Я делаю шаг вперед, к мистеру Руфусу, беру его за руку и вывожу из комнаты.

Я веду его по коридору, и он следует за мной словно во сне.

Мы приходим в его спальню, и я закрываю дверь.

Здесь лучи солнца пробиваются сквозь щели между шторами, напоминая ломтики масла. Я отпускаю мистера Руфуса и подхожу к окну, чтобы раздернуть шторы, впустить теплый маслянистый свет, заливающий кровать и пол.

Потом я возвращаюсь, становлюсь перед ним, развязываю пояс и позволяю халату соскользнуть с моих плеч. То же самое я делаю и с его халатом, а мистер Руфус стоит словно зачарованный. Я начинаю расстегивать свое белье, и оно тоже падает на пол…

Потом снимаю белье с него, и вскоре мы оба подобны Адаму и Еве.

Подобны Адаму и Еве, но дрожим. Не то от холода, не то от возбуждения.

Мое лицо так близко к его лицу, что его ресницы мягко щекочут мне щеку. Я размыкаю губы и касаюсь языком его языка – у него апельсиновый вкус – и слышу его дыхание. Дыхание неровное, прерывистое. Ладонью я ощущаю, как колотится его сердце. Он произносит мое имя.

– Нэнси…

– Верно, – шепчу я. – Нэнси. Я – Нэнси.

Больше я не в силах ничего сказать, потому что теряюсь…

Или, наоборот, я обретаю саму себя? Потому что он дает мне понять, что мое тело и мое удовольствие имеют значение, что я имею значение.

Он не спешит, приступает к делу постепенно. На этот счет я оказалась права. Но я поражена. Никогда прежде со мной так не обращались. Он кладет меня на ковер, залитый маслянистым светом, нежно прижимает к себе, смотрит в глаза и, кажется, заглядывает прямо в душу. Он касается меня, ласкает, прижимается, раскрывает меня, словно цветок под солнцем. А когда доходит до дела…

Ни с кем и никогда прежде я такого не испытывала.

* * *

Мы приходим в себя, когда в двери дома яростно колотит будильщик. Со мной такое в первый раз – просыпаться от стука будильщика. Вернее, не просыпаться – спускаться с небес на землю. Мистеру Руфусу приходится оторваться от меня, накинуть рубашку и подойти к окну, чтобы открыть его и крикнуть: «Спасибо!»

Я задумываюсь. Зачем он нанял будильщика? Не мог же мистер Руфус заранее предположить нашу связь? Неужели меня так легко прочитать? (Ха-ха! Я ж сама-то читать не умею!) Или он просто предположил, что мы слишком сильно увлечемся, например, осмотром комнаты его матери?

– А теперь нам нужно поспешить, Нэнси, – говорит мистер Руфус, оборачиваясь ко мне и приглаживая всклокоченные волосы.

Мы носимся по дому в сборах, словно женатая пара, и это совсем не кажется нам странным. Мы по очереди принимаем ванну, бежим в комнату его матери, чтобы достать из шкафа платье для меня – то, что я надевала в первый раз, бирюзовое.

По пути я сталкиваюсь с мистером Руфусом, бегущим в противоположном направлении, и он перехватывает меня, быстро целует в губы и отпускает, с улыбкой глядя мне в глаза. А я не хочу, чтобы закончилось это мгновение, не хочу, чтобы закончились эти сборы.

Потом мистер Руфус застегивает на мне пуговицы, укладывает волосы в прическу, и каким-то образом мы успеваем сесть в экипаж незадолго до четырех часов.

– Ты есть хочешь? – спрашивает он, когда мы под цокот копыт несемся по улицам, потому что мистер Руфус распорядился поспешить.

Я киваю, потому что после завтрака мы не ели ничего, кроме апельсина. Я пытаюсь хранить молчание, чтобы снова привыкнуть к немоте. А еще повторяю про себя, что я – Нэнси мистера Сайкса, Нэнси из Бетнол-Грин, а прежде – Нэнси из дома Фейгина, чтобы не дать последним событиям затуманить мне разум.

Мистер Руфус касается моей ладони, бросив взгляд на меня, и отдергивает руку. Интересно, а о чем думает он?

У дома тетушки Мод мистер Руфус, не выходя их экипажа, говорит, что тетушка его не ждет и он отправится прямо в клуб, а я должна помнить… Он прикладывает палец к губам, и я снова киваю.

Фоксли впускает меня в дом, и тетушка Мод нарочито смотрит на золотые часы.

– Вижу, вы наконец-то добрались.

Приходится с покаянным видом опустить глаза. Я знаю, что щеки мои пылают, что между ног у меня по-прежнему влажно. Интересно, тетушка догадывается о причине опоздания?

Признаться, мое мнение о ней сильно изменилось после того, как я узнала, что когда-то она была замужем. Не знаю, как это объяснить. Просто она больше не кажется мне такой несгибаемой и неприступной.

Неприступной! Ха!

Знаю, подобные мысли не к лицу леди, но так я ведь и не леди. Верно?

Я сажусь на свое обычное место. Все вокруг так же, как и прежде: натопленная комната, яркий свет, ревущее пламя в камине, тетушка Мод с собранными на затылке седыми волосами, одетая в платье цвета лесной зелени и серую шаль, Фоксли, отосланный на кухню за напитками и закусками.

Едва он вышел, тетушка Мод тянется к длинной и узкой шкатулке для драгоценностей, лежащей на столике рядом с ней.

