Дом номер семь по Клермонт-Корт в Пентонвиле полон приятной суеты. Из соседских ворот выскакивает собака и с лаем носится вдоль дороги, а в окне верхнего этажа появляется лицо пожилой женщины, наверное, решившей взглянуть, что за шум. Пеший мальчишка-посыльный доставляет перевязанный бечевкой пакет из небеленой бумаги – судя по всему, с книгами. Почтальон приносит почту. Из другого дома рука об руку выходит парочка, отправляющаяся на прогулку, и мне приходится спрятаться за стволом дерева. Вот дородный пожилой джентльмен, сильно прихрамывающий и опирающийся на трость, приходит с визитом. Он одет нарядно: синий сюртук, белая шляпа с широкими полями, а из-под жилета выглядывают кружевные оборки рубашки. Служанка проводит его в дом. Дверь закрывается, и обратно он не выходит. Я не вижу Оливера ни в окнах, ни у двери.

Мне становится скучно. И хочется есть.

* * *

Я поглощаю вареную говядину в задней комнате «Калек», когда входит Барни. Нельзя сказать, что я наслаждаюсь едой – говядина настолько жесткая, что стоит в горле колом и ее почти невозможно проглотить. Но пища нужна для поддержания сил, и я готова есть в любом месте и в любое время.

– Тебя ждут впедеди, – гундосит Барни.

Я знаю его достаточно давно, чтобы разбирать, что он говорит, и по его поведению понимать, кто ждет меня в баре.

– Минутку. Я же не брошу еду, верно? – отвечаю я.

Покончив с говядиной и подобрав жидкий соус корочкой хлеба, я отставляю тарелку. Встав из-за стола, я снова накидываю шаль и отправляюсь в зал трактира. Невысокие сводчатые окна пропускают мало света, но я вижу Фейгина и Билла. Последний выжидающе смотрит на меня.

– Ты напала на след, верно, Нэнси? – спрашивает Билл, имея в виду, что я еще разыскиваю Оливера, и протягивает мне рюмку спиртного.

Это неожиданно, но я все равно принимаю напиток из его рук, понимая, что тот на какое-то время согреет меня изнутри. Понимая, что Билл нечасто предлагает мне что-то приятное.

– Да, Билл, – отвечаю я, осушая содержимое одним глотком, потому что пить там почти нечего. – И я очень устала. Мы знаем, мелкий сопляк болен, и я его еще не видела. Насколько я понимаю, он не выходит из дома…

– А, Нэнси, дорогая… – произносит Фейгин, поднимая голову, словно он только что заметил мое присутствие.

Я смотрю на него в ответ, склонив голову набок, пока он окидывает меня взглядом рептилии из-под полуприкрытых век. Я прожила с ним под одной крышей без малого двенадцать лет и понимаю этот взгляд, знаю, что он означает. Он означает, что мне нужно следить за языком. Фейгин не хочет, чтобы Билл узнал, где Оливер. Разумно. Биллу дай только волю, и он приволочет сюда мальчика за шиворот.

– Мне лучше идти, – говорю я. – Время не ждет.

– Не спеши, Нэнс, – останавливает меня Билл.

Я начинаю подозревать, что он слишком хорошо понимает взгляд Фейгина, хоть и сидит рядом с ним, а не напротив. Он утирает губы шейным платком.

– Я сам иду в ту сторону. Давай провожу тебя.

Он встает и берет меня за руку, подзывает свистом Бычка, спящего в углу, положив большую голову на лапы, и, распрощавшись с Фейгином, мы вместе выходим из заведения. Должна сказать, Билл сегодня в добром расположении духа, и мне становится интересно, с чего бы это.

День клонится к вечеру. Небо сверкает, словно рыбья чешуя. Зимний свет утекает, как вода после мойки посуды в сточную канаву. На углу под газовым фонарем стоит мальчишка-газетчик, размахивая газетой и выкрикивая новости, а висящее на западе солнце напоминает окровавленную клетку для преступников, и мне вдруг становится нехорошо. Словно надвигается что-то плохое.

Брусчатка холодит ноги сквозь стоптанные подошвы туфель. При дыхании вырываются облачка пара, и я прижимаюсь к Биллу, чтобы немного согреться.

