Я иду мимо «Калек» по пути к Фейгину, чтобы узнать, нет ли у него для меня работы, и тут кто-то окликает меня.

– Нэнси, девочка моя!

Оборачиваясь, я вижу на пороге Фейгина.

– А я как раз тебя выглядываю, дорогая моя, – говорит он, выходя на улицу при моем приближении. – Где ты была?

– В церкви, – коротко отвечаю я, и старый козел замолкает.

Он протягивает мне листок бумаги.

– Тот клиент, с которым ты раньше виделась, мистер Руфус… Тут записка от него. Он хочет снова с тобой увидеться. Ты не возражаешь пойти без Билла?

Я прикидываюсь безразличной.

– Не возражаю.

– Он ведь хорошо с тобой обращался, Нэнс?

– Просто прекрасно.

Дрожащей рукой я тянусь за запиской. Открывать ее при Фейгине я не рискую.

– А где Барни?

Фейгин чуть склоняет голову.

– Возле дома в Чертси, – шепчет он. – Вместе с Тоби Крэкитом ждет Билла и мальчика.

– Понятно, – отвечаю я.

– Хорошо, дорогая моя, – говорит он, складывая вместе сухие костлявые ладони. – Тебе лучше поспешить. Значит, я жду тебя утром.

Он возвращается в трактир, а я спешу домой, чтобы привести себя в порядок и забрать пессарий, потому что никогда не знаешь, когда он может пригодиться, и по пути разворачиваю записку… Увы!

Она написана витиеватым рукописным курсивом! Две строчки. Я не могу различить ни дня недели, ни цифр, указывающих время. Я не понимаю ни слова.

И все равно решаю пойти. Хотя не знаю, в какой из домов мне лучше направиться. В конце концов решаю, что будет неправильным заявляться в Мейфэр в моем тряпье, поэтому я отправляюсь к ветхому жилищу в конце тупика.

Уже около четырех и на улицах людно, хоть и не так, как будет через несколько часов. Я иду быстро. Едва сворачиваю на улицу, ведущую к тупику мистера Руфуса, как замечаю его стоящим возле экипажа. Одет он красиво: трость, высокий цилиндр, жилет и пальто. Но явно нервничает. Он то делает пару шагов, то останавливается, разворачивается, глядя на часы, притопывает, словно от холода (или раздражения), потом поднимает голову, чтобы сказать что-то кучеру. Кивнув, он в последний раз бросает взгляд на дорогу, словно надеется что-то увидеть.

И он видит.

– Нэнси! – кричит он мне, и я срываюсь на бег.

– Простите, сэр, – запыхавшись, говорю я, подбежав к нему.

Темно-карие глаза мистера Руфуса, напоминающие лошадиные, взволнованно смотрят на меня, прядь коричного цвета волос падает ему на лоб.

– Почему ты задержалась?

– Они потеряли записку, – вру я, скрестив пальцы за спиной. – Сказали только, что вы хотели мне ее передать.

– Значит, то, что ты здесь, это уже чудо?

– Чудо, – соглашаюсь я.

– Что ж, садись, – говорит он, открывая дверцу.

Я забираюсь в экипаж и сажусь. При этом не могу не вспомнить прошлый раз, когда мы были вместе – кажется, в этом же самом в экипаже – и он поцеловал меня. Поцеловал меня с такой страстью, что при воспоминании я залилась румянцем.

Мистер Руфус забирается следом за мной, садится напротив, и экипаж трогается с места. Какое-то время мы едем молча. Он постукивает тростью по полу, избегая смотреть на меня, и глядит в окно. Снаружи доносится приглушенный шум, голоса цветочниц и мальчишек-разносчиков. Мистер Руфус словно находится в другом мире, и это каким-то странным образом напоминает мне Оливера, лежащего на полу и глядящего в потолок.

Я ведь вам уже говорила? Эта парочка в моих мыслях неразрывно связана между собой. Они кажутся мне очень схожими по натуре, несмотря на различия во внешности. Один – прекрасный, невинный, похожий на ангела, другой – мрачный и тревожный, но добрый.

– Куда мы едем, мистер Руфус? – спрашиваю я спустя некоторое время.

– Конечно же, в Мейфэр, чтобы ты могла помыться и переодеться, – отвечает он, переводя взгляд на меня. – Тетушка Мод ждет нас к шести, поэтому и спешка.

– Тетушка Мод? К шести? – Я и не думала, что снова увижу старую даму.