– Я хочу кое-что тебе подарить, моя дорогая, – говорит она, открывая шкатулку.

Она достает оттуда золотую цепочку с подвешенными на ней какими-то побрякушками, и я едва не вскрикиваю. Но вместо этого удивленно вскидываю брови.

Она подносит колье к свету. На золотой цепочке висит… кажется, аметист. Чтобы определить наверняка, тут не помешал бы Билл. А по обе стороны от камня – гроздья жемчужин.

Я прикрываю ладонью рот. Пытаюсь изобразить, что лишилась дара речи, хотя отчасти именно так и есть – я в самом деле лишилась дара речи! Неужели это серьезно?

Я кладу ладонь на грудь, как тогда, когда разговаривала с мистером Руфусом: «Это мне?»

Тетушка кивает.

– Возьми, дитя мое.

Я встаю и принимаю у нее цепочку, держу в руке, боясь уронить. Украшение изысканно прекрасно. Аметист сияет в моих пальцах. Колье переливается, словно я дотянулась до небес и ухватила пригоршню звезд.

– Фоксли, – обращается тетушка к дворецкому, только что вернувшемуся в комнату. – Пожалуйста, помогите мисс Титании надеть колье.

Я стою неподвижно, пока он надевает цепочку мне на шею и застегивает сзади. Думаю, он уже раньше это делал. У него, похоже, есть опыт. Должно быть, помогал своей хозяйке. Я делаю шаг вперед, чтобы показать результат тетушке Мод.

– Очень красиво, – говорит она. – Как я и думала. Ступай, посмотрись в зеркало, – машет рукой она.

Зеркало находится в передней. Оно, разумеется, большое, превосходной работы и оправлено в золотую раму. Я стою перед ним и любуюсь собой. Трудно признать в юной даме, которую я вижу перед собой, Нэнси из Бетнол-Грин. Но первая мысль, которая вертится в голове: слава богу, что Билл сейчас не дома. Потому что он точно потребовал бы сказать ему, откуда у меня такие драгоценности. Вообще, думаю, мне не следует возвращаться с этой штукой домой. Нельзя рисковать, что Билл узнает.

Билл… Оливер… Дом в Чертси.

Я весь день о них почти не вспоминала. И невольно испытываю приступ отчаяния. О, ведь я хотела что-то сделать для мальчика! Хотела его спасти.

Я отхожу от зеркала и возвращаюсь в гостиную к тетушке Мод. Вдруг пожилая дама поможет мне с Оливером? Возможно ли это? Но это значит, что придется заговорить!

Мы продолжаем наши посиделки. Херес, печенье. Фоксли уходит. Я боюсь, что придется снова писать на грифельной доске, но ни ее, ни мела нигде не видно. Вместо этого тетушка Мод вытирает пальцы салфеткой и берет в руки колоду карт.

– Ты играешь в вист?

Я киваю. Это я умею!

Она опытной рукой тасует колоду, сдает по тринадцать карт на кофейном столике между нами, переворачивает козырь, и мы начинаем.

– О, какая досада, что ты не можешь говорить! – вырывается у тетушки, и, надо сказать, тут я с ней согласна.

Она откладывает последнюю взятку в сторону, изучает свои карты и заходит с еще одного туза, на этот раз – бубнового. Никаких сомнений, эту партию я тоже проиграю, если только не переменится удача. Но после того как я сбрасываю свою карту, тетушка кладет свою рубашкой вверх на стол между нами и тянется к недоеденному печенью на тарелке. Я, естественно, тоже делаю паузу и повторяю за ней, а потом мы делаем по глотку хереса и ставим бокалы рядом с собой.

Я собираюсь снова взять в руки карты, и тут она начинает кашлять. Сначала вежливо, прикрывая рот ладонью. Может быть, кусочек печенья попал в горло? Но потом она начинает хрипеть и кашлять все сильнее и сильнее. Ее лицо багровеет, а кашель все не прекращается, и я в тревоге наклоняюсь к ней.

Что делать?! Вот если бы мистер Руфус был здесь!

Лицо тетушки становится почти бурым, в глазах выступают слезы. Я вскакиваю с места, тянусь за колокольчиком, лежащим рядом с ней, и что есть силы трясу его. В этот момент тетушка Мод валится лицом вперед на пол, едва не падая на кофейный столик.

О боже! Дева Мария, Матерь Божья! Господи Иисусе!

Где Фоксли? Ну где же он?!

Я кричу, не в силах сдержаться.

– Тетушка Мод! – бешено ору я. – Тетушка Мод!

Я тянусь к ней, потом нервно отдергиваю руку. Мне не положено ее касаться! Верно ведь? Она же знатная дама и все такое.

Но если я ей не помогу, то кто? Она перестала кашлять, отчего моя тревога разыгралась еще сильнее, потому что теперь она неподвижно лежит на ковре.

Потеряла сознание? Дышит ли еще? Господи Иисусе, а вдруг она умерла?

Я торопливо отталкиваю столик в сторону, опускаюсь на колени и беру ее за плечи.

Аккуратно – хвала небесам, она не тяжелая, не тяжелее птички в моих руках, – я переворачиваю ее на спину и кладу голову себе на колени.

Ее морщинистое лицо обращено ко мне.

Зелено-золотистые глаза широко открыты.

Она больше не хватает ртом воздух. Вовсе не умирает. И кажется, даже не чувствует недомогания.

– Ага! – на ее лице появляется торжествующая улыбка. – Ты заговорила!