Обратно в Мейфэр мы возвращаемся в молчаливых раздумьях.

Мистер Руфус ничего не говорит о моей неграмотности. Ничего не говорит о моем почерке. Вообще ничего не говорит.

Он, с позволения сказать, не в себе.

– Когда она хочет снова меня видеть? – спрашиваю я по прошествии некоторого времени.

– Завтра, – отвечает он.

– Завтра?!

– Она так сказала.

Мистер Руфус наклоняется вперед, осматривает свои манжеты и поправляет их, разглаживает обивку сиденья, прислоняет трость сначала к одной ноге, потом – к другой, потом возвращает ее на место.

– В чем дело? – спрашиваю я, понимая, что больше не в силах терпеть. – Что она вам сказала?

– Ох, Нэнси, – его голос полон печали.

– Я ничего не могу поделать, – снова торопливо говорю я. – У меня не было возможности, чтобы… чтобы…

Я умолкаю, видя, как он хмурится.

– У тебя не было возможности для чего? – осторожно спрашивает он.

– Неважно, – отвечаю я, прикусив губу. – Вас это не касается.

Мы с ним явно думаем о разном. Что бы ни сказала ему тетушка Мод, это не то, о чем я думаю. Она не сказала ему, что я не умею писать. Если и сказала, то причина его сожалений не в этом, потому что он наверняка и так уже это подозревает.

Едва ли можно ожидать грусти от человека, узнавшего, что уличная девчонка не умеет писать, так ведь?

Тогда что же она ему сказала?

* * *

Проснувшись утром, первые пару мгновений не могу понять, где нахожусь. Я не в своей постели. Лежу на какой-то дорогой кровати с балдахином, и меня разбудил свет, подмигивающий мне сквозь бархатную драпировку, словно говоря: «Просыпайся, Нэнси!»

Я вспомнила, что нахожусь в доме мистера Руфуса в Мейфэре, в гостевой комнате. Это он предложил мне переночевать у него. Если я готова, конечно. Как он сказал, это избавит меня от необходимости ходить туда и обратно. В доме мы были только вдвоем, и никаких неудобств это не должно было доставить. А поскольку Билл ушел с мальчиком (бедный Оливер!), это показалось неплохой идеей.

Когда мистер Руфус это предложил, мы еще сидели в экипаже, остановившемся перед домом.

– Сэр, вы таким окольным путем предлагаете мне переспать с вами? – спросила я.

– Нет, Нэнси.

Он встал и вышел из экипажа, словно не хотел, чтобы я видела его лицо. И я задумалась: куда же подевался тот мужчина, что целовал меня так страстно и прижимал к себе всю ночь нашей встречи?

– Пойдем, – сказал он, оборачиваясь и протягивая мне руку.

Я посмотрела на него, но он не захотел смотреть мне в глаза. Я приняла его руку, и мы вошли в дом, не проронив больше ни слова.

Здесь что-то изменилось, и я не понимаю, что именно…

Но сегодня уже настал новый день, и надо начинать что-то делать. В шкафу я нахожу домашний халат и надеваю его, а потом спускаюсь по лестнице на кухню.

На деревянном столе по-прежнему лежит апельсин, но я стараюсь не думать о нем и не трогаю. Когда у тебя почти ничего нет, когда ты все время завидуешь тому, что имеют другие, не так уж и трудно научиться выбрасывать такие мысли из головы. Приходится – иначе не выжить.

Воздух неподвижен и холоден. Я складываю дрова в печь, поджигаю их и заглядываю в кладовку. Там я нахожу блюдо с яйцами, немного масла, половину каравая хлеба и несколько ломтиков бекона, но больше почти ничего нет.

Когда спускается мистер Руфус, несомненно, привлеченный запахом шипящего бекона, я уже осторожно достала из буфета пару голубых тарелок и поставила их на стол, а теперь начинаю жарить яичницу, не давая бекону остыть.

