Я уже говорила, что была первым «мальчишкой» Фейги. Вторым был Плут. Это мой лучший друг, и я, кажется, еще не рассказывала, как он стал одним из нас.

Я уже подросла, мне было около девяти, насколько помню, когда появился Плут. Я возвращалась в нашу лачугу после утренней работы на улице – это было удобное время, когда джентльмены выходили из дома насладиться утренним воздухом, сонные, не вполне проснувшиеся, а иногда и вовсе еще не ложившиеся.

В общем, захожу я домой и вижу сидящего на диване перед огнем паренька. Фейги переворачивает сосиски в сковороде. Если Фейги дома, он всегда жарит сосиски. Он как-то сказал мне, что это занятие его успокаивает. Думаю, у каждого из нас есть свои заскоки, свои причуды, которые доставляют нам удовольствие. У меня есть своя – я мечтаю об апельсинах. Эти плоды всегда манили меня. Скоро я расскажу почему. Я всего раз в жизни ела апельсин. Всего один раз.

Сковорода, хоть и стоит на огне, привязана веревкой к каминной доске, потому что Фейги не уверен, что однажды не швырнет ее в меня. А вот и он сам, человек, которого я иногда называю старым козлом, стоит, склонившись над сковородой, с металлической вилкой в руке. На вид Фейгин – не самый приятный человек. Морщинистый и старый, с близко посаженными глазами на худом узком лице, почти скрытом завесой тусклых рыжих волос.

Фейги одет в грязный фланелевый халат. Он попеременно поглядывает то на сковороду, то на сушилку, на которой развешены шелковые носовые платки. Потому что, видите ли, это тоже моя работа – распускать монограммы и прочие вышивки на платках, чтобы Фейги мог их перепродать.

Парень на диване поворачивается ко мне. Он настолько же темный, насколько я светлая. На голове у него копна волос, напоминающая густые заросли камыша на берегу реки, только черная, а лицо все измазано сажей и сверкает белками глаз, словно у трубочиста.

– Кто это? – спрашиваю я у Фейги.

– Ах, это? – Фейги отрывает вилку от сковороды. – Перед нами… – произносит он тожественно, потому что ему нравится производить впечатление на новичков. – Перед нами – мистер Докинс. Мистер Джек Докинс. Только мы, Нэнси, дорогая моя, не будем называть его мистером Докинсом. Мы будем звать его Ловким Плутом.

– Почему? – спрашиваю я, нахмурившись, и вываливаю из карманов на стол свой улов.

Я принесла несколько шелковых платков, а еще подобрала выброшенную кем-то газету. Такое случается, когда покупателю в первую очередь были нужны результаты скачек, но я знаю, что Фейги любит читать газеты, поэтому стараюсь прихватывать их при любой возможности.

– Умница, девочка, – произносит Фейгин, разглядывая мой улов.

– Девочка? – отзывается с дивана Ловкий Плут. – Он не девочка!

Я подхожу к камину, становлюсь, заложив большие пальцы за подтяжки. Немного прохаживаюсь туда-сюда.

– Ну, вообще-то, да, – говорю я. – Уж поверь, я точно знаю. – Но во всех отношениях, которые касаются тебя, я – мальчик. И все же… – я оборачиваюсь к Фейги и тоже напускаю на себя торжественный вид, потому что не хочу, чтобы какой-то выскочка решил, что может мной командовать. – Почему именно Плут?

– Ловкий Плут? – Фейги поводит вилкой в воздухе. – На то есть причина, дорогая моя. Он ловок.

– Понятно, – отвечаю я, хотя на самом деле не особо понимаю.

– Нэнси, – говорит Фейги. – Будь добра, приведи его в порядок, хорошо?

– Нэнси! – смеется Плут. – С чего это мальчишка носит девчоночье имя?!

– Придержи язык! – фыркаю я со злым прищуром.

И вот я беру тряпку, снимаю с огня тазик с водой, становлюсь на колени перед мальчиком и начинаю вытирать ему лицо. И пока я этим занимаюсь, подходит Фейги с наколотой на вилку сосиской, дуя на нее изо всех сил. К его рыжим волосам не хватает только пары рогов на голове, чтобы получился вылитый дьявол.

