Железный ключ, найденный в резной тумбе-тотеме, подходит к замку на двери, ведущей из подвала в туннель, со сказочной легкостью. С нарастающим волнением я включаю фонарик в телефоне, открываю дверь и направляю луч холодного света в пустоту. Он освещает ровный участок в несколько футов, а дальше – непроглядная тьма. Я подпираю тяжелой банкой, вероятно с краской, хотя этикетки на ней уже нет, дверь, иррационально побаиваясь, как бы она не захлопнулась за мной, а затем шагаю вперед по ровному полу – медленно волоча ноги, бегая лучом фонарика во всех направлениях, чтобы не свалиться в какую-нибудь невидимую дыру или не удариться о выступ скалы.

Я вижу, что туннель не природный: на нем видны следы инструментов. Наверное, его пробили, чтобы ускользать из дома или тайно пробираться из бухты наверх. Когда я начинаю спуск, что-то больно чиркает меня по плечу, и я вскрикиваю. Похлопываю рукой по камню и утрамбованной земле и нащупываю выступ: тонкий, холодный, твердый. Маленький колючий камешек остается у меня в руке. Не задумываясь, я кладу его в карман джинсов – на память об этом приключении.

Я спускаюсь дальше, чувствуя, как темнота наваливается на спину, словно холодный груз. И, о боже, тут и правда холодно – до костей пробирает. Скорее всего, это просто оттого, что свет сюда не попадает, зато проникают морские эфиры и просачивается вода, но ощущение какое-то странное: волоски у меня на затылке встают дыбом.

Я думаю о камнепаде, о том, что меня может засыпать землей, что ничего не стоит споткнуться и упасть на этой лестнице, что кто-то может зайти в дом, убрать банку с краской, и подвальная дверь за мной захлопнется.

В последние годы я так часто выбирала ничего не делать. Не отваживалась вступить в схватку с миром. Пряталась ото всех, избегала секса при свете, отворачивала голову от зеркал. Даже от собственной творческой натуры пряталась: годами не бралась за кисть. Появлялась в студии только для того, чтобы посмотреть, как Эдди, сидя за гончарным кругом, подчиняет глину своей воле, и даже это спокойное мастерство казалось мне чем-то угнетающим. Но я все же села на поезд и отправилась сюда, и это стало поворотным моментом: возвращением контроля над своей жизнью. Я пробираюсь по узкой пещере, протискиваюсь сквозь самое узкое место и наконец выхожу на белый свет, в маленькую бухту.

Чувствуя, как от облегчения слегка кружится голова, я исполняю своеобразный победный танец, притопывая ногами по гальке, распинывая в разные стороны ошметки водорослей, кружась вокруг своей оси с телефоном в руке, вскинутой вверх в знак триумфа. Теперь этот пляж действительно мой и только мой! У меня есть личный, тайный доступ к нему, хотя довольно темный и жутковатый.

И вот оно море – сверкающее, бирюзовое. Волны плещут, ласково маня к себе, и я, внезапно осмелев, раздеваюсь до белья и бегу через пляж, по гальке, на которую больно ступать, туда, где мокрый песок чавкает между пальцами ног, потом на мелководье, где у меня сразу перехватывает дыхание от перепада температур, но я бегу, высоко вскидывая колени, и наконец подаюсь вперед, неуклюже погружаясь в воду наполовину. Я смеюсь от неожиданности: вода просто леденяще холодная. Дыхание у меня сбивается, все тело словно сжимается, и вот я уже плыву – руки и ноги двигаются рывками, корнуолльское море подкидывает их кверху, как поплавки.