– Как красиво, – говорю я, хотя мне вовсе так не кажется.

Я съехала от Фейгина уже довольно давно, когда встретила Билла. У Фейги мне приходилось нелегко. Мальчишки пробуждали во мне материнский инстинкт, но старый козел не любил, когда я их баловала. Мальчикам это тоже не нравилось, хоть мне и трудно в это поверить. Они были слишком взрослыми для нежностей. В отличие от Оливера.

Но, видите ли, я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось делиться своей любовью. Я всегда готова дарить любовь.

Откуда берется эта любовь? Как выходит, что она постоянно возобновляется?

В общем, я ушла. Переехала в Уайтчепел. Название этого места звучит, конечно, куда приятнее, чем оно выглядит на самом деле[3]. Такая же грязная серость, как и везде.

Я продолжала приезжать в город, а Фейги давал мне работу. Я могла оглядеться, прикинуть, что к чему, но к вечеру возвращалась в собственное жилище и знала, что там меня оставят в покое. Жила я в темной комнатушке размером с чулан с крошечным мутным окошком, грудой тряпья вместо постели, но эта комнатушка была моя и только моя. А еще в ней был замок, в котором я могла повернуть ключ, чтобы оставить остальной мир за дверью. Мои соседи, семья из шести человек, ютившаяся в другой комнате, понятия не имели, чем я зарабатываю на хлеб, как провожу свое время, и меня это устраивало. Да, они могли догадаться по тому, в какое время я возвращалась домой. Но в основном они меня не беспокоили.

Пока однажды работа не последовала за мной на дом. Под «работой» я имею в виду клиента, которому хотелось большего и который остался недоволен моими услугами. Видите ли, есть такие вещи, на которые я не соглашаюсь. Распространяться об этом я не стану – это вещь деликатная. Но вы ведь не лишены воображения, верно?

Тогда за мной никто не присматривал. Но обычно клиенты, которых Фейги направлял ко мне, были знакомы и ему, и мне, и мы им доверяли, а они никогда не доставляли неприятностей. Но этот был другим.

Начнем с того, что он был новеньким, но старый козел сказал, что у него есть основания считать его порядочным. Что ж, в этот раз Фейги ошибся.

Когда я уходила от него, он жаловался, что я должна ему больше, что я не сделала того, за что он заплатил. Он схватил меня за руку, требуя, чтобы я закончила то, что начала, но я вырвалась и убежала. Я наотрез отказалась делать то, о чем меня просил. От одной мысли у меня мурашки бежали по коже. От самой идеи становилось тошно.

Только почти у самого дома я обнаружила, что он следует за мной.

Я устала и замерзла. Наверное, поэтому и не обращала внимания. Холод бодрит, это верно, но он отвлекает, потому что ты не можешь думать ни о чем, кроме того, как дрожат руки и ноги, как немеют пальцы и как кожа на губах начинает отслаиваться и кровоточить. Пальцы на ногах покалывает, когда наконец оказываешься в тепле, – сами знаете, как это бывает.

И вот, уже за полночь, я устала и промерзла. Я достаю ключ, открываю дверь и поворачиваюсь, чтобы закрыть ее за собой, и тут чей-то ботинок мешает мне это сделать. Не успеваю я произнести ни слова, как за ботинком следует и остальная нога.

– Ой! – вскрикиваю я, удивленно подняв голову и увидев лицо владельца ботинка.

Я понимаю, что этот ботинок делает в моей двери. Понимаю намерения этого мужчины. И как я ни пытаюсь, не могу помешать ему ворваться в комнату и закрыть за собой дверь.

Вокруг становится темно, словно в чернильнице. Он этого не ожидал. Естественно, я знаю свое жилище и со всей возможной скоростью незаметно отступаю назад, чтобы он не мог дотянуться до меня. Дверь открывается снова. Я вижу очертания мужчины. Он открыл дверь, чтобы разглядеть меня?

Это мне на руку. Потому что я кричу, и кто-то слышит меня и врывается внутрь. Врывается так, словно он ждал снаружи. Врывается так, словно он тоже следил за мной до самого дома.