Мистер Руфус берется за набалдашник трости обеими руками и с заговорщицким видом наклоняется ко мне.

– Да. Она решила, что хочет познакомиться с тобой поближе. Хочет провести время с тобой без моего присутствия. Ха! Я не знаю, чего она надеется добиться, если учесть, что ты немая. Не забывай, Нэнси, мое будущее – наше будущее – зависит от того, сумеешь ли ты остаться немой, сумеешь ли сыграть свою роль. Ты ведь об этом помнишь, верно?

Я энергично киваю, словно подчеркивая, что уже вошла в образ. И он улыбается. У него такая красивая улыбка – добрая, теплая и искренняя, она освещает все его лицо.

– Значит, вы оставите меня там?

Мистер Руфус кивает.

– Пока ты будешь с ней, я пойду в клуб, мое членство в котором оплачивает тетушка. Полагаю, она надеется, что в мое отсутствие ты заговоришь, – он пристально смотрит на меня. – Ты ведь меня не обманешь?

– Мне это незачем, сэр.

– И в самом деле.

Он отворачивается и смотрит в окно, словно мой вид причиняет ему боль.

– Я тут подумала… – начинаю я и осекаюсь.

Действительно ли я хочу затронуть эту тему?

– О чем ты подумала, Нэнси? – спрашивает мистер Руфус, словно его это действительно волнует.

Он снова наклоняется ко мне так близко, что я, если захочу, могу протянуть руку и коснуться его щеки, провести пальцами по коричного цвета кудрям, пригладить кончики усов.

– Я подумала, что сделала что-то не так, мистер Руфус.

– Почему бы это?

– Мы очень долго не виделись, – шепчу я.

– В самом деле, – он снова отворачивается, постукивая тростью по полу. – Были… Были некоторые вопросы, требовавшие решения.

– И вы решили эти вопросы к своему удовлетворению?

Мистер Руфус удивленно смотрит на меня. Мой вопрос застал его врасплох.

– Да, конечно, – отвечает он. – Полагаю, да. Бамбино вернулся…

Он замолкает, смотрит на меня широко распахнутыми в притворном удивлении глазами и едва заметно улыбается.

– Сэр, я могу спросить еще кое о чем?

– Я слушаю тебя, Нэнси, – он склоняет голову набок.

Мне не следует об этом говорить. Время, может быть, не самое подходящее, но мне хочется, чтобы мистер Руфус продолжал разговаривать со мной, продолжал смотреть на меня так же искренне и серьезно. Я не хочу, чтобы это закончилось. Мне это нравится. Мне все это нравится. Не знаю другого мужчину, с которым я чувствовала бы себя достойной беседы, ощущала себя способной что-то сказать, что-то предложить. Не знаю другого мужчину, похожего на него.

– Вы когда-нибудь были солдатом?

– Кем?

– Солдатом, сэр. Человеком, который отправляется на войну и…

– Да-да. Я знаю, кто такой солдат, – бормочет он. – А почему ты спрашиваешь?

Я пожимаю плечами. Не могу же я сказать ему, что видела в его шкафу. Он станет спрашивать, когда это я успела побывать в его спальне и что там делала.

– Ваши… – я стараюсь найти выход. – Ваши усы, сэр. Они напоминают мне усы военного.

Он хмыкает, смотрит в окно, быстро моргая, и перекладывает трость из правой руки в левую. Может быть, не стоило говорить?

– Когда-то давным-давно я думал… я думал, что могу стать солдатом.

Мистер Руфус поворачивается и смотрит мне в глаза. Щеки его заливаются румянцем, на виске начинает биться жилка.

– Но… – с трудом продолжает он. – Оказалось, что я не смог. Не смог, Нэнси. Не смог быть солдатом.

Он едва не выплевывает эти слова, взволнованно постукивая тростью по полу.

– Вот! – объявляет мистер Руфус. – Вот я это и сказал. Никому прежде не признавался.

Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. Теперь его щеки бледнеют.

– Это занятие не годится для меня, – говорит он. – Вернее, я не гожусь для него.

– В этом нет ничего плохого, сэр…

– О нет! Есть! Это не подобает мужчине, это трусость. Это малодушие! Но я не смог. Не смог даже думать о том, чтобы убить другого человека, не говоря уже о том, чтобы исполнить это намерение.

Мистер Руфус фыркает.