Какое чувство свободы! Я разгребаю руками воду, громко смеюсь и сама себе удивляюсь. Я способна на большее, чем думала, я сильнее и своенравнее, чем мне казалось! Плаваю кругами, заставляя мышцы работать, а руки и ноги двигаться скоординированно. Переворачиваюсь на спину и лежу, подставив солнцу лицо и грудь, доверяясь морю, которое держит меня на плаву. Что бы там ни было, в этот миг я все еще жива, все еще остаюсь собой. Ребеккой Янг. Дочерью, потерявшей родителей, отчасти художницей, отчасти возлюбленной… Я решаю: сегодня же днем схожу в деревню и позвоню Эдди. Может, даже позову его сюда…

Нет, не позову. Едва эта мысль приходит в голову, я тут же гоню ее. До тех пор, пока Оливия не вернется, Чайналс – только мой. Не хочу я, чтобы Эдди приехал сюда и все испортил. К тому же у него скоро выставка. Если я предложу ему приехать, он сочтет меня сумасшедшей.

Я переворачиваюсь на живот… и замечаю темную голову в нескольких футах от себя. Еще один пловец в моей бухте? Но нет – это собака, черная собака. Я гребу ногами, оборачиваюсь, ища глазами ее хозяина, но на берегу никого нет, а когда я поворачиваюсь снова, собака исчезает. Должно быть, мне мерещится! Но тут голова появляется опять, уже ближе, и я вижу, что это тюлень. Солнце сверкает на пестрой блестящей голове, в больших черных глазах. Тюлений взгляд излучает веселое любопытство. Затем зверь уходит под воду, и через мгновение я чувствую, как он касается моего живота – прохладное, скользкое прикосновение, кажется, выражает дружелюбие и желание поиграть, но не нарушает моего равновесия.

Я улыбаюсь всем своим существом. Набираю в грудь воздуха, опускаю голову под воду, открываю глаза в странном зеленом свете – и вот она, моя тюлешка, тут как тут, ждет меня! Мы плаваем маленькими кругами друг вокруг друга. Тюлешка грациозная и сильная, и я тоже чувствую себя грациозной и сильной, когда подплываю к ней, пока она вдруг не вытягивается и не уносится прочь со скоростью торпеды, и на этом наша игра заканчивается. Мне грустно, и в то же время меня переполняет восторг. Я выныриваю и уже собираюсь плыть обратно к берегу, когда слышу крик и, оглянувшись, вижу лодку, в которой тарахтит, замедляя ход, подвесной мотор. В лодке двое мужчин. Они кричат на тюленя, ругаются, пытаются его отогнать. А потом видят меня и останавливаются. Я узнаю Сола и Эзру, сыновей Рози и Джема, и чувствую, что силы покидают меня. Внезапно ощущается усталость в мышцах. От паники я тяжелею, становлюсь неловкой, теряю плавучесть. Я колочу руками, глотаю огромную порцию жгуче-соленой морской воды, фыркаю, захлебываюсь и начинаю тонуть. Заставляю руки грести неуклюжим кролем и медленно, чертовски медленно плыву назад к берегу. Гордость подталкивает меня вперед, гордость и чувство беззащитности.

Наконец мои пальцы касаются морского дна. Еще один гребок, и я уже могу стоять. Мелкие волны бьются о мой подбородок. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лодку. Она не сдвинулась с места. Эзра и Сол все так же смотрят на меня. Что они тут делают? Я не вижу удочек. Может, тянут сети для ловли макрели? Проверяют крабовые или омаровые ловушки? Вероятно, это как-то связано с рыбой, если уж они пытаются прогнать тюленя, соображаю я.

Лодка покачивается на волнах. Они выключили подвесной мотор, как будто ждут чего-то. Например, моего появления на берегу. Я представляю свое бледное тело в облепившем его нижнем белье, и зубы у меня начинают стучать, а по телу пробегает холодная дрожь. Что важнее – спастись от переохлаждения или блюсти целомудрие? «Держи себя в руках, Бекки, – говорю я себе маминым голосом. – Выйди из воды и надень рубашку. Не все ли тебе равно, что они подумают?»