– Горячо, – говорит он парню. – Будь осто… – не успевает он закончить слово, как мальчик хватает сосиску, откусывает от нее половину и проглатывает целиком, потом засовывает в рот вторую половину и тоже ее поглощает. – …рожен, – договаривает Фейги.

Я сижу на корточках и удивленно таращусь на все это.

– Он голоден, – произносит Фейги, словно перед ним не мальчик, а какой-то бессловесный дикий зверь, и возвращается к сковороде за другой сосиской.

Я возвращаюсь к мытью. Потихоньку-полегоньку я добираюсь до белой кожи, и оказывается, что у мальчишки есть веснушки. Вторую сосиску он съедает уже более благовоспитанным образом. А еще позднее оказывается, что волосы у мальчика вовсе не черные – просто грязные.

И пока я отмываю его лицо, на что он, к моему удивлению, соглашается безропотно, он протягивает руку за спину, берет газету и обращается к Фейги.

– Почитать вам, сэр?

Я едва не разражаюсь хохотом при мысли о том, что этот… этот уличный оборванец умеет читать, но сдерживаюсь.

– Не называй его сэром, – тихо говорю я вместо этого. – Еще возомнит о себе невесть что. Его зовут Фейгин. Или Фейги. Или… – тут я понижаю голос еще сильнее. – Старый козел.

Мальчик глядит на меня, склонив голову, словно он понял все, что я сказала, и никаких пояснений не нужно. Вот тогда-то я и понимаю, что он умнее многих.

Потом он начинает читать. А я даже не вслушиваюсь в его слова, потому что не могу поверить, что он умеет читать! Плут умеет читать!

Естественно, мне потребовались годы, чтобы решиться признаться ему, что я не умею.

Позже тем же вечером Фейги ушел, оставив нас. К тому времени я уже привыкла, что он может уйти или прийти в любое время ночи, и это меня не тревожило. Меня разбудил толчок в бок.

Это мальчишка. Ловкий Плут. Только сейчас он вовсе не ловкий. Огонь в камине еще не совсем погас, и я, приоткрыв один глаз, замечаю его голову на фоне пламени.

– Что? – сонно спрашиваю я.

Мальчишка не отвечает, и я возвращаюсь к какому-то полузабытому сну, еле ощущая рядом маленькое тело.

Утром, проснувшись, я вижу, что Плут уже встал и разводит огонь. Его постель сложена и убрана в угол лачуги. Но я помню и верю, что мне это не приснилось: маленькое тело, прижавшееся ко мне, чтобы согреться ночью. Маленькое тело, которое хотело, чтобы его обняли. Но я ведь никому об этом не расскажу, верно?

Мне больше ничего не удается узнать о Плуте. Иногда я пытаюсь расспрашивать Фейгина, но он только пожимает плечами и говорит, что нашел его на улице. Как и меня. И его истории он якобы не знает.

Плут о своем прошлом тоже не рассказывает. А подробности я у него даже и не пыталась выпытывать, потому что знаю, каково это. Воспоминания о прошлом причиняют боль. Они ранят. Большую их часть не хочется даже считать правдой. Не хочется признаваться, что были те, кому ты оказался не нужен, кто вышвырнул тебя на улицу, словно от тебя были одни лишь беды и беспокойство. Не хочется признавать, что мать бросила тебя.

Каждому хочется быть желанным, разве не так? Это ведь в природе человеческой, верно?

Бетси, кстати, в нашу банду не входит. Мы с ней познакомились недавно. У Фейгина она новенькая и занимается тем же, чем и я. И поверьте, работа на Фейгина пошла ей на пользу.

Почему?

Ну, если хотите знать, то в это занятие ее вовлек член семьи. В голове не укладывается, верно? И, естественно, за свои страдания она не получала ни гроша. Теперь у Бетси хотя бы водятся деньги, она предпочитает джентльменов, которых находит для нее Фейгин, и жизнь ее стала чуточку проще.

Говорите, вам хочется узнать, как я сама дошла до такой жизни?

Возможно, вы забыли, но я уже говорила, что начала работать, когда стала носить платья, и мне было всего двенадцать. Но больше я ничего не скажу. Приятного в этом мало, понимаете ли. А от воспоминаний толку не будет ни мне, ни вам. От воспоминаний только захочется вцепиться пальцами в колени, стиснуть зубы и молча втягивать в себя воздух.