Теперь нас в комнате трое.

Никто из нас не произносит ни слова.

Двое шарахаются в темноте. Один пытается поймать меня, другой пытается схватить первого. Было бы смешно, если бы все не было так серьезно.

– Нэнси, выйди из комнаты! Живо! – командует один из них.

Разумный совет. На улице у меня больше возможностей спастись, поэтому я убегаю, пытаясь понять при этом, откуда он, этот незнакомец, пришедший мне на помощь, знает, как меня зовут.

Я выбегаю, но не ухожу далеко, потому что это моя комната и я хотела бы потом положить голову на подушку и немного поспать. До меня доносятся звуки драки. Бам! Бац! Потом я вижу, как мужчина, требовавший от меня немыслимого, вываливается на улицу, ковыляет к фонарному столбу и хватается за него, чтобы не упасть. Он обводит улицу мутным взглядом, словно пытаясь понять, где находится, потом уходит вдаль настолько быстро, насколько позволяют его подгибающиеся ноги.

Я выхожу из тени. Второй мужчина стоит в двери, заполняя собой весь проем. Он так огромен, что мимо него не протиснуться.

– Спасибо, – осторожно окликаю я его издали.

– Нэнси? – спрашивает он. – Тебя ведь Нэнси зовут?

– Да, – отвечаю я, приближаясь. – А ты кто?

– Билл, – говорит он.

– И что ты здесь делаешь? – громким шепотом спрашиваю я.

– Меня Фейгин послал.

Мужчина, назвавшийся Биллом, отряхивает пальто и поправляет сбившийся воротник. У него растрепанные темно-каштановые волосы и волевое угловатое лицо.

– У него возникли нехорошие предчувствия по поводу этого… – он качнул головой в сторону, куда ушел другой. – Попросил проверить, что ты благополучно добралась до дома.

– Понятно.

Я стою, скрестив руки на груди. Мне ему не особо верится.

– Выйди на свет, чтобы я тебя видела, – требую я.

– А ты с характером, – усмехается мужчина, но подчиняется.

Он подходит к газовому фонарю и смотрит на меня. Лампа освещает шрам, перебитый нос и холодный блеск глаз. Его можно назвать красивым, если вам нравятся опасные люди.

– И откуда ты знаешь Фейги?

– Мы с ним старые знакомые, – отводит взгляд он.

– А почему я тебя никогда раньше не видела?

Он фыркает.

– Мы тут всю ночь будем торчать, мисс Нэнси?

Мяукает кошка, и кто-то кричит почти вежливо: «Тихо!» Я не могу понять, относится это к нам или к кошке.

– Вот что… – шепчет Билл, сунув руки в карманы штанов. – Я бы не советовал тебе сегодня здесь ночевать. Лучше пойдем ко мне.

– Ты серьезно? – со смехом спрашиваю я.

– Да.

– А зачем мне это?

Он кивает головой в конец улицы.

– Теперь он знает, где ты живешь. Он вернется. Этот из таких.

– Ты уверен?

– Уверен. Иди, собери свое имущество, – распоряжается он.

«Имущество!»

Билл тоже иногда щеголяет словечками, которые узнал от Фейги, но только не всегда правильно их употребляет.

В ту первую ночь мы не спим с ним вместе. Как и на следующую.

Мистер Сайкс ведет себя как джентльмен и спит на диване. А еще он не пьет. Тогда не пил.

Ему удавалось меня дурачить, но не долго. Но к тому времени уже было поздно: я привыкла к нему и его повадкам, привыкла к его обществу, к звуку его шагов на лестнице, к тому, что он присматривает за мной, привыкла видеть его знакомую фигуру, уходя от клиента. Он занимает место там, где прежде жило одиночество. Он заполняет во мне пустоту, о существовании которой я раньше и не подозревала.

И я понимаю, что делаю то же самое для него. Хоть это и не заметно по тому, как он говорит об мне или разговаривает со мной.