Я поворачиваюсь спиной к лодке и иду к берегу. Волны тянут меня назад, не желая отпускать. Я бреду дальше, пока море не становится мне по пояс и бриз не начинает холодить плечи, борюсь с волнами, пока не оказываюсь на свободе, и тогда уже прибавляю шагу, насколько могу, не переходя на бег. Подбираю с песка одежду, натягиваю через голову рубашку, проклиная себя за то, что не расстегнула пуговицы, когда снимала ее. Она липнет к мокрой коже, облепляет грудь, и я с силой тяну ее вниз, радуясь, что она достаточно длинная, чтобы прикрыть трусы и бедра, обсыхающие на ветерке, шершавые от соли. Поворачиваюсь лицом к морю – лодка все еще там, за ожерельем скал, ограждающих бухту. Я натягиваю джинсы, застегиваю молнию и снова чувствую себя во всеоружии.

– Надеюсь, вам понравилось представление! – кричу я, зная, что звук моего голоса не долетит до лодки. Надеюсь, они ощутят мой гнев. Надеюсь, увидят, что не смогли меня запугать. Я направляю на них телефон и делаю снимок.

Я решаю не возвращаться в дом через пещеру. Не желая выдавать свой кусочек тайного знания посторонним, поднимаюсь по земляным ступенькам к морским воротам. Когда я добираюсь до тропинки, лодки уже не видно.

В доме я нагреваю воду в буфетной и, стоя в медной ванне, смываю с себя соль. Окунаю голову в воду, а вместо шампуня приходится использовать обнаруженный желтый кусок мыла. Оно воняет битумом – горячий, щиплющий нос запах дорожного ремонта. Я не знаю, как это отразится на моих волосах, но, как ни странно, после мытья они блестят и не путаются.

В гардеробе у меня в комнате висит свитер из толстой синей шерсти. Его слегка побила моль, но дырки не очень заметны, да и смотреть на меня тут некому. Я достаю свитер из шкафа и поворачиваюсь, держа его под мышкой. Из длинного зеркала на внутренней стороне дверцы шкафа бросается мне в глаза моя собственная фигура. Ничего нет хуже, чем быть застигнутой врасплох своим отражением, не успев сделать те мелкие поправки, которые делают все женщины перед тем, как смотреться в зеркало. Я так долго избегала зеркал, что забыла об их существовании, а тут вдруг – вот она, я, худая, бледная, с несуразным телом – впадины там, где должны быть изгибы, безобразные багровые пятна и морщины на коже там, где она должна быть гладкой.

Вновь потрясенная этой катастрофой, я провожу пальцем по шрамам, оставшимся после операций. Двойная мастэктомия и лимфаденэктомия. Круглая шишечка под ключицей – имплантантированный порт для химиотерапии. Темный след от выхода дренажной трубки (я до сих пор помню ощущение чего-то ползучего, когда ее вытягивали из меня – червеобразное инородное тело). На пластику груди я не решилась: тогда это казалась мне бессмысленным уходом в сторону от вопроса жизни и смерти, глупым кокетством. Я не хотела, чтобы с моего живота, ягодиц или спины срезали жир. Не хотела, чтобы мне пришивали или татуировали искусственные соски. Очевидно, я была не в том состоянии, чтобы принимать подобные решения: мной все еще владел первобытный страх.

И вот теперь я снова боюсь, боюсь этого «кое-чего», обнаруженного при недавнем обследовании. Боюсь ласкового голоса консультанта, тщательно выверенного, чтобы не отпугнуть меня. Боюсь, что в моем туманном будущем возникнут слова «рецидив» и «неизлечимо», а то и «терминальная стадия». Я в трехстах милях от Лондона, я сбежала от всего этого настолько далеко, насколько удалось, – дальше только край света, с которого легко и сорваться.

Я разглядываю свое отражение, эту бесполую недоженщину, сшитую из лоскутьев, и вспоминаю, как Эдди, впервые увидев меня после операции, не смог скрыть ужаса и отвращения. Он всегда обожал мою грудь – «как яблочки», «как персики», говорил он, целуя ее и беря в ладони. Он рисовал меня обнаженной. Он не был сильным графиком, но у него хорошее чувство формы, как и полагается гончару. Эти наброски мягким карандашом изображали женщину пропорционально сложенную, соблазнительную. Грудь любовно прорисована, заштрихована в тенях, чтобы создавалось ощущение объема и тяжести, а лицо оставалось схематичным – профиль, опущенные глаза, волосы, вьющиеся по плечам. Просто женщина.