– Откровенно говоря, я не люблю военных. Военное дело буквально соткано из противоречий. С одной стороны, парадная торжественность, а с другой – совершенно дикая жестокость.

Мистер Руфус снова выглядывает в окно.

– Но тогда… Тогда солдат в переулке вывел меня из равновесия. Я думал, что сумел оставить все прошлое позади. Ты правильно сделала, что спросила, что меня тревожит. Потому что я вдруг понял, что хочу убить этого человека. Заколоть его! Задушить! Это нелогично, неразумно после всего того, что я тебе рассказал. В общем, меня это встревожило. Даже напугало, если хочешь знать. Подумать только, мне в голову могли прийти такие варварские мысли. Что-то я разговорился, – вздыхает он и смотрит на меня. – Ты ведь никому не расскажешь?

– А кому я могу рассказать?

– Ну, я не знаю. Своим родным? – мистер Руфус удивленно выгибает бровь, но я не отвечаю. – Не знаю, почему я вдруг так разоткровенничался с тобой. Похоже, это ты так на меня действуешь. Гляди! – восклицает он через некоторое время, в сотый раз выглядывая в окно. – Наконец-то мы приехали. Теперь, – он снова стучит тростью в пол. – Помнишь, как мы все проделали в прошлый раз? Быстро покидаем экипаж и заходим в дом, – он прикладывает палец к губам. – И с этого момента ни слова.

Я киваю и улыбаюсь.

– Это не игра, Нэнси, – шепчет он, и мы выходим.

* * *

После этого следуют процедуры – купание, мытье (то есть погружение с головой в воду) и сушка волос – все почти так же, как и в первый раз.

В вазе для фруктов на кухонном столе снова лежит апельсин. Я вижу его, когда отношу тарелку из-под супа, прежде чем переодеться в нарядную одежду. Я его не беру. Но при этом не могу не вспомнить Оливера. Когда он ел апельсин, то напоминал бельчонка, набившего за щеки пару желудей так, что глаза полезли на лоб. И я не могу не тревожиться за него, не думать, где он и каково ему с Биллом. Как мне ему помочь?

Мы выезжаем к тетушке Мод в шесть часов. Опаздываем, но тут уже ничего не поделать, как говорит мистер Руфус. На мне другое платье и другие туфли, но они так же немного жмут. Он сходил за этими вещами в другую комнату. На этот раз на мне платье из темно-синего атласа с низким вырезом. Юбка ниспадает пышными волнами, а манжеты и ворот отделаны кружевом. Туфли на мне синие, в тон платью. Кому бы ни принадлежала эта одежда, за ней хорошо ухаживали и она была мне точно впору, за исключением тесноватых туфель. Сегодня мои волосы распущены по плечам, потому что на прическу не было времени.

Фоксли приветствует нас у дверей и проводит в дом. В гостиной все почти так же, как и в прошлый раз: очень душно, огонь в камине и прочее.

– Вы опоздали! – приветствует нас тетушка Мод.

– Прошу прощения, тетушка, – тянется к ее руке мистер Руфус. – Не стану утомлять вас подробностями. Скажем так, обстоятельства от меня не зависели.

Разумеется, он говорит обо мне. «Обстоятельства» – это я.

– Понятно, – отвечает тетушка, поднося лорнет к глазам.

Как и я, сегодня она одета в синее платье, но все остальное в ней по-прежнему: серая шаль, кольца на пальцах, седые волосы, заплетенные и уложенные на затылке.

– Добрый вечер, мисс Ричардсон, – произносит она, присматриваясь ко мне.

Я делаю вежливый реверанс и улыбаюсь ей в ответ.

– Боже правый! – восклицает она, не сводя с меня глаз. – Никак не могу привыкнуть к вашему сходству с моей бедной дорогой Джулиет, особенно в этом платье. Она ведь похожа на нее как две капли воды, верно, мой мальчик?

Мистер Руфус поворачивается ко мне. Они пристально смотрят, и я чувствую, что заливаюсь румянцем.

– И даже еще красивее, когда на щеках появляется цвет, – тихо говорит мистер Руфус своей тете.

– А теперь… – она опускает лорнет. – Полагаю, ты оставишь нас и отправишься в клуб?

– Верно, дорогая тетушка. Если это все еще соответствует вашим пожеланиям.

– Полностью соответствует, – отвечает она. – Фоксли проводит тебя, и я жду твоего возвращения около девяти. На этот раз не опаздывай, мальчик мой, – предупреждает она.

Интересно, какое наказание его ждет, если он ослушается?

