– То, что надо, – произносит Фейгин, едва завидев, как мы с Бетси переступаем порог комнаты.

– «То, что надо» для чего? – интересуюсь я.

Фейгин не обращает на меня внимания.

– Бетси пойдет. Верно, дорогая моя? – говорит он, хлопнув ладонью по столу.

Фейгин, Билл Сайкс, Плут и Чарли угрюмо сидят вокруг стола. Бычок лежит в углу, обернув тело хвостом, пушистый кончик которого прикрывает нос. Пес открывает глаз, чтобы окинуть нас взглядом, и снова закрывает его. Я небрежно осматриваюсь, но мальчика тут нет. Мне становится интересно, связано ли «то, что надо» Фейгина с Оливером и тем, куда он подевался.

– Куда мне надо идти? – Бетси, покачивая цветастыми юбками, подтягивает к себе табурет и пристраивает на него свой пышный зад.

– Всего лишь в участок, дорогая моя.

Бетси неприлично фыркает.

– Черта лысого я туда пойду, – заявляет она.

Она-то знает, что означает упоминание участка.

Она тянется к открытой бутылке спиртного, стоящей на обшарпанном деревянном столе. Стакан только один – перед Биллом. Значит, Фейгин не пьет, и это лишь прибавляет загадочности. Если Фейгин не прикладывается к бутылке, значит, ему нужно оставаться в трезвом рассудке.

Бетси хлопает свободной ладонью по соседнему с ней табурету.

– Садись, Нэнси. Будьте добры стакан, мальчики! Если вас не затруднит.

Плут достает стопку из-за занавески, закрывающей полку над узким книжным шкафом у стены, и подталкивает ее по столу поближе к нам. Бетси наливает бесцветную жидкость и выжидающе держит бутылку над пустым стаканом Билла.

– Не возражаю, – хмыкает тот.

Я замечаю, что Фейгин сидит, опустив голову, и теребит свободно висящий на талии пояс халата, словно играет со змеей.

– Нэнси, дорогая моя, а ты что скажешь? – вдруг поднимает он взгляд на меня.

– Скажу, что так не пойдет, даже пытаться не стану.

Плечи Фейгина опускаются. Он разочарованно выпускает из рук пояс.

– Шевелись, – шепчу я Бетси и наконец сажусь, толкая ее локтем. – Пей давай.

Слова об участке, напоминающие о не лучших временах, похоже, все еще тревожат ее. Никто из нас и думать-то об этом месте не любит, не то что ходить туда. Второй раз Бетси понукать не нужно. Она опрокидывает содержимое стопки в рот и наполняет ее снова для меня.

Я делаю небольшой глоток. Мне нравится тянуть напиток ради ощущения жжения во рту и тепла, наполняющего горло, но оба этих чувства проходят слишком быстро.

– А где новенький? – задаю я очевидный вопрос.

– В самом деле, где он? – с легким налетом сарказма усмехается Фейгин.

– О нет… – бормочу я, мотая головой. – О нет…

Опустив голову, я смотрю на собственные колени, не желая, чтобы остальные видели мое лицо и заметили мою тревогу. Неужели Оливер в участке?

– Ты что имеешь в виду? – спрашивает Билл.

Он хочет знать, что означали мои слова «так не пойдет».

Любопытные у нас с мистером Сайксом отношения: трудно подумать, что мы с ним – пара. Больше похожи на деловых партнеров. Если он говорит мне прыгать, я лишь уточняю куда. Но, видите ли, мы друг друга хорошо знаем. Мы с ним близки. Как вы уже наверняка поняли. Мы оба знаем, когда нужно уступить, а когда можно немножко надавить. Только, по правде говоря, давит обычно Билл. А уступать приходится мне. Пусть мы не обмениваемся любезностями при встрече, пусть Билл называет меня «любимой» или «дорогой» только насмешки ради, я его знаю. Я обнимаю его, когда он плачет как дитя. Я вытаскиваю его из сточной канавы. Я волоку его избитое и окровавленное тело после того, как он перебрал спиртного и подрался, и морда у него при этом как у кота, поймавшего мышь. И только я знаю, что он может быть добрым и нежным, мой Билл. Только я вижу эту его сторону.

Уж не из-за отсутствия ли Оливера он такой мрачный? С другой стороны, какая Биллу разница, здесь мальчик или нет?

Я могу предположить, что случилось. Старик сделал глупость и слишком рано отправил мальчишку на улицу. Глупость. Но почему? Старый козел теряет осторожность?

– Я хочу сказать, Билл, что не пойду, – уверенно отвечаю я.

– А кому еще, как не тебе? – отвечает Билл. – В этих местах о тебе никто ничего не знает. Ты ведь совсем недавно переехала из Уайтчепела.