– Доброе утро, Нэнси.

Он останавливается в дверях кухни и слабо улыбается мне. Его волосы всклокочены, а халат криво накинут поверх пижамы. Но все равно при виде него глаза радуются, с позволения сказать.

– Доброе утро, сэр, – говорю я, разбивая яйца на сковороду.

– Пахнет вкусно, – принюхивается он. – И хватит называть меня сэром, – говорит он, входя на кухню и придвинув стул к столу.

– А как мне вас называть? Руфус?

– Меня так зовут.

– Я подумаю, – отвечаю я. – Какую яичницу предпочитаете, сэр… мистер Руфус?

– Пожалуйста, с жидким желтком.

– Кофе есть? Я не могу найти.

– Будем пить чай. Но, боюсь, черный, потому что молока наверняка тоже нет. Ты хорошо спала?

– Хорошо, спасибо. А вы?

– Настолько хорошо, насколько можно было ожидать, – отвечает он.

Я думаю о том, что могло помешать ему спать как младенец: о его финансовом положении и требовании тетушки Мод, чтобы он женился. Если подумать, то почти у каждого человека найдется что-то, что его гложет, что мешает спать. Вопрос только в том, насколько это серьезно, так ведь?

Протянув руку мимо апельсина, я ставлю тарелку с яичницей и беконом перед ним, потом передаю тост на подставке.

– Ты и представить себе не можешь, как здорово, что мне сегодня не приходится готовить самому, – довольно произносит мистер Руфус.

– Почему? Разве у вас нет слуг?

– Я не могу их себе позволить, – он берет нож и вилку. – Милость тетушки Мод распространяется на расходы по дому, но не на слуг. Хотя время от времени она присылает Фоксли и наемного помощника, чтобы как следует прибраться. Но я умею позаботиться о себе.

– Я так и думала, – бормочу я, ставя на стол свою тарелку и садясь на стул напротив.

– Почему ты так решила? – спрашивает он и откусывает кусочек тоста.

– Другое жилище, – отвечаю я, разрезая яичницу и глядя, как красиво растекается желток по голубому узору тарелки. – В тот день, когда мы впервые встретились. Вы чувствовали себя там как дома, словно знаете, что значит быть бедным. Зачем вам жить на два дома?

Мистер Руфус отламывает кусочек тоста и макает его в желток.

– Ты сегодня полна вопросов, Нэнси.

Какое-то время на кухне слышно лишь, как мы едим. Мы молчим, но апельсин наблюдает за мной. Смотрит, как я накалываю на вилку яичницу с беконом и отправляю ее в рот.

Мой взгляд все время невольно возвращается к нему.

Мистер Руфус доедает раньше меня, отодвигает стул, идет в кладовку и возвращается с коробкой чая.

– Я не имел в виду, что ты теперь должна молчать, – говорит он, останавливаясь за моим стулом.

Его голос звучит у меня над головой. Мне не увидеть мистера Руфуса, не обернувшись. Должно быть, он стоит прямо за моей спиной, глядя на меня сверху вниз, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Я не боюсь, но я на грани. Не знаю отчего. Возбуждение? Ожидание?

– Значит, вы хотите, чтобы я говорила?

– Мне… мне становится очень одиноко, когда ты молчишь. Словно я тебя чем-то обидел. Ты обижена?

Я качаю головой.

– Но тебя что-то тревожит?

Я киваю.

– Что тебя тревожит?

Я делаю то, что не в силах не сделать. Я оборачиваюсь и поднимаю голову… И вижу, как его темно-карие глаза смотрят на меня задумчиво сверху вниз.

– Мистер Руфус?

Он отводит взгляд в сторону печки, и момент, полный невысказанных слов, упущен.