– Присаживайтесь, дитя мое, – обращается она ко мне после того, как мистер Руфус выходит из комнаты.

Тетушка Мод протягивает руку и похлопывает по софе, на которой мы с мистером Руфусом сидели в прошлый раз.

– Фоксли, принесите напитки и закуски, – распоряжается она и взмахивает рукой, на что кольца на ее пальцах отзываются легким позвякиванием, а я оборачиваюсь и вижу, что дворецкий стоит в дверях.

– Что ж, мисс Ричардсон, я буду звать вас Титанией, – говорит тетушка. – Так будет короче.

Она берет со столика, удобно стоящего рядом с ней, грифельную дощечку и кусок мела и протягивает их мне.

– Давайте беседовать таким образом, Титания, – говорит она. – Я буду задавать вопросы, а вы будете писать ответ.

Она пытается улыбнуться мне, и ее блеклые губы раздвигаются, словно их подтянули нитками, но глаза остаются холодными.

Я принимаю у нее дощечку и мел. А что еще мне остается делать?

– Сколько вам лет, дитя мое?

На этот вопрос я могу ответить. Я пишу на доске «18» – лишний год очень важен – и показываю ей.

– Хорошо, – произносит она и добавляет, бормоча себе под нос: – Примерно так я и думала.

На этом мы останавливаемся, потому что Фоксли приносит на серебряном подносе напитки и закуски. Они точно такие же, как и в прошлый раз: изящные бокалы с хересом и нежное печенье, и я откладываю доску и мел, чтобы принять угощение.

Тетушка Мод поднимает бокал, как и прежде, но на этот раз мы не произносим тостов. Сделав глоток, мы ставим бокалы на стол. Чтобы не ошибиться, я стараюсь повторять действия за ней. Откусив подобающий даме небольшой кусочек печенья, она кладет остаток на тарелку, и я поступаю точно так же.

Она указывает на доску и мел, и я снова беру их в руки.

– Где вы родились, дитя? – интересуется она.

И снова, кажется, я могу это написать. Но когда дело доходит до того, чтобы начертить буквы, кажется, что из моей памяти совершенно улетучилось то, как они должны выглядеть и как я должна их написать. Получается не сразу. Я знаю, что там есть буква «Л», буква «О» и буква «Н», но не уверена, в каком порядке они стоят друг за другом. Я начинаю что-то писать, но стираю ладонью и начинаю снова, чувствуя, как кончик языка стучится в стиснутые зубы.

Я чувствую, как тетушка смотрит на меня и ждет ответа. Но, к ее чести, нетерпения не выказывает.

Наконец я показываю ей слово. Это не совсем то, что я хотела написать, но лучше у меня пока не получается.

– В самом деле? – подозрительно смотрит она. – Ну и ужасный же у вас почерк, дитя мое. Хуже не бывает.

Я смиренно киваю.

– Попробуем еще раз, – говорит она. – У вашего отца был титул?

«Нет», – пишу я.

Тетушка хмыкает. Не знаю, что именно вызывает ее недовольство – мой почерк или мой ответ.

– И вы любите мистера Руфуса? – спрашивает она дальше, но тихо, словно понимая, что совершенно не ее дело, люблю ли я ее племянника.

«Да», – пишу я, но про себя думаю, что не уверена в этом.

– Отлично, – тетушка делает еще глоток шерри, и я повторяю за ней.

– У вас есть наследство?

На этот раз я киваю. Разумеется, лгу, стиснув зубы.

– И что вы привнесете в этот брак? – она вопросительно выгибает бровь.

Что я привнесу в этот брак? Не понимаю, что она имеет в виду. Не может же она иметь в виду меня! То есть очевидно, что я привношу саму себя. Разве нет?

Я не знаю, что писать на дощечке, и от страха просто разглядываю ее поверхность.

– Ну же, дитя мое, – начинает волноваться тетушка, судя по дрожащей обвислой коже под подбородком. – Титания, вы же что-то привнесете? У вас есть собственность, имущество?

А! Вот что она имеет в виду.

У меня есть два варианта. Вернее, три. Можно покачать головой, кивнуть или не делать ничего. Что только разозлит ее, и все станет еще хуже.

Я киваю. Но осторожно.

– Кажется, вы в этом не уверены, – говорит он. – Почему? Напишите. Скажите мне, – требует она, указывая на доску.