Но, понимаете, только я знаю о том, что он таит в себе и о чем никогда не рассказывает. Только я знаю, что в детстве он ночевал под скамейками в парке, о мужчинах, перед которыми ему приходилось становиться на колени. Только я знаю, что ему снятся кошмары, во время которых он плачет. Рыдает. Или кричит. Борется с внутренними демонами. Или просыпается и просто хочет, чтобы я обняла его. В такие моменты он кроток, как агнец.

* * *

– Я тебя уже несколько дней не видел, Нэнс, – жалуется Билл, когда мы идем по улице и я начинаю забывать о терзавшем меня страхе. – Ты ведь не работала, верно? Ну, на той работе.

– У меня не было времени, Билл. Понимаешь?

– Мне бы хотелось, чтобы сегодня ночью ты была со мной, – ворчит он. – Долго еще ты будешь этим заниматься? Не понимаю, какой смысл ошиваться вокруг, надеясь, что парень выйдет на улицу после заката. В смысле, он же не выходит из дома, верно?

Я не отвечаю. Билл прав. Если бы я была богатой и у меня был ребенок, я едва ли отпустила бы его на улицу одного посреди ночи. Но распоряжения есть распоряжения, и остается еще добрый час, пока не наступит непроглядная тьма, то есть добрый час на поиски, и я должна показать, что работаю изо всех сил.

Какое-то время мы идем рядом просто как друзья. Билл – мужчина крупный, и толпа перед ним расступается. Так мне проще.

Мы сворачиваем за угол и идем по улице, за нами семенит Бычок. Здесь полно маленьких лавочек. Они теснятся одна за другой, словно узкие корешки книг, и мне на ум приходит считалочка: «Пекарь, мясник, повар, печник…» Только вместо печника я вижу книжную лавку…

– Билл?

Я замираю как вкопанная и хватаю его за руку. На той стороне улицы, рядом с книжной лавкой я вижу мальчика с книгами под мышкой. И этот мальчик поразительно похож на Оливера.

Я понимаю, что обращать на него внимание Билла было глупо, но слово сорвалось с языка прежде, чем я успела подумать.

Если бы только Билла не было со мной. Если бы…

– Ой! Оливер! – зову я.

Мальчик оборачивается ко мне, и я не теряю времени.

– Мой милый братик! – кричу я, не веря своей удаче, и, перебежав через дорогу, крепко обнимаю его.

– Не надо! – отбивается Оливер. – Отпустите меня! Кто вы? Зачем вы меня хватаете?!

– Боже! – восклицаю я. – Я нашла его! О, Оливер, Оливер! Нехороший мальчишка! Я так за тебя переживала! Идем домой, милый малыш, идем. О, я нашла его! Хвала небесам, я нашла его!

Для полной картины счастья я еще и расплакалась.

– Что случилось? – спрашивает одна из женщин, проходивших мимо и остановившихся, услышав шум.

– О… – отвечаю я. – Около месяца назад он сбежал от родителей, трудолюбивых и уважаемых людей, пристал к банде воров и негодяев, – хоть в этом мне не приходится врать. – Он едва не разбил сердце матери.

– Бедняжка! – восклицает женщина.

– Ступай домой, маленький дикарь, – добавляет другая.

– Я не дикарь, – тревожно отвечает Оливер.

По правде говоря, на дикаря он и в самом деле не похож. Он выглядит бледнее обычного и, естественно, очень опрятен и одет в прекрасный костюм. Дикарь не станет так роскошно одеваться.

– Я ее не знаю! – возражает он, пытаясь вырваться. – И сестры у меня нет, и отца с матерью тоже. Я сирота. Живу в Пентонвиле.

– Вы только послушайте, как он выкручивается! – кричу я.

В пылу борьбы с мальчиком с моей головы падает шаль, и Оливер вздрагивает от удивления.

– Это же Нэнси! – вскрикивает он.

– Вот видите? Он меня узнал! – говорю я, обращаясь к собравшейся уже небольшой толпе зевак. – Он не сможет сам о себе позаботиться. Помогите вернуть его домой, люди добрые, или он разобьет сердце дорогой матушке и отцу, а заодно и мне.

– Это еще что за чертовщина? – вмешивается Билл.

Его голос громыхает за моей спиной. Но он быстро меняет тон на вежливый и великодушный.

