Следующие несколько дней уходят на поиски Оливера, и у меня почти не остается времени подумать о мистере Руфусе и о волшебном слове «женюсь».

Я начинаю с кебменов, ожидающих пассажиров возле участка, расспрашиваю их одного за другим и на третий день нахожу того, который отвез пожилого джентльмена и Оливера в Пентонвиль.

– А кто спрашивает? – огрызается кебмен, когда я интересуюсь, не помнит ли он, как подвозил маленького красивого светловолосого мальчика в сопровождении пожилого джентльмена от полицейского участка.

Кебмен сидит на козлах и глядит на меня сверху вниз, от чего мне становится очень неловко. У него вид сурового человека, не отличающегося дружелюбием и разговорчивостью. Большая черная шляпа низко натянута на голову, лоб изрезан глубокими морщинами, а пара холодных черных глаз хмуро смотрит на меня из-под полей. Взгляд у него тяжелый.

– Я спрашиваю, – отвечаю. – Если припомните, я отплачу.

– Как? – спрашивает он.

Я приподнимаю юбку, показывая ему коленки, и вскидываю брови.

Он хмыкает, поджав губы. Значит, предложение ему нравится. Он отпускает поводья и спрыгивает на землю. Мы с ним оказываемся лицом к лицу. От него пахнет луком и лежалым мясом.

– Сегодня, – бормочет он, оглядываясь, не видит ли кто. – Здесь. В девять.

– А куда вы увезли мальчика?

– Совсем тупым меня считаешь? – фыркает он.

Я не отвечаю.

– После, – говорит он и кивком головы отправляет меня восвояси.

Фу! Снова нашла проблему на свою голову!

* * *

Я решаю оставить поиски Оливера и провести остаток дня в покое. Чувствую, что к концу вечера я буду знать, где он. Надо признать, кебмен меня немного тревожит, но позвать для защиты Билла я не могу, потому что не хочу, чтобы до него дошли любые вести, которые я узнаю. Это только усложнит дело. Билл захочет сразу же отправиться туда и вломиться в дверь. Прибегнуть к насилию, если потребуется. Если я и могу каким-то образом спасти Оливера от Билла и старого козла, нужно действовать как котенок: осторожно ступая на мягких лапках.

Я покидаю свой квартал и направляюсь в сторону лачуги мистера Руфуса. Мне нужно отвлечься, да и просто любопытно.

День стоит холодный и сырой, при свете дня тупик выглядит совсем иначе. Над трубами вьется дым, по сточным канавам стекает темная вязкая жижа. Повсюду стоит неистребимая вонь, к которой примешивается запах лежалых овощей из соседских кухонь. Капуста. Вокруг люди. Женщина выбивает коврик, поднимая клубы пыли. Шестеро или семеро детей играют на улице в классики. Одной девочке лет четырнадцать, хотя на самом деле трудно сказать: лицо у нее осунулось, взгляд тусклый, а на боку болтается младенец. Вполне возможно, что это ее ребенок, и будущее малолетней матери представляется мрачным. Я устраиваюсь на невысокой кирпичной ограде в конце улицы, чтобы понаблюдать за тем, кто тут ходит. Дети поглядывают на меня, но никто, похоже, не против моего присутствия. Через некоторое время, когда вокруг становится тихо, я соскальзываю с ограды и уже собираюсь подойти к дому мистера Руфуса, но вдруг открывается дверь и оттуда выходит мужчина. Быстро подойдя к детям, я без приглашения присоединяюсь к игре и прыгаю из квадрата в квадрат, стараясь спрятать лицо. И мистер Руфус проходит мимо, не узнав меня и даже не бросив взгляд в нашу сторону.

В общем, я решаю пойти за ним. Почему бы и нет? Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я оставляю детей, которым плевать, с ними я или нет, и на почтительном расстоянии следую за мистером Руфусом. Он идет не слишком быстро. Как сказал бы Фейги, «прогуливается». Одет он как щеголь: мягкая плоская кепка, красный жилет и роскошное красно-коричневое пальто. Он явно знает толк в цветах. Мыслями он где-то совсем далеко, судя по тому, что едва не попадает под колеса двух проезжающих экипажей, когда решает перейти через дорогу.