Я поворачиваюсь, свет падает на меня, обливает золотом, скрадывая недостатки, и мои шрамы уже не выглядят такими синюшными. И вдруг я вижу себя глазами художника: в этой форме тела есть своего рода элегантность, интересная, даже манящая, наводящая на мысль о сокрытии своего «я», о доме с секретами. Я осторожно кладу пальцы на кожу и не чувствую никаких уплотнений, кроме привычной рубцовой ткани, но что могут знать пальцы? Они же не сканирующие устройства. И все же страх ослабевает, когда меня осеняет новая мысль: я начинаю представлять, как могла бы нарисовать себя. Мысль немного шокирующая, но захватывающая. Раньше она никогда не пришла бы мне в голову. Тут же всплывает воспоминание о находке – пачке угольных стержней. Какой-то художник побывал здесь до меня. Интересно, кто же?

Творчество – любопытная штука. Долгие годы я считала свое творчество чем-то само собой разумеющимся. Оно определяло меня, придавало индивидуальность, которой, по моему ощущению, мне всегда не хватало. Каждый день я рисовала красками или делала карандашные наброски, приспосабливаясь к необходимости выживать в городе, слишком дорогом для жизни. Когда я работала то на одной, то на другой временной работе, обычно вставала пораньше и брала с собой в поезд альбом и карандаши, чтобы приехать к реке, пока ее поверхность освещена рассветными лучами, а вокруг поют птицы. Я рисовала селезней на заре, ищущих добычу на берегу во время отлива, свет, пробивающийся сквозь каньоны башен в Сити. Находила заброшенные садики и рисовала их сквозь решетки, преграждавшие проход. Рисовала птиц в брачном танце и хитрых кошек, греющихся в длинных пятнах солнца на тротуарах дальних улиц. Рисовала отражения в реке и ослепительный, пронизанный солнцем воздух, просвечивающий сквозь цветущую вишню. А потом собирала рисунки – все свои видения и мечты – и отправлялась на рабочие галеры. К тому времени, когда случился финансовый коллапс и подработок стало не найти, я успела скопить неплохую сумму, на которую можно было протянуть несколько месяцев. В то лето я полностью отдалась рисованию, колесила на автобусах по всему Лондону, пробиралась в нетронутые участки парков, в птичьи заповедники и общественные места отдыха. Я рисовала людей, устраивающих пикники на Примроуз-Хилл и купающихся в дамском пруду на Хит. Рисовала статуи на Хайгейтском кладбище и падших ангелов в Нанхеде. Я познакомилась с другими художниками и выставлялась вместе с ними. Продала несколько картин, каждый раз не веря своей удаче и чувствуя такую благодарность к покупателю, что готова была снизить цену вдвое или просто подарить свою работу. Прибыль я вкладывала в новые холсты и краски. Именно в последний месяц той моей свободы я участвовала в художественной ярмарке и встретила Эдди. И все изменилось.

Какое-то время я жила словно во сне, все грани размылись, утратили резкость, и только Эдди был в центре кадра, в резком фокусе. Все остальное в моих глазах заслонялось его черными волосами, спадающими на лоб, резким изгибом губ, его бешеной энергией и целеустремленностью в творчестве, – все это казалось мне отчаянно соблазнительным.

Я беру телефон и отправляюсь на поиски места, где есть сигнал. В доме ничего. Я выхожу в сад и поднимаю телефон высоко над головой. Ни одной полоски. Я подумываю о том, чтобы забраться куда-нибудь повыше, но лес за Чайналсом выглядит слишком темным и неприветливым. Схожу в деревню – там можно заодно и разузнать о хороших рабочих, способных справиться с проектом Оливии.