– Юный Оливер, возвращайся домой к несчастным родителям и своей любимой собаке. Возвращайся немедленно!

При упоминании собаки возле ног Оливера возникает Бычок и начинает тянуть мальчика зубами за брюки.

– Я к ним не имею отношения! Я их не знаю! Помогите! Помогите! – кричит Оливер, сражаясь теперь уже с Биллом.

– Помочь? – переспрашивает Билл. – Я тебе помогу, маленький негодник! Что это за книги? Ты ведь их украл?! Дай сюда!

Билл вырывает книги у него из рук, и я морщусь, видя, как он бьет ими мальчика по голове. Мне хочется заступиться, но что толку? А тут еще и какой-то зевака, высунувшийся из чердачного окна, подает голос:

– Так его! Это вправит ему мозги!

– Верно! – отзывается кто-то из толпы.

– Будет ему наука, – добавляет третий голос.

– И дома он получит взбучку, – говорит Билл, отвешивая мальчику затрещину, отчего я снова морщусь; потом он хватает Оливера за воротник. – Идем, негодяй! Бычок, присматривай за ним! Присматривай!

Следует небольшая возня, но вырваться из рук Билла у Оливера не больше возможностей, чем у куклы.

С собакой у ног я следую за мистером Сайксом, ведущим нас по лабиринту темных переулков. Вокруг сыро и стоит нестерпимая вонь, но Билл знает дорогу и уверенно шагает вперед. Пытаясь угнаться за ним, я едва не бегу. И Оливер тоже. Он, кажется, устал. Судя по худобе и бледному лицу, ему все еще нездоровится, и я не знаю, долго ли мы сможем идти с такой скоростью.

Темные переулки вдруг выводят нас на большое открытое пространство, перегороженное загонами для скота. О том, что мы вышли к скотному рынку, говорит не только густой запах, – я понимаю, что мы в Смитфилде. Это место я знаю. В конце концов, я провела здесь значительную часть детства.

Билл замедляет шаг. Наверное, понимает, что мы с Оливером больше не можем успевать за ним.

– Возьми Нэнси за руку, – говорит он, обернувшись к Оливеру. – Ты меня слышал? – рявкает он, увидев, что тот робко озирается.

Мы остановились в темном углу, подальше от прохожих, и мальчик, видно, понимает, что сопротивление бесполезно, и протягивает мне руку.

– Теперь дай мне другую, – говорит Билл, хватая свободную ладонь Оливера. – Эй! Бычок!

Пес смотрит на хозяина.

– Слушай, парень! – говорит Билл, свободной рукой держа Оливера за горло, но обращаясь к Бычку. – Если он хоть пикнет, хватай его! Понял?

Бычок склоняет голову набок. Вывалив длинный розовый язык, он смотрит на мальчика исподлобья, словно встреча с горлом Оливера неминуема, и пускает слюнки от нетерпения.

– Он верен, как истинный христианин, – заявляет Билл, имея в виду пса, которому нет никакого дела до религии. – Глаз мне вон, если это не так!

Он смотрит на пса с суровым одобрением. Восхищение друг другом – вот что их связывает. Каждый из них видит в другом какую-то черту, которой недостает ему самому.

– Теперь, мальчик, ты понимаешь, что тебя ждет. Можешь звать на помощь сколько угодно. Бычок быстро положит этому конец. Он знает свое дело…

Билл смотрит на пса, тот виляет хвостом – понимает, когда его хвалят. И мы идем дальше.

Вечер темный и туманный, начинается дождь. Огни лавок мерцают и колышутся в густом воздухе, окутывающем улицы и дома пеленой сумрака. Я рада оказаться в знакомом месте, но убогость и вонь меня удручают, а еще больше это удручает мальчика. Я нежно сжимаю его ладонь, напоминая, что хоть он и пленник, но не одинок. И, конечно же, я сожалею о своем поступке. Нужно было оставить Оливера в покое, когда я его заметила. Но приказ есть приказ. И если бы выяснилось, что я смолчала, намеренно не обратив внимания на мальчика, мне пришлось бы жестоко поплатиться. А пока я не знаю их планов на ребенка, приходится следовать указаниям.