– Эй, гляди, куда прешь! – кричит один из возчиков.

Я следую по другой стороне, дожидаясь, пока эти экипажи проедут, и теряю его из виду, а когда я перебегаю улицу, поддернув юбки, его уже не видно. Зато прямо перед собой я вижу вывеску: «Конь и конюх». Должно быть, он вошел туда. Это уже сложнее: человеку вроде меня в таком заведении делать нечего.

Я укутываюсь в шаль, прикрываю ею лицо и начинаю слоняться возле входа, а когда следующий посетитель решает туда зайти, успеваю заглянуть внутрь.

Там я не вижу ничего, кроме спины мистера Руфуса, сидящего у стойки. Перед ним стоит еда и стакан эля, а рядом лежит стопка бумаги. В руках у него перо, и он, судя по всему, делает какие-то записи. Все это ужасающе скучно и обыденно.

* * *

Незадолго до девяти часов я возвращаюсь туда, где мы договорились встретиться с кебменом. Он уже поджидает меня, кивает, и я подхожу к двери кеба.

– Нет, сюда, наверх, – он указывает на сиденье рядом с собой.

Наверху холодно. Как в пустой постели в новогоднюю ночь. Ветер продувает меня насквозь, и, когда мы трогаемся, я, хоть мне это и не нравится, прижимаюсь к кебмену, чтобы согреться. Вскоре он уже держит поводья одной рукой, а другая в это время шарит… Ну, вы ведь сами понимаете где, верно?

Я знаю, что мы едем в Пентонвиль, и как только мы подъезжаем к окраинам, пытаюсь запоминать ориентиры и названия улиц, чтобы найти сюда дорогу снова, но очень нелегко сосредоточиться с мозолистым мужским пальцем в одном месте.

Когда мы останавливаемся у красивого дома, в голове у меня остается название – Клермонт-Корт. Неподалеку находится какой-то парк. Кебмен показывает на дом справа, а потом берет меня за руку и ведет в парк, где темно и малолюдно, и я удивляюсь, что он вообще еще может ходить с такой корабельной мачтой между ног. В общем, дело было сделано. Неприглядные подробности вам знать необязательно. А они были достаточно неприглядны – настолько, что я расплакалась.

Когда кебмен уезжает, я занимаю позицию за деревом и изучаю дом. Вернее, пытаюсь изучать, потому что внизу у меня все болит. Номер семь. Вокруг тихо, здания внушительны и суровы, словно адвокаты в суде. В доме, где, если верить кебмену, сейчас Оливер, виден свет на крыльце и в окнах верхнего и нижнего этажей. Потом верхний свет гаснет – видимо, обитатель комнаты лег спать.

Я надеялась разглядеть мальчика, но не получилась, а при мысли о сне я поняла, что у меня онемели ноги и стучат зубы. Нельзя оставаться здесь на ночь, если я хочу дожить до утра. Во всяком случае, если я в своем уме. Поэтому я возвращаюсь в Бетнол-Грин, домой, и на этот раз иду пешком. Это помогает мне согреться и сообразить, где нахожусь. По пути я молюсь, чтобы к моему приходу мистера Сайкса не было дома.

Пусть я продрогла и устала, но у меня есть кое-что такое, чего нет больше ни у кого, и от одного лишь этого уже становится легче на душе. Может, мне еще представится возможность что-то сделать для маленького Оливера!

* * *

Проснувшись утром, я замечаю, что другая половина кровати пуста и простыни холодны. Не знаю, где Билл и что он задумал. Но я рада, что его не было дома, когда я вернулась после полуночи.

Вторая моя мысль – об Оливере, о том месте, где он сейчас живет, и о том, как долго я смогу притворяться, что ищу его. А третья мысль – о мистере Руфусе.

Еще нет десяти, но я встаю. Мне хочется уйти до того, как вернется Билл. Не хочу, чтобы он задавал вопросы. Мне предстоит долгий путь пешком в Пентонвиль. Пока я торопливо одеваюсь, мне приходит в голову, что я могу убить сразу двух зайцев и завернуть к дому мистера Руфуса в Мейфэре после того, как навещу Оливера. Если, конечно, смогу отыскать вчерашний дом.