Я смотрю на стол, и апельсин говорит мне, что, возьми я его раньше и начни его есть, то не отвлеклась бы и этого момента не случилось бы. Не знаю, прав ли апельсин. Да и вообще, кто-нибудь слышал о говорящих апельсинах? Думаю, этот момент все равно наступил бы, но только немного иначе, не так неловко. Это словно игра, в которую ты мысленно играешь: а что, если бы я поступила не так, а эдак? А потом не эдак, а так. От этого с ума можно сойти.

«Убирайся, апельсин, – думаю я. – Кто тебе вообще давал слово?»

Мистер Руфус пододвигает ко мне чашку чая.

– Спасибо.

Похоже, он забыл собственный вопрос о том, что меня тревожит. Это хорошо. Если он сейчас снова спросит, я вполне могу ответить: «Апельсин!»

В дверях он оборачивается ко мне с чашкой чая в руке.

– Я иду наверх. Тебе нет нужды переодеваться. Можешь ходить так, пока не придет время возвращаться к тетушке Мод к четырем. В конце коридора есть библиотека. Вдруг ты захочешь разжечь там камин и немного почитать, пока я работаю?

– Вы работаете? – я замираю, не донеся чашку до рта. – А что вы делаете?

– Снова вопросы.

С этими словами он исчезает в коридоре, и я слышу, как он поднимается по лестнице.

Допив чай, я прибираюсь на кухне, расставляю все на прежние места и, бросив последний взгляд на яркий оранжевый шар, выхожу за дверь.

Вам интересно, почему я его не ем.

Мне кажется, что это проверка. Думаю, мистер Руфус знает, что я забрала апельсин в прошлый раз, и оставил этот, чтобы проверить меня. Если я его возьму, он поймет, что это я вернула бамбино.

* * *

Я нахожу дорогу в библиотеку, но не уверена, что найду там занятие надолго. Конечно же, там полно книг. В этих книгах полно страниц, на которых напечатаны слова. Слова, которые я не умею читать!

Я раздергиваю шторы, впуская свет, а потом подношу спичку к растопке и разжигаю огонь. Отступив назад, я разглядываю полки, тянущиеся вдоль двух стен от пола до потолка. Они целиком заставлены книгами, в основном в коричневых кожаных переплетах. Я подхожу к ним осторожно, словно они могут броситься на меня и укусить, и кончиком указательного пальца подцепляю ближайший пыльный том, несу его к стоящему у окна темному деревянному столу, обитому кожей, открываю и перелистываю страницы. Картинок нет.

Я беру следующий том и тоже открываю его, но с тем же результатом.

Снимаю с полок все новые и новые книги, пополняя коллекцию, и очень скоро на столе передо мной лежит множество открытых пыльных томов с пожелтевшими от времени страницами, заполненными убористыми строчками букв, но совершенно лишенными картинок.

О, если бы я только знала, о чем говорится в этих книгах!

Я уже решаю вернуть их на место, потому что не годится, если мистер Руфус застанет меня (и книги) в таком виде, но в этот момент скрипит дверь.

Поздно!

– А, Нэнси! – восклицает он, входя, словно его не было много часов, хотя на самом деле с тех пор, как он ушел наверх, кажется, не прошло и одного.

Почему ему явно так неловко рядом со мной? Потому что он сам пришел ко мне? Потому что сказал, что будет работать, но его занятие не заняло слишком много времени? Или потому что не мог оставаться один?

Он затягивает пояс халата, разглядывает книги, разложенные на столе, и озадаченно смотрит на меня.

Взяв один из томов, я стучу им по краю стола и изо всей силы дую на обложку, поднимая в воздух облако пыли.

– Грязные, – поясняю я.

– Действительно, – соглашается он.

– У вас есть тряпка? Я их протру.

– Ты не против протереть их?

– А почему бы и нет?

– Пока ты здесь, ты должна вести себя как леди…

– Пфф! А кто узнает, что это не так?

– Посмотрим, – улыбается он и снова исчезает.

Когда он возвращается, я уже вынула многие книги и разложила их на столе для протирки.

