Лето тянулось невыносимо медленно, а хуже всего были воскресенья. Оливия их ненавидела. Кому пришло в голову отвести день для отдыха, но заставлять людей вставать ни свет ни заря, чтобы идти в церковь?
Она долго лежала на своей узкой кровати, размышляя о том, какие неприятности ей грозят, если она тайком сбегает искупаться через морские ворота. Это было так заманчиво! Солнечный свет пробивался через край маскировочной шторы: день выдастся жаркий. Мысли вернулись к разговору с мамой в пятницу вечером. Всего три минуты – все, что удалось выкроить, учитывая требование не загружать телефонные линии. Как уклончиво мама ответила на вопрос Оливии, когда она вернется.
– Нескоро, дорогая, но к твоему дню рождения постараюсь по возможности. Восемнадцать лет! Не могу поверить. Знаешь, на прошлой неделе один молодой человек дал мне на вид двадцать пять! Милый мальчик. У него такой щегольский вид в форме…
– А можно тогда я приеду к тебе в Лондон? – в отчаянии перебила ее Оливия, пока время не истекло. – Я не буду мешать. Мы прошлись бы по магазинам. – Она отложила деньги, выданные ей на одежду – на всякий случай.
– Не сейчас, дорогая, – коротко ответила мать. – Давай поговорим об этом в следующий раз. Мне пора. Скажи Джаго, чтобы он отключил мотор у «восьмерки», ладно? Чао-какао, Оливия. – Связь прервалась.
«Черт бы побрал твое чао-какао», – мысленно проворчала Оливия. До чего же мерзкое словечко. Должно быть, очень лондонское.
Услышав шум, означающий, что все остальные в доме уже поднялись, Оливия вскочила с постели и раздернула штору. Солнце ударило в глаза, и она, зажмурив веки, подставила лицо лучам. Берил с Марджори, наверное, уже препираются из-за того, кто первой будет умываться в горячей воде, но Оливию это не очень волновало. «Плюнуть и растереть», – как говорил папа. Невозможно было представить, что он уже снова в Северной Африке и его жизни снова грозит опасность.
Когда Оливия появилась за столом, все уже сидели и потягивали чай, а Мэри – вчерашнее молоко: воскресенье было единственным днем, когда Оливии не приходилось бегать на ферму за свежим. При виде ее Марджори разразилась хохотом.
– Боже мой! Что это на тебе?
Даже Берил подавила улыбку. Когда девушки из Земледельческой армии только приехали, Оливия надеялась, что Берил станет ее союзницей в затяжной войне против Уинни, однако Марджори с Уинни, похоже, сразу нашли общий язык, а Берил была слишком подвержена влиянию Марджори, чтобы выбиваться из строя.
– Оливия, сейчас же иди и переоденься!
Уинни поджала губы.
– В чем дело? На мне все чистое.
– Нельзя идти в церковь в брюках.
– Другие ходят.
– Мужчины, но не юные леди.
Оливия пожала плечами.
– В брюках удобнее, а в чулках сейчас слишком жарко.
– Носки надень.
– Ноги трутся друг о друга.
В жару ей натирало бедра, и каждый шаг становился напоминанием о ее женской слабости и неполноценности, а в удобной одежде она ничего подобного не чувствовала.
– Есть меньше надо, – бесцеремонно заметила Марджори.
– А если бы ты ела побольше, тебе не пришлось бы напихивать вату в лифчик.
Оливия врагу пощады не давала. Оставив всех сидеть с разинутыми ртами, она побежала наверх, съела пару бисквитов, которые припасла специально на такой случай (поскольку наказания Уинни в основном сводились к тому, что Оливию отправляли в свою комнату без еды, и происходило это слишком регулярно – очевидно, с целью экономии продуктов), и с ожесточением стала рыться в шкафу и комоде. В прихожую она вышла в последний момент – в ненавистном строгом хлопчатобумажном платье, шляпке, кедах и носках до щиколоток. А под юбкой – французские трусики[10], которые Оливия стащила с бельевой веревки. Трусики принадлежали Марджори и были, судя по всему, дорогими. Их исчезновение вызвало большой переполох: подозрения пали на почтальона, коменданта ПВО и даже на Джаго, а Оливия сидела непривычно тихо, полностью сосредоточенная на чистке картошки. Теперь она спустилась по лестнице, туго натянув юбку, чтобы из-под нее не мелькнул предательски белый шелк, и все направились вверх по холму к церкви Сен-Поль-де-Леон. Уинни слишком высоко себя ставила, чтобы удовлетвориться часовней, даже уэслианской Маунт-Сион.
Глаза Оливии блуждали по сторонам – она рассматривала прихожан. Весьма разнообразное