Я смотрю на дощечку, потом – на нее. Вижу, что пальцы нетерпеливо постукивают по подлокотнику кресла, перезванивая кольцами. Снова гляжу на дощечку.

Кладу дощечку и мел на софу рядом с собой и встаю. Присев в книксене, я направляюсь к выходу из комнаты.

– Спросите у Фоксли, он на кухне, – советует она, придя к верному заключению, что зов природы вполне объясним.

Только это не зов природы. Я хочу только одного: выйти из затруднительного положения.

Пройдя мимо огромных и дорогих на вид ваз, стоящих словно стражи в передней, я иду по коридору, который приводит меня к лестнице. Я смотрю вниз. Оттуда мне виден край деревянного стола. Предполагая, что это и есть кухня, тихо спускаюсь по ступенькам.

В комнате пусто. Ни следа служанок или поваров. Однако есть признаки – отодвинутый от стола стул и чашка остывшего чая – недавнего присутствия Фоксли. Но сейчас его здесь нет. Кухня совсем не похожа на ту, что в доме мистера Руфуса. Она мрачная и полутемная, и лишь в печи мерцает огонь, а откуда-то ужасно сквозит.

Дверь судомойни открыта нараспашку, впуская в дом холодный воздух и сигаретный дым. Значит, Фоксли вышел покурить.

Я возвращаюсь по лестнице обратно. Поднявшись, я вижу еще одну лестницу, ведущую вверх. К спальням? У меня нет времени их осматривать.

Я возвращаюсь к тетушке Мод, придя к выводу, что служанки в доме не живут. А вот Фоксли живет – его комната возле кухни. Мне хватило времени найти его жилище, но больше я почти ничего не успела. Все равно, это начало.

Сама не могу в это поверить! Неужели я серьезно раздумываю рассказать Фейги и Биллу об этом доме? Должно быть, да. Иначе зачем я решила осмотреться?

Привычка – вторая натура. Что тут еще скажешь?

К моему возвращению тетушка Мод задремала в кресле, опустив голову на грудь. Она тихонько посапывает, и от дыхания на подбородке колышутся волоски. Я тихо сажусь на место и, пригубив шерри, оглядываюсь, как в прошлый раз.

Бамбино снова лежит на блюде с золотой каемкой вместе с остальными безделушками. Дорогие часы в золотом корпусе продолжают тикать. Я пользуюсь возможностью убрать дощечку и мел с глаз долой и засовываю их под софу на случай, если они снова понадобятся. Наклонившись вперед, я изучаю кольца тетушки Мод. Всего их пять, среди них – перстень с большим изумрудом и простое плоское золотое кольцо, инкрустированное, как мне кажется, бриллиантами. Увы, наложить на них руку у меня едва ли выйдет – очевидно, что из-за артрита их невозможно будет снять. Какая жалость!

Услышав легкий стук мистера Руфуса в парадную дверь, я тихонько встаю.

– Привет! – говорит он, удивляясь тому, что дверь ему открываю я.

Он, судя по всему, рад вернуться, а я рада снова его видеть. Не думаю, что смогу выдержать продолжение допроса.

Я прикладываю палец к губам, потом складываю ладони возле уха и кладу на них голову, изображая сон.

– Понятно, – шепчет он.

Войдя в гостиную, он тихо окликает старуху:

– Тетушка Мод?

Глядь – и она уже сидит в кресле как ни в чем не бывало, словно и не спала.

– Да, мальчик мой, – отвечает она. – Вижу, ты уже вернулся.

Она бросает на меня косой взгляд, чуть склонив голову.

– Вы не позовете Фоксли? – просит она.

При этом медный колокольчик, которым она обычно вызывает дворецкого, лежит рядом с ней.

Она хочет, чтобы я вышла из комнаты.

Хочет обсудить что-то с мистером Руфусом наедине.

Я киваю. Не знаю, что мне делать, как выйти из этого положения, и чувствую, что бледнею при мысли о том, что мистер Руфус узнает, что я не умею писать. Его мнение обо мне пострадает еще сильнее. Горе мне!

Фоксли сидит за кухонным столом и читает газету. Я жестом прошу его следовать за мной.

Мы возвращаемся в гостиную, и мистер Руфус пристально смотрит на меня.

Я не могу понять выражение его лица.

Боже! Боже!

– Она хочет еще раз увидеться с тобой, – шепчет он, когда мы выходим из дома и спускаемся по лестнице.

Но я не думаю, что именно поэтому он так на меня смотрел.