– А я и не хочу, чтобы узнали, – отвечаю я. – Так что мой ответ – «нет», а не «да».

Билл тянется к стакану и выпивает его одним глотком.

– Она пойдет, Фейгин.

– Нет, она не пойдет, – заявляю я.

– Пойдет, – уверенно произносит Билл. – Помнишь? – добавляет он, обращаясь ко мне.

Брови Фейгина смыкаются, напоминая толстое одеяло.

– Что она должна помнить?

Мы с Биллом не отвечаем, но каждый из нас понимает, что другой имеет в виду. Он имеет в виду мое позднее возвращение прошлой ночью и свои подозрения, что Фейгин к моим делам не имеет отношения. Я смотрю в свою стопку.

– Мы не можем тут весь день рассиживать, – бурчит Билл.

Я обреченно вздыхаю. Как будто и в самом деле не хочу в этом участвовать.

– Что мне надо сделать? – спрашиваю я.

Между нами говоря, я и так всегда хожу, просто не хочу, чтобы другим показалось, будто я это делаю с охотой. Нужно быть осторожной. Нельзя давать Биллу понять, что в этом мире есть что-то, что мне нравится. Потому что он тут же лишит меня его. Это неизбежно, как лондонский туман. Неизбежно, как то, что женщине всегда придется биться за свою часть одеяла.

Фейгин рассказывает мне о том, что я и так уже подозреваю. Парнишку поймали. Неосторожно. Безрассудно. Мне снова приходит в голову слово «глупо». О чем они вообще думают?

Но сейчас не самое подходящее время об этом говорить.

Фейгин одалживает мне чистый белый передник, который я надеваю поверх красного платья, и соломенную шляпку. Собираю волосы под шляпку так, чтобы несколько вьющихся прядей обрамляли мое лицо. Я миловидна и не стесняюсь этим пользоваться.

– Подожди, дорогая моя, – говорит Фейгин и достает небольшую корзинку, накрытую тряпицей. – Неси ее в руке. Так ты будешь выглядеть представительнее.

– Дай ей в другую руку ключ от дверей, – предлагает Билл. – Так будет больше похоже на правду.

– Да-да, верно, – подтверждает Фейгин и вешает мне на указательный палец правой руки большой ключ от входной двери.

Отступив назад, он разглядывает меня. Вид у него при этом почти довольный.

– Вот. Очень хорошо, дорогая моя. Да, очень хорошо…

Он потирает сухие ладони, восхищенный своей работой. Которую наполовину сделала я. Но мне не хочется портить ему этот миг. Видите ли, можно хоть картофелину нарядить в платье, но в конце концов она все равно останется картофелиной.

– А теперь, – говорит Фейгин, – давай отрепетируем, Нэнси.

Я отхожу назад и дожидаюсь тишины. Меня уже просили разыгрывать этот спектакль, и мне он нравится. Мне нравится притворяться другим человеком. Нравится забывать о собственной мрачной и жалкой жизни.

– О, мой брат! Мой бедный, дорогой, милый, невинный младший братик! – восклицаю я.

В углу Бычок открывает глаз. Не знаю, из любви к моей игре или из любопытства. Заливаясь слезами, я тереблю в руках ручку корзинки и ключ, словно мучаюсь от тревоги. Насколько мне известно, брата у меня нет. Я уже говорила. Но еще говорила, что понятия не имею, так ли это на самом деле. Годы, пока я не попала к Фейгину, покрыты мраком и полны ужаса, и я почти ничего не помню. (Это не совсем правда. По крайней мере, кое-что я помню, просто не люблю об этом размышлять.) Я думаю об Оливере, о его невинном лице и ангельском и добродетельном характере. Я думаю об отчаявшемся мальчике, оказавшемся в одиночестве в темной и сырой камере, сидящем на жесткой деревянной скамье, и становится совсем не трудно разволноваться по-настоящему.

– Что с ним?! – с надрывом в голосе продолжаю я. – Куда его увели? О, сжальтесь и расскажите, что с бедным мальчиком? Прошу вас! Пожалуйста!

Я умолкаю, улыбаюсь и, подмигнув публике, шутливо раскланиваюсь.

– Ну как?

– Ничего себе! – удивленно восклицает Чарли.

Он весь в шрамах. Его нетрудно удивить. Остальные улыбаются. Даже Билл. А Бетси и вовсе хлопает в ладоши.

– Таких женщин, как ты, еще поискать, девочка моя, – говорит Билл и снова наполняет свой стакан. – Только не зазнавайся.

– Ни в коем случае, – отвечаю я.

Я разворачиваюсь к двери и иду по полутемному коридору.

– О, она просто умница, дорогие мои, – доносится до меня голос Фейгина, и меня распирает от радости.