Я захожу в «Калек» на случай, если меня ждет сообщение, но ничего нет, и я отправляюсь в Пентонвиль. Но, пройдя всего квартал или два, начинаю чувствовать, что за мной следят. Я замечаю отражение одного и того же человека в стеклах витрин. Даже после того как я перешла на другую сторону. Я ныряю в подворотню, но, судя по всему, мой преследователь поступает так же, потому что, осторожно оглядевшись, не замечаю никого. Поэтому я совершаю неожиданный поступок. Я иду назад. Иду назад и заглядываю в ближайшую дверь. И кого же я там вижу? Мистера Руфуса собственной персоной! Мое сердце вздрагивает, замирает и тут же пускается вприпрыжку.

– Нэнси…

Он чуть склоняет голову. Ему хватает такта изобразить смущение.

Я вхожу. В лавке пусто, и нам едва ли кто-то помешает.

– С чего это вы следите за мной?

– Не хотел разговаривать с тобой в «Калеках», – отвечает он. – Там нас могли бы увидеть.

– Верно, – говорю я, скрещивая руки на груди. – Вы хотели меня видеть?

– Можно и так сказать. Пожалуй, даже не по одному поводу.

Он смотрит на меня, и я стараюсь не думать о том, что, возможно, мы оба хотим одного и того же.

– Но самое неотложное дело – это возвращение бамбино.

Я хмурюсь.

– Нэнси, только не притворяйся, что не знаешь, что значит «бамбино».

– О, я знаю, сэр. Знаю. Но не понимаю, о каком бамбино идет речь.

– Вечер у тетушки Мод. В стеклянном блюде. Изящный младенец, пухлый и золотой. Он исчез, – говорит мистер Руфус. – Он у тебя? Ты, случайно, не взяла его? Дорогая тетушка Мод очень хотела бы вернуть его. Фоксли говорит, она не в себе. Она понятия не имеет, куда запропастилась фигурка. Фоксли сообщил мне о пропаже. Если она у тебя, ты не могла бы ее вернуть, Нэнси?

Он тяжело вздыхает. Это и в самом деле тяжело. Хотя бы потому, что мешает мне заниматься главным – присматривать за Оливером.

– Не понимаю, о чем вы говорите, мистер Руфус, – удивленно смотрю на него я.

Он нервно теребит белые кружевные манжеты, выглядывающие из-под рукавов сюртука. На меня он не смотрит. Значит, ему неудобно, он не уверен в своих обвинениях.

– Зачем мне обкрадывать гусыню, которая вот-вот снесет золотое яйцо?

– В самом деле, зачем?

Мистер Руфус смотрит на меня.

Я – на него.

Я всматриваюсь в его темно-карие глаза. И меня охватывает страстное чувство, я понимаю, что краснею. Я жду, когда он моргнет. Он не моргает…

– Ага! – восклицает он. – Ты моргнула.

– Я моргнула, потому что мне пришла в голову одна мысль, – я замолкаю.

– Говори, – требует он.

– Разве не может быть, что его взял кто-то из слуг? – я стараюсь говорить торжественно, немного подражая Фейги.

– Невозможно, – мистер Руфус взволнованно постукивает тростью по каменным ступеням. – Это долгая история, и когда-нибудь я тебе все объясню.

Он вежливо откашливается.

– А куда ты сейчас направляешься, Нэнси? Ты шла очень целеустремленно, – он окидывает меня взглядом, и я замечаю в нем не только любопытство. – Ты же не собираешься на встречу с клиентом?

– Нет, я не собираюсь на встречу с клиентом, – отвечаю я, радуясь тому, что он прекратил разговор о безделушке. – Фейгин послал меня по делу.

И это даже не слишком далеко от истины.

– Понятно, – отвечает он. – Я могу помочь?

– Помочь? – я качаю головой. – Нет. Боюсь, нет, сэр.

Он удручен. Можно сказать, опечален. Еще несколько ударов трости по камням. Казалось, мысль о том, что придется провести остаток дня в собственной компании, причиняет ему муки.