Он ставит на стол таз с теплой водой и вручает мне старую тряпку – остатки мужской рубашки. А из кармана достает… апельсин!

Та-дам!

Не проронив ни слова, мистер Руфус начинает чистить плод.

Я перекладываю и отряхиваю книги от пыли, а потом, макнув тряпку в воду, отжимаю ее и начинаю протирать переплеты, но едва могу сосредоточиться на работе.

Воздух наполняется цитрусовым ароматом. Краем глаза я вижу длинную изогнутую полоску кожуры, спускающуюся из рук мистера Руфуса. Значит, он умеет чистить апельсины. Я представляю себе сок, свежий и терпкий, наполняющий рот, и чувствую, как текут слюнки.

Он разламывает плод пополам двумя большими пальцами и протягивает мне половину. Я беру ее с беззаботным видом, словно мне все равно, но не думаю, что мне удалось его обмануть, потому что он отламывает дольку и смотрит, как я расправляюсь со своей частью.

– Вкусно, да? – спрашиваю я, еще не дожевав.

– Очень, – соглашается он, глотая, и отправляет в рот еще кусочек. – У тебя какие-то сложности с апельсинами?

– У меня?

– Я обратил внимание на твое увлечение ими, – улыбается он. – Весь завтрак ты с него глаз не сводила.

Я отвожу взгляд и медленно жую. Не собираюсь говорить ему, что всего лишь в третий раз в жизни ем апельсин.

Интересно, а сколько раз их ел он? Может быть, и не припомнит. Интересно, есть ли у него связанные с этим истории? Я ведь многого о нем не знаю. Многого не знаю, но все же полностью доверяю. Как так?

Мистер Руфус откладывает кожуру и, взяв другую тряпку, начинает отряхивать страницы книг и протирать обложки.

Чистые книги мы откладываем в сторону, и в процессе работы я время от времени поглядываю на полки. Я уже заметила, что книги расставлены там в определенном порядке. В основном слова написаны – вернее, напечатаны – на верхней трети корешка книги. Об этом важно помнить, потому что, если я поставлю их неправильно, вверх ногами, мистер Руфус поймет, что я не умею читать.

Поэтому я начинаю возвращать книги на полки, внимательно следя за тем, чтобы текст (наверное, название книги) всегда был в верхней половине.

А мистер Руфус время от времени, отрываясь от протирки, поглядывает на меня и лишь молча улыбается, так что, наверное, я все делаю правильно!

Мы продолжаем работать, пока не перебираем все книги, кроме тех, что стоят слишком высоко для мистера Руфуса. К этому времени вода уже остыла, а камин прогорел, но мне не холодно, потому что я была занята делом.

– Когда-то здесь была небольшая стремянка, – говорит мне мистер Руфус, глядя на верхние полки. – Но ее уже давно нет.

– Эта библиотека принадлежит тетушке Мод? – я снова начинаю задавать вопросы.

– Дяде Бернарду. Покойному мужу тетушки Мод.

– Тетушка Мод была замужем?!

– Да. А что тебя так удивляет?

– Я и не думала. Мне в голову не приходило. Просто на вид она никогда и не была замужем.

– О, мы же знаем, что внешность бывает обманчива, верно, Нэнси?

– Знаем, – с улыбкой отвечаю я.

Похоже, моя улыбка нравится мистеру Руфусу, и он улыбается в ответ.

– А тебя легко развеселить, – замечает он.

– Какой смысл печалиться из-за того, чего не можешь изменить, – отвожу взгляд я.

– Согласен. Хороший принцип, – говорит он, поднимая тазик и тряпки. – А теперь у меня есть для тебя сюрприз. Пойдешь со мной?

Сначала мы относим на кухню вещи, которыми пользовались для протирки книг. Может быть, сюрприз связан с теми лисятами? Я часто думаю, что с ними стало. Хочу спросить об этом в подходящий момент.

