на кровать и сразу же начинает храпеть.

Я нахожу свою шаль, а затем мы с Фейги и мальчиками идем в его жилище. Оставленные сторожить дом Тоби Крэкит и человек, известный мне как мистер Читлинг, играют в криббедж.

Фейги нетерпеливо хлопает в ладоши, словно сердится, что застал их за игрой.

– Так-так, хватит. Плут, Чарли, уже почти десять, а ничего еще не сделано!

Все дружно кивают мне и выходят из комнаты. Разумеется, не без трепа и пререканий между собой. Я присела у стола и почувствовала, насколько мне полегчало, когда в жилище снова воцарились тишина и покой.

– Так, – говорит Фейгин. – Я схожу за деньгами, Нэнси. Это всего лишь ключ, – добавляет он, поднося к свету маленький блестящий предмет. – Ключ от шкафчика, где я держу всякие мелочи, которые приносят мальчишки, дорогая моя. Я никогда не запираю деньги на замок, потому что запирать там нечего, дорогая моя. Совсем нечего.

Он смеется, а я думаю: кого он пытается одурачить? Уж точно не меня.

– Наше ремесло не прибыльное, Нэнси, – говорит он. – И неблагодарное. Но мне нравится помогать молодежи, поэтому я и терплю. Я терплю… – он вдруг осекается. – Тише! – восклицает он, спешно убирая ключ в нагрудный карман. – Кто там? Слышишь?

Навострив уши, я различаю тихий мужской голос. Он мне знаком, и я поспешно срываю с себя шаль и шляпку и запихиваю их под стол. Фейгин, к счастью, стоит спиной ко мне и этого не видит. Он стоит неподвижно и вслушивается.

– Ба! – шепчет он, явно недовольный помехой. – Я ждал его в другое время. Пока этот человек здесь, ни слова о деньгах, Нэнс. Он ненадолго, минут на десять, дорогая моя.

Приложив тощий указательный палец к губам, Фейгин со свечой в руке идет к двери, откуда доносятся шаги спускающегося по лестнице мужчины. К двери он подходит одновременно с гостем, который спешит войти в комнату и едва не натыкается на меня, прежде чем понимает, что Фейгин не один. Он ошарашенно отступает.

Это Монкс. Как я и подозревала.

Бросив на него мимолетный взгляд, я отворачиваюсь.

– Это тоже моя молодежь, – заверяет вошедшего Фейгин. – Сиди спокойно, Нэнси.

Я и сижу, повернувшись лицом к камину. Не хочу, чтобы этот человек, Монкс, разглядел мое лицо. Чтобы он мог потом узнать меня.

– Есть новости? – спрашивает его Фейгин.

– Кое-какие, – отвечает Монкс.

– И… и хорошие?

– Во всяком случае, не плохие, – говорит Монкс. – На этот раз я оказался достаточно расторопен. Нужно перемолвиться парой слов.

Я склоняюсь над столом, стараясь казаться невидимой, и не знаю, что происходит за моей спиной, но они оба выходят из комнаты.

– Не в той адовой дыре, что в прошлый раз? – слышу я голос Монкса, пока они поднимаются по лестнице.

Фейгин что-то отвечает, и по скрипу ступенек я догадываюсь, что он ведет Монкса на второй этаж.

Я сбрасываю туфли, чтобы двигаться тише, накидываю шаль на голову и плечи, потом подхожу на цыпочках к двери и прислушиваюсь. Как только становится тихо, я осторожно поднимаюсь по лестнице в полной темноте, осторожно ступая по краям ступенек, и следую за ними.

Минут пятнадцать я стою на темной лестнице, подслушивая их разговор. Минут пятнадцать я не могу поверить собственным ушам. Минут пятнадцать мне приходится изо всех сил сдерживать охватившие меня чувства, чтобы не закричать.

Потом той же крадущейся походкой я спешу спуститься, успеваю снять шаль и усесться за стол в той же позе, глядя в огонь. Так, словно я и не двигалась с места в их отсутствие. Словно задремала, ожидая возвращения Фейги. Притворяться трудно, почти невозможно, если учесть, как я взволнована! Если учесть, как трепещет мое сердце.

Я слышу, как они спускаются. Монкс сразу же выходит на улицу.

Фейги заглядывает в дверь – она тихонько скрипит – и видит меня, а потом возвращается наверх. Я понимаю, что он пошел за деньгами, и снова могу накинуть шаль, надеть туфли и приготовиться к возвращению домой.

– Нэнс, – говорит Фейги, возвращаясь со свечой и ставя ее на стол.

Он испуганно смотрит на меня.

– Какая же ты бледная, девочка моя!

– Бледная? – переспрашиваю я.

Боже! С цветом лица я ничего поделать не могу!

– Да, бледная. Ужасно. Что с тобой?

– Ничего особенного. Просто кучу времени просидела тут в духоте, ожидая тебя, – небрежно отвечаю я. – Давай уже поскорее закончим.

Я протягиваю руку за деньгами, и приходится поддерживать ее другой рукой, чтобы скрыть дрожь.

Фейгин пересчитывает монеты одну за другой, при этом вздыхая так скорбно, словно расстается со своей плотью и кровью. Просто смешно, как некоторые трясутся над деньгами. Деньги необходимы. Без них не выжить. Но это не самое важное в жизни.

Я убираю монеты и, пожелав доброй ночи, спешу к двери. Делаю вид, будто тороплюсь уйти, потому что меня ждет Билл.

Но когда я выхожу, на меня накатывает слабость, и мне приходится опереться на косяк. Ноги подкашиваются, и я оседаю на темную мрачную ступеньку, чтобы собраться с силами.

Теперь у меня есть новые сведения об Оливере, и я должна принять решение.

У меня нет выбора. Я должна повидать тех «сердобольных псалмопевцев», что в свое время дали Оливеру приют. Поднявшись, я быстрым шагом, почти бегом, отправляюсь к дому на Клермонт-Корт, за которым уже следила раньше, и все время думаю, что нужно поспешить. Я должна все им рассказать. Наконец я останавливаюсь перевести дыхание, и мне приходит в голову, что для визитов время уже неподобающее. Если я сейчас появлюсь у них на пороге, то меня прогонят. Или я окажусь в участке. Я понимаю, что должна действовать осмотрительно, но все равно от не покидающей меня тревоги заливаюсь слезами.

Я разворачиваюсь и, шмыгая носом, возвращаюсь к Биллу. У меня тяжело на сердце, и путь домой оказывается долгим. Я настолько растеряна, что еле соображаю, как переставлять ноги.

Я захожу в комнату, и Билл отрывает голову от подушки, чтобы спросить, принесла ли я деньги. Удовлетворившись ответом, он снова возвращается в сонное царство. Вот и все.

«Ох, вот бы и мне заснуть так же легко!»