– Мне просто нужно сходить по одному адресу, – говорю я.

Нет ничего плохого, если он об этом узнает.

– Я могу тебя отвезти? – спрашивает он с надеждой в голосе.

Я прикусываю губу. Пожалуй, он может. Это ведь не опасно?

– Хорошо, – говорю я.

Наступает затишье. Я жду на крыльце лавки, пока он найдет экипаж. Экипаж, в котором нас никто не сможет разглядеть. Вернее, где никто не сможет разглядеть мистера Руфуса. Я – та, кто я есть, а ему нужно думать о собственной репутации.

Когда я поднимаюсь на подножку экипажа, возчик спрашивает: «Куда?», и я отвечаю: «Гайд-парк». Это неправильный адрес, но сойдет и так.

«Привет», – мысленно говорю я, потому что занавески на окнах опущены.

Внутри темно, но уютно. Мистер Руфус сидит с краю, и в лице его читается пустота и печаль. Ни слова не говоря, он сажает меня на колени. Словно я ребенок. Он прижимает мою голову к своему плечу. Согревает меня теплом своего тела. Не отпускает меня.

– Нэнси, – шепчет он, словно вспоминая мое имя.

Экипаж рывком срывается с места. Колеса стучат под днищем, отзываясь вибрацией в наших телах.

Снаружи слышен стук лошадиных копыт, дребезг повозок и крики торговцев, мальчишек-газетчиков, девушек, торгующих зеленью, женщин, предлагающих цветы «по две охапки за пенни». Снаружи – холодный воздух, мелкие капли дождя, шум и облака пыли, зловонный дым заводских труб. Тут же и река – грязная Темза, вязкая от угольной пыли, маслянистой лентой вьющаяся через весь Лондон.

Но сейчас все это далеко. Сейчас это всего лишь тихий нестройный шум. Мы вдвоем заключены в кокон, словно пара младенцев в накрытой одеялом корзине. Мы в собственном мире. Мое тело уютно устроилось на надежной опоре, мое бедро прижимается к его бедру. Сердце стучит, и меня снова охватывает это кружащее голову чувство.

Я замечаю, что темно-карие глаза мистера Руфуса смотрят на меня. Подняв голову, я касаюсь губами его губ, и его рыжие усы щекочут мою кожу, когда он отвечает на мой поцелуй. Густые волосы падают ему на лицо. Прикосновения, ласки, влажные губы, столкновения языков, плавные, осторожные движения рук и ощущение пульсирующего жара, жажда обладать и желание… желание… и боль где-то глубоко внутри, которая все усиливается…

– Гайд-парк!

Экипаж останавливается, и мы снова прижимаемся друг к другу.

Мистер Руфус моргает и смотрит на меня, ничего не понимая. Словно он был в ином мире.

– Нэнси… – шепчет он. – Нэнси! – повторяет он тревожно, словно желая удержать меня.

Я не обращаю на него внимания. Тихо подняв упавшую с плеч шаль, я открываю дверь, выхожу в реальный мир и исчезаю.

Это требует храбрости. И силы воли. Но, видите ли, я должна была оставить его именно сейчас. В это трудно поверить, но я никогда прежде не испытывала агонии блаженства с мужчиной. Нет, с самой собой у меня это получалось, ведь доставить себе удовольствие – лучший способ уснуть крепким сном. Но ни разу этого не было с мужчиной, даже с мистером Сайксом. Они всегда слишком спешат, слишком рвутся оросить своими соками. И они слишком грубы, и обычно все заканчивается, едва я начинаю ощущать первые признаки удовольствия.

По пути в Пентонвиль я не могу не думать о том, что с мистером Руфусом впервые была близка к тому, чтобы достичь этого неуловимого блаженства с мужчиной. Это стоит запомнить. И не только это. Впервые в жизни я – подумать только! – с нетерпением жду сами знаете чего.

Удивительно, как женщины могут свободно говорить о блуде, о совокуплении, о наездницах и о звере о двух спинах, но едва это касается нас лично, мы тут же становимся застенчивыми и прикидываемся, что даже и слов таких не знаем. Или хотим использовать слово «любовь»…