Мы быстрым шагом идем дальше, и тут начинает звонить церковный колокол. С первым гулким ударом мы с Биллом оборачиваемся на звук.

– Восемь часов, Билл, – говорю я, остановившись, когда колокол умолкает.

А останавливаюсь я, подумав, что это даст мальчику возможность перевести дух.

– Какой смысл говорить мне об этом, Нэнс? Я ведь не глухой.

– Я тут подумала… Слышат ли они?

– Конечно, слышат, – отвечает Билл. – Меня упекли в конце лета, и мне была слышна каждая свистулька на рынке. Когда меня запирали на ночь после всего этого шума и гама снаружи, в старой тюрьме становилось так тихо, что мне хотелось вышибить себе мозги о железные пластины на двери.

Билл обычно неразговорчив. Услышать от него такое – настоящее событие. Он вообще не часто рассказывает, как сидел в Ньюгейтской тюрьме.

– Бедолаги, – говорю я.

Я по-прежнему стою, обернувшись в сторону квартала, откуда доносился звон колокола, но думаю о Билле, а не о сидельцах. В Ньюгейт он угодил еще до нашей встречи. Я его тогда не знала. И это к лучшему, потому что понятия не имею, как бы я перенесла его заключение. Я бы, наверное, спятила, отсчитывая часы и дни, изнывая от неопределенности, не зная, что ждет меня дальше.

– Вы, бабы, только об этом и думаете, – отвечает Билл. – Да уж, бедолаги! Впрочем, они, считай, почти что мертвецы, так что проку в этом никакого. – Он дергает Оливера за руку и рычит на нас обоих: – Шевелитесь!

– Погоди, – говорю я, не двигаясь с места и рассчитывая дать Оливеру еще немного времени собраться с силами. – Я бы не спешила. Если бы это ты сейчас выходил к виселице, когда часы пробили восемь, я бы ходила здесь кругами до тех пор, пока не упаду, даже если земля была бы усыпана снегом и на мне не было бы шали, чтобы укрыться. Подумай об этом.

– И какой в этом смысл? – спрашивает Билл. – Если ты не можешь перекинуть через ограду напильник и двадцать ярдов доброй крепкой веревки, то хоть ты пройди полсотни миль, хоть не двигайся с места вообще, мне от этого никакой разницы. Идем, хватит торчать тут и читать проповеди!

Я смеюсь. Хотя ничего смешного в этом нет. Я так иногда поступаю, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Укутав плечи шалью, иду дальше, но при мысли о тюрьме ладонь, которой я держу за руку Оливера, вздрагивает. Он смотрит на меня. Я встречаюсь с ним взглядом. Мы проходим мимо газового фонаря, и мне начинает казаться, что у меня в этот момент лицо такое же мертвенно-бледное, как и у мальчика.

Мы идем еще добрых полчаса, почти никого не встречая на пути. Дождь уже льет как из ведра, и мне приходится шагать осторожнее. Дважды я спотыкаюсь и едва не теряю равновесие. Под ногами скользко от грязи и прочего, о чем лучше не думать, и идти дальше меня заставляет только понимание, что мальчик, должно быть, устал не меньше моего, если не больше. И что мы уже почти пришли.

Наконец мы сворачиваем на улочку, полную ветхих лавочек старьевщиков. Бычок бежит впереди, словно понимая, что больше ему не нужно никого сторожить, и останавливается перед закрытой дверью. Дом очень ветхий и кажется необитаемым. На двери прибита доска, словно жилище когда-то пытались сдавать, но никаких объявлений нет и следа, так что от этой затеи явно уже давным-давно отказались.

– Вот так, – произносит Билл, останавливаясь и осторожно озираясь.

Я укрываюсь от дождя под козырьком и подтаскиваю Оливера к себе. Где-то звенит звонок. Потом мы все трое, все еще держась за руки, переходим на другую сторону улицы и несколько мгновений стоим под фонарем. Раздается шум, словно осторожно приоткрывается окно, и вскоре дверь бесшумно распахивается. Билл снова хватает Оливера за шиворот и бесцеремонно тащит его через лужи в дом, а я следую за ними.