Странно, что через столько лет мне все еще нужно его одобрение.

* * *

Я вхожу в полицейский участок через заднюю дверь. Пахнет плесенью, гниющими книгами и залежавшимися сладкими яблоками.

Света от газовых фонарей на улице достаточно, чтобы различать двери камер, и я тихонько стучу ключом в одну из них. Изнутри не доносится ни звука. Я вежливо откашливаюсь и прислушиваюсь.

– Оливер? – шепчу я. – Оливер, милый?

По-прежнему ничего.

Я перехожу к двери следующей камеры и снова стучу.

– Что? – раздается слабый тонкий голос.

– Здесь маленький мальчик? – спрашиваю я с притворной тревогой в голосе.

– Нет, – отзывается голос. – Боже упаси!

Я иду дальше. Еще две камеры, еще два приступа всхлипов и еще два заключенных, среди которых нет маленького мальчика. Ни маленьких, ни мальчиков. Один из заключенных начинает дерзить.

– А что, если он здесь? – отвечает он на мой вопрос. – А что, если я его съел и меня вырвало?

Он продолжает в том же духе, считая, что это смешно, но я уже не обращаю внимания.

Я вздыхаю, готовясь к неизбежному, расправляю плечи и иду по коридору прямо к полицейскому за столом дежурного. На нем полосатый жилет. Он сидит, закинув ноги на стол, и задумчиво читает газету, подкручивая длинный ус. Усы у него и впрямь великолепные.

– Мой брат… – плачу я. – Мой бедный, милый, маленький брат… – От моих рыданий колышется пламя свечи, и это привлекает внимание полицейского.

Он убирает ноги со стола, кладет на него газету и постукивает по ней пальцами.

– Успокойтесь, мисс, – говорит он. – У нас его нет.

– У вас его нет? О боже… Боже… – продолжаю рыдать я. – Где же он? Умоляю, скажите!

– Его забрал джентльмен.

– Какой джентльмен? О господи! Силы небесные! Какой такой джентльмен?

– Ну, с чего бы начать, мисс? – вздыхает полицейский, отодвигая газету. – Поскольку юноша заболел, то был отпущен вследствие того, что свидетель показал, что ограбление было совершено другим мальчишкой, которого мы не поймали. Так что джентльмен, выдвинувший обвинение, забрал мальчика в бесчувственном… подчеркиваю – в бесчувственном состоянии, в чем нет никакой нашей вины, и увез к своему месту жительства. Куда-то в Пентонвиль – я слышал собственными ушами, когда он давал указания кебмену, и поскольку… – тут он прерывается. – В общем, мисс, его здесь нет. Понимаете?

– Нет? – повторяю я. – Его здесь нет?

Я с грустью размышляю о том, что какой-то джентльмен увез мальчика куда-то в Пентонвиль. Вот везунчик!

– Его здесь нет, – подтверждает полицейский.

– Спасибо… – бормочу я.

Потом, шмыгая носом, заливаясь крокодильими слезами и причитая «его здесь нет, его здесь нет», я спешу к выходу по тому же коридору, которым пришла.

У задней двери я на миг останавливаюсь в темноте, оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что никто не видит, быстро выхожу на улицу. Там я не задерживаюсь, а возвращаюсь в жилище Фейгина самым кружным путем, который только приходит мне в голову, на случай если кто-то вздумает за мной следить.

Войдя в комнату, я вижу, что Бетси уже ушла, но Чарли, Плут, Билл и Фейгин все еще сидят за столом. Чарли тихо похрапывает, положив голову на руки.

– Ну как, дорогая моя? – спрашивает Фейгин, обернувшись ко мне.

Билл задерживается ровно на столько, чтобы услышать рассказ о моей экспедиции (снова одно из словечек Фейгина), потом подзывает Бычка и, нахлобучив на голову шляпу, исчезает. Не сказав мне ни слова. Если уж на то пошло, он вообще никому ни слова не сказал. Ничего необычного. Но все равно я задумываюсь. Куда он отправится сегодня? Мой Билл очень скрытен. (А вот я, разумеется, такой возможности лишена.) Но я уже привыкла, что расспрашивать бессмысленно. От вопросов только одни проблемы. От вопросов у меня только синяки.

– Нам нужно узнать, где он, дорогие мои. Его нужно найти, – взволнованно говорит Фейгин, расхаживая по комнате.

Мне кажется, он зря волнуется. Все ребята уже много раз побывали в участке. Что такого особенного в этом случае? Что особенного в Оливере? Или все дело в том, что джентльмен увез его и теперь мальчишка может заговорить?

– Чарли, проснись!

– Что? – спросонья бурчит Чарли, потягиваясь через стол.