* * *

Деревню Порт-Энис один знаменитый поэт однажды назвал самой красивой в Англии, и нетрудно понять почему. Ее коттеджи сгрудились по трем сторонам овальной гавани, где на искрящейся воде покачиваются лодки, а на полумесяце золотистого пляжа играют дети. Убрать машины, нарядить людей в старинные костюмы – и перед вами снимок ушедшей эпохи. Но потом взгляд падает на яркие каяки, стоящие у причальной стенки, на дефибриллятор на стене офиса начальника порта, на яркие пластиковые ведра и лопаты у магазина.

На следующий день, сидя у перил с видом на гавань, я наконец-то ловлю сигнал, и по экрану внезапно каскадом рассыпаются уведомления о пропущенных вызовах. Эдди, Эдди, Эдди. Все от Эдди. Я выхватываю глазами короткое «Где ты, Бекс?», а затем: «ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ» – все капслоком и без знаков препинания. Я удаляю их все. Ужасно соблазнительно трусливо отделаться текстовым сообщением, но совесть не позволяет. Я набираю номер. Телефон звонит, звонит, звонит, и наконец:

– Да?

– Это Бекс.

– Это я вижу по определителю. Где тебя черти носят?

– В Корнуолле. Я же писала тебе сообщения.

– Ты же знаешь, я никогда не отвечаю на эсэмэски, когда работаю. Если что-то важное, люди всегда перезванивают. А ты не перезвонила!

– Телефон сигнал не ловил…

– Не говори глупости, Бекки, сигнал всегда можно поймать. Не на Луне же ты, черт возьми.

– Я у кузины Оливии. Там нет связи. Я…

– Что еще за кузина Оливия?

Я объясняю ситуацию, и повисает долгое молчание.

Затем Эдди говорит:

– Ты нужна мне здесь.

На мгновение меня окутывает теплом. Эдди никогда не признавался, что я ему нужна.

– Так когда ты вернешься? В доме бардак, в холодильнике пусто. Ты же знаешь, у меня на следующей неделе выставка, и ты нужна мне здесь!

От его командного тона я резко выпрямляюсь.

– Прости, это без меня. Она в больнице. Старушка.

– Ну, я уверен, что за ней там прекрасный уход, а я тут голодный, как собака, одними чипсами питаюсь!

– Боже мой, Эдди, ей девяносто два года, она сломала ногу, и ее угрожают запереть в дом престарелых, если она не перестроит свой дом по современным стандартам.

– Я никогда раньше не слышал, чтобы ты упоминала о ней. Может, ты ее выдумала, откуда мне знать? А я тут, между прочим…

– А ты, между прочим, невероятный эгоист! Я живу на свете не только ради твоего удобства, знаешь ли.

Наступает пауза. Я его шокировала. В общем-то, я и сама себя шокировала.

– Ну, Бекс, я так волновался за тебя, что еле-еле мог сосредоточиться на выставке.

На мгновение я почти верю в его искренность. Но потом чувствую, как мое сердце покрывается тонкой, твердой скорлупой.

– Я уверена, что ты справишься. У нас ведь там шашлычная рядом – не оголодаешь, правда?

– Но когда ты…

– Мне нужно идти, – я вешаю трубку.

Последнее, что я слышу, обрывая связь, – мое имя, голосом, переходящим в вопль. Должна признать, это доставляет мне некоторое удовольствие. Мне всегда казалось, что Эдди слишком хорош для меня – слишком красив, слишком успешен, слишком уверен в себе. Меня мучили приступы тревоги, что он: а) изменит мне, б) бросит меня, в) попадет под автобус или г) заболеет неизлечимой болезнью. Теперь я испытываю неожиданное чувство свободы.

Над головой пронзительно кричит чайка, и, когда я поднимаю голову, меня ослепляет золотой свет, пронизывающий ее крылья на фоне неба. Внезапно Корнуолл спасает меня.

* * *

– Чайналс, говорите?

Женщина за прилавком магазина, он же почта, – блондинка средних лет с аккуратной стрижкой и добрыми глазами.