Но мистер Руфус ведет меня наверх, и я следую за ним, подобрав полы халата.

Не доходя до своей комнаты, он останавливается в коридоре возле закрытой двери. Он начинает говорить не сразу, будто ему не хватает слов и их приходится выхватывать из воздуха и расставлять в нужном порядке. И я невольно снова начинаю думать о буквах на корешках книг. О том, что обычно одно, два или три слова шли подряд жирным шрифтом, а потом, после пропуска, – еще два или три, но очень редко – одно, более мелким шрифтом. И о том, как иногда я узнавала первую букву первого слова, потому что она была не только крупной и четкой, но еще и знакомой, как «Н» в имени Нэнси или «Б» в имени Билл. А потом я начинаю думать, не нужно ли было расставлять книги в каком-то порядке, например, чтобы «Б» шла раньше, чем…

– Это… Это была спальня моей матери, – произносит наконец мистер Руфус.

– Вам необязательно заходить, если не хотите, – говорю я.

– Я хочу, – говорит он, положив ладонь на дверную ручку. – Комната стоит нетронутой, но там есть платья, наряды, которые могут тебе понравиться. И стоит тебе захотеть…

– Мне? – от удивления я прижимаю ладонь к груди. – Мне захотеть? Вы уверены, мистер Руфус?

– Уверен. Я уже это обдумал, Нэнси.

– А как же тетушка Мод? Разве она не захочет сказать свое слово?

– Тетушка Мод была не особенно привязана к моей матери, – он открывает дверь. – Она… Она…

Мистер Руфус, потупив взор, умолкает. Судя по всему, ему еще есть что сказать, но, наверное, не сегодня.

– Понимаю, – говорю я и следую за ним.

Поначалу в комнате темно, потому что шторы закрыты. Но потом мистер Руфус подходит к окну и раздвигает шторы, впуская свет, и в веселой игре солнечных лучей я вижу пышную обстановку. Половину комнаты занимает большая кровать с ярким парчовым сине-зеленым покрывалом, а другая половина занята небольшой софой, парой подходящих ей по стилю кресел и книжным шкафом. В камине лежит растопка, и мистер Руфус наклоняется, чтобы разжечь огонь, пока я оглядываюсь по сторонам…

На стенах висят картины, но это не мрачные и торжественные портреты, как внизу, а разные виды природы. Овцы, пасущиеся на усыпанном маргаритками лугу. Ваза пышных розовых роз с лепестками, опадающими на пол. Лошади, бегающие по полю.

В углу стоит письменный стол с лампой. На нем – лист бумаги с загнутыми краями, перо и открытая чернильница, словно пишущего срочно куда-то позвали и он отложил свои инструменты и на минуту вышел. Словно мать мистера Руфуса все еще где-то в доме. Я не могу не чувствовать, что в этой комнате произошло нечто важное…

– Здесь очень красиво, правда?

Мистер Руфус прислоняется к стене, заложив большие пальцы за пояс халата. Он пристально смотрит на меня… не уверена, что следует так говорить, потому что не хочу показаться хвастливой, но он смотрит на меня очарованно.

И тут я понимаю, в чем дело. На что он смотрит.

Он видит в этой спальне не меня, не Нэнси…

Он видит свою мать. Свою мать!

Его глаза наполняются болью, словно он постепенно осознает, что я – это не она, но не хочет этого принимать. Что как бы он ни хотел, чтобы я была его матерью, я – не она.

И я не желаю быть ею!

Я уже и так в каком-то смысле стала матерью для Оливера, Плута и мальчишек, а иногда даже для Билла, помоги мне Господь. И уж точно я не хочу становиться матерью еще и для мистера Руфуса!

Я хочу быть Нэнси. Хочу быть собой.

Хочу, чтобы мистер Руфус воспринимал меня такой, какая я есть.

Такой, какая я есть!

Я хочу, чтобы он любил меня такой, какая я на самом деле.

Разве я слишком многого прошу?