– Работа есть, – отвечает Фейгин. – Чарли, хоть землю рой, но ты должен принести новости о мальце. Нэнси, дорогая моя, – он поворачивается ко мне. – Его нужно найти. Я во всем полагаюсь на тебя и Плута. Ступайте!

Мы уже собираемся уйти, когда он передумывает. У него иногда случаются приступы непостоянства.

– Постойте, постойте, – он дрожащей рукой открывает ящик стола. – Вот деньги.

– Что ж ты сразу не сказал? – спрашиваю я.

И тут он взрывается, словно фейерверк. А когда он взрывается, понятия «Фейгин» и «разум» становятся несовместимыми.

– Всё! Уходим! Вы знаете, где меня искать! Не мешкайте ни минуты! Ни секунды, дорогие мои!

Он выталкивает нас из комнаты, едва не пошатываясь от волнения, и мы втроем идем по коридору и спускаемся по лестнице, слыша, как Фейгин запирает за нами дверь на все замки и засовы. Буквально замуровывает себя.

Зачем? Я думала, мы все уходим. Мне казалось, есть причина, чтобы мы ушли все вместе.

– Плут, – говорю я, остановившись в полумраке обшарпанной подворотни. – Будь любезен, вернись и спроси старого козла, куда нам привести мальчика, когда мы его найдем. Не сюда же, верно?

– Не думаю, – соглашается он. – Хорошо. Я мигом.

Мы с Чарли остаемся, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь согреться. Не знаю, который час, но одиннадцать уже точно миновало. Я не собираюсь идти искать мальчика прямо сейчас. Да и Чарли, если он в здравом уме, тоже не пойдет. Хотя у Чарли ума нет вообще.

– Ты же не собираешься прямо сейчас искать Оливера, Чарли?

Он удивленно смотрит на меня.

– А почему нет, мисс?

– Ну, во-первых, уже темно, – говорю я. – А во-вторых, любой мало-мальски уважающий себя человек сейчас спит в теплой постели. Ты бы на месте Оливера сейчас не спал?

– И то верно, – соглашается он.

Мы продолжаем ходить кругами, слушая хруст инея под ногами.

– Быстрее, Плут, – шепчу я. – Я тут уже до полусмерти замерзла.

В ответ из дома доносится оглушительный грохот.

– О боже!

Мы с Чарли переглядываемся и бросаемся к двери. Где-то лает собака. Кто-то кричит, чтобы ей заткнули пасть, и снова наступает тишина.

На улице появляется Плут – кепка набекрень, взгляд мутный и сконфуженный.

– Что случилось? – спрашиваю я шепотом.

– Это я упал.

Он смеется, согнувшись пополам, фыркая и притоптывая ногами, и Чарли смеется вместе с ним. Чарли достаточно только увидеть, как кто-то заливается смехом, и он теряет волю.

Я и сама начинаю хихикать, а Плут мотает головой, показывая, что нужно уходить. Мы сворачиваем за угол, останавливаемся под навесом и обнимаемся.

Плут поддергивает длинные рукава, расставляет ноги и сует ладони в карманы, напуская на себя важный вид. Но это ненадолго.

– Понимаете, я постучал в дверь. По-хитрому, как договаривались… – начинает он, но тут же умолкает, сгибаясь от смеха.

Утерев глаза, он начинает рассказ заново.

– Я стучу в дверь, и старый козел спрашивает: «Кто там?», взволнованно так. Я отвечаю: «Я». «Чего тебе?» – спрашивает он. «Его нужно будет отвести в другое убежище? Нэнси интересуется», – говорю я. Но он плохо слышит, и ему приходится подойти поближе к двери. Он переспрашивает: «Что?» И тут я понимаю, с чего он так торопился выставить нас за дверь, – Плут останавливается и смотрит на нас.

– Говори давай, – шепчу я.

– Понимаете, он надел все дра-го-цен-нос-ти, – Плут растягивает слово, произнося его по слогам. – Все украшения, часы и прочее. Весь увешался ими, и я слышу, как все это звенит… звенит… – Плут повторяет это слово, как будто ему нравится его звучание (и это, конечно же, напоминает мне о тетушке Мод).

– Я снова задаю вопрос, и он отвечает: «Да, да. В другой дом. Найдите его. Отыщите его. Только и всего. Потом скажу, что делать дальше».

– Я разворачиваюсь, а там темнота – хоть глаз выколи. А у меня с собой света нет. И тут я поскальзываюсь… – Плут снова заливается хохотом, Чарли в полном исступлении чуть ли не катается по земле. – А старик, козел, вдруг спрашивает: «Что? Кто? Кто там?» Он настолько растерян, что уже успел забыть, что это я.

Плут замолкает, и я кладу ладонь на его руку.

– Надеюсь, ты не расшибся?

– Только задница болит, – шепотом отвечает он.