– Да, на вершине холма.

– Я не знаю ни одного дома с таким названием, милая.

– Дом Оливии Китто, – подсказываю я.

– А, вы имеете в виду Клифф-хаус! Вы, должно быть, ее кузина из Лондона, верно?

Боже, думаю я, в деревне нет тайн. Я представляю, как Рози каждый день заходит сюда за молоком, хлебом и сплетнями, как собирает и пересказывает слухи, пока получает пенсию.

– Верно. – Я внезапно настораживаюсь. – Ей нужна будет ванная, когда она выйдет из больницы: сейчас у нее только туалет на улице.

Женщина смеется.

– Это поколение – не люди, а гвозди! Только представьте – столько времени жить с туалетом на улице! – Она качает головой. – Работы будет немало. Я бы порекомендовала вам Криса Джорджа, но он сейчас на Сейшелах. Не лучший вариант, если нужно что-то делать прямо сейчас. А попробуйте договориться с Джеффом Холмсом. Я слышала, что он очень надежный. Не дешевый, но надежный.

– Но не Эзра и Сол Спэрроу? – спрашиваю я, и она сгибается пополам, как будто вот-вот упадет от смеха.

– О нет, – говорит она. – Только не Сол и Эзра.

Я записываю номер Джеффа Холмса.

На доске объявлений возле магазина, среди рекламы тай-чи, курсов рукоделия и фермерского рынка, висит карточка с рекламой строителя и сантехника: «Решим вашу проблему. Мелкая работа – тоже работа». Кто-то написал что-то под этим объявлением, а кто-то другой зачеркнул. Я вглядываюсь в каракули и разбираю нацарапанный комментарий: «Вали домой, паки. Вон – значит вон!»

Меня охватывает такое возмущение, что я записываю номер и тут же звоню.

* * *

Джефф Холмс появляется первым.

– О черт, пташка, трубы-то свинцовые. – Он почесывает в затылке. – Та еще работенка. Все придется менять, подчистую. Я не видел ничего подобного с тех пор, как делал ремонт у моей бабушки.

– Но это возможно?

– Так-то да, но я очень занят. Пожалуй, смогу поставить вас в очередь… на ноябрь?

Я таращусь на него.

– На ноябрь? Но моя кузина в больнице, и ее не выпишут, пока дома не будет всего необходимого.

У Джеффа делается слегка виноватый вид, но он твердо стоит на своем.

– Извините, у меня много работы. Могу записать вас на случай, если кто-то отменит заказ.

Мы сходимся на этом, хотя я понимаю, что это просто отговорка, и он уходит, насвистывая, с облегчением.

Я впадаю в уныние. Конечно, это будет кошмар. Похоже, к этому дому уже сто лет никто не прикасался. Вероятно, эта задачка только для застройщика с кучей денег и собственными рабочими. Во что же я ввязалась? Решив не поддаваться отчаянию, я иду к Габриэлю с мирным предложением – с виноградом, который отвергла Оливия. Попугай злобно смотрит на меня из клетки.

– Если я тебя выпущу, ты должен пообещать мне, что вернешься обратно без сопротивления, – говорю я ему. Он наклоняет голову в знак согласия, но, подозреваю, только для того, чтобы получше рассмотреть виноград. – Ну давай.

Я открываю дверцу, и он вспрыгивает на порожек, взъерошив перья, словно готовится к полету.

– Аля, аля, – говорит он и тихонько свистит. – Р-рука Эсме!

– Не имею ни малейшего понятия, что это значит, – сообщаю я ему.

Он бросает на меня саркастический взгляд, затем воровато хватает виноградину и отлетает к книжному шкафу.

– А если бы ты остался здесь, то мог бы съесть три виноградины, – говорю я.

Я доливаю ему воды, насыпаю семечек и торжественно клянусь заняться уборкой комнаты. Попугай тем временем надменно смотрит на меня, а затем принимается за свое угощение, словно давая понять, что одна виноградина в когтях стоит больше, чем две в моей руке.

Все еще улыбаясь, я закрываю дверь и выхожу в коридор, где вижу фигуру за витражным стеклом, заглядывающую в дом. Не удержавшись, слегка вскрикиваю. Фигура делает шаг назад. Я вспоминаю об объявлении и поспешно открываю дверь.

– Я не хотел вас пугать.

Карие глаза смотрят настороженно.

Я протягиваю руку.

– Я Ребекка Янг.

– Реда, – отвечает он, пожимая мне руку. Затем прикладывает другую ладонь к груди и отвешивает полупоклон, удивительно учтивый. – Реда Меджани.

– Вы тот строитель, которому я звонила?

– Я сантехник и строитель. Мой брат Мо у нас главный, но сейчас он работает в Пензансе.

Английский у него чистый, но с акцентом. Выговор французский, вид средиземноморский.

Он мне сразу нравится. Вежливый, серьезный, он ходит из комнаты в комнату, делая пометки, молча и обстоятельно. Я веду его в подвал и объясняю, что Оливия велела заложить его кирпичом. Реда качает головой в недоумении.

– Зачем ей это нужно? – Он трогает стену и смотрит на свои пальцы. – Кажется, сухо. Хорошее место для хранения. – Он оглядывается по сторонам. – Полезное дополнение к дому, я бы сказал.

– Думаю, она заботится о безопасности, – говорю я. – В этом районе неспокойно.

Реда поднимает брови.

– Если закрыть подвал, это вряд ли поможет. – Однако обходит вокруг, осматривает пол, потолок, делает пометки карандашом. – Можно поставить строительные опоры, а потом заложить дверные проемы шлакоблоками, если ей так хочется. Но я так думаю, это не первоочередная ваша задача.

Мы возвращаемся наверх, и это облегчение после холодного подвала. Есть там что-то гнетущее – может, меня пугает сама мысль о том, что надо мной целый дом, а может, у меня клаустрофобия. Реда достает лазерный измерительный прибор и отправляется делать более подробные записи о необходимых преобразованиях, а я, вместо того чтобы следить за ним, иду снимать покрытые птичьим пометом чехлы с дивана в комнате Габриэля – под пристальным взглядом попугая, который чудом позволил мне заманить его обратно в клетку. Для начала простирну покрывала вручную, решаю я: стыдно отдавать их в прачечную в таком виде. Я выношу грязный сверток в сад и вытряхиваю покрывала, стараясь делать это не против ветра, чтобы не наглотаться поднимающейся от них клубами ядовитой пыли. Оставляю ткань прожариваться на солнце для дезинфекции и возвращаюсь в дом, где едва не налетаю на Реду: после солнечного света в полутьме дома я почти ничего не вижу. В руке у Реды потерянный браслет.

– Я нашел вот это, – говорит он. – Похоже, кто-то потерял.

Увидеть браслет снова – такое облегчение, что я почти выхватываю его у Реды и сжимаю в кулаке. Меня мгновенно окатывает волна тепла – как будто кто-то сказал мне, что все будет хорошо, что все плохое пройдет, как буря, что солнечный свет вернется. Я прижимаю браслет к груди, вдыхая его слабый ободряющий аромат, а затем снова надеваю на запястье.

Подняв глаза, я вижу, что Реда с любопытством смотрит на меня.

– Вы мусульманка?

Вопрос настолько неожиданный, что я разражаюсь смехом.

– Нет, а что?

– Это мисбаха.

Мне это ни о чем не говорит.

– Мусульманские четки для молитвы, – объясняет Реда. – На вид очень старые, и сделаны прекрасно. В наше время редко найдешь такие красивые.

– Это четки моей кузины, той старушки, которая здесь живет.

– Она мусульманка?

Я морщу лоб.

– Нет… – Как странно! Тут я кое-что вспоминаю. – Но она много путешествовала. Она упоминала, что ходила по Сахаре.

Глаза Реды лучатся светом.

– Она, похоже, интересный человек. Можно? – Он берет меня за запястье и поворачивает его, чтобы рассмотреть бусины. По мне пробегает теплый трепет, и я чувствую, что краснею. – Представляете, – говорит он, – сколько труда было вложено в эту мисбаху. Сколько любви и старания! В современном мире мы утратили способность делать вещи руками. Ни у кого больше нет ни времени, ни денег, чтобы это время оплатить. Там, откуда я родом, ремесленная культура все еще сильна. Люди по-прежнему делают вещи и гордятся совершенством своего ремесла. Но даже там это уже становится вымирающим искусством.

– Где – там?

– Неподалеку от Уджды.

Я вынуждена признаться, что понятия не имею, где находится Уджда.

– На севере Марокко, – поясняет Реда. – Мои родные и сейчас там живут, а кто-то по ту сторону границы – в Алжире.

– Вы часто с ними видитесь?

– С марокканскими кузенами – да, а вот с алжирской родней сложнее – граница закрыта с шестидесятых годов.

Он отводит взгляд, вдруг смутившись.

– Что же привело вас в Корнуолл? – спрашиваю я. Кто эта незнакомая мне женщина, легко вступающая в разговор с чужим человеком?..

– Да так, разное, – отвечает Реда, не отрывая взгляда от блокнота. – В основном семья.

Я смотрю туда же, куда и он, почти ожидая увидеть в его блокноте записи справа налево, на арабский манер. Но он пишет аккуратно, и даже в перевернутом виде я могу разобрать английские слова: «трубы», «стоки».

– А я приехала из Лондона, – говорю я, протягивая конверт, но в этот момент у него звонит телефон. О боже, симпатичный, явно толковый водопроводчик, и телефон у него ловит сеть!

– Мне нужно идти, – говорит он, обменявшись с кем-то парой слов на незнакомом мне языке и закончив разговор. – Берегите эту мисбаху. Я отправлю вам эсэмэс с предварительными расчетами. Сделаем отдельную смету на переоборудование и сантехнику, и еще одну на работы в подвале.

– Думаете, это возможно?

– Возможно все. Будет нелегко, но мы с Мо работы не боимся.

– И если я приму ваше предложение, когда вы сможете приступить?

Он улыбается совершенно сногсшибательной улыбкой.

– Хоть сейчас.

Пока я смотрю, как Реда идет по тропинке, мой большой палец водит по гладкому дереву бусин мисбахи, и мне кажется, что в пазл мира лег тот самый кусочек, которого недоставало, чтобы собрать его в цельную картину.

* * *

Хорошее настроение остается со мной до тех пор, пока я не собираюсь ложиться спать. Когда я снимаю джинсы, что-то падает на пол. Камень. Тот самый, который я нашла пару дней назад, на который наткнулась плечом, когда спускалась в туннель из подвала.

Он почти белый, в пару дюймов длиной. Я нагибаюсь, поднимаю его с пола и с любопытством разглядываю. Он легче, чем я ожидала, и более гладкий. Когда я провожу по нему большим пальцем, это кажется довольно приятным. Пока он вдруг не подается, а затем не сгибается посередине.

У камней нет суставов. Камни не гнутся.

«Крабья клешня», – говорю я себе. Наверняка так и есть.

Но ведь у краба клешни розовые, не так ли? Или это только когда их варят?

Я знаю, что это не крабья клешня. Я бросаю этот предмет, как будто он раскален добела. Он лежит на нитяном турецком ковре, обвиняюще глядя на меня.

Это кости. Кости пальца. Кости человеческого пальца.

Мысли у меня в голове бешено крутятся, мечутся туда-сюда. В туннеле под домом человеческие останки. Часть скелета? Древнего, исторического? Это довольно мерзко, но в то же время увлекательно. Интересно, есть ли тут музей, куда можно отнести эти кости, чтобы определить их возраст?

Но тут я вспоминаю указание Оливии замуровать подвал и холодею от макушки до пят.

«Ох, Оливия. Что же вы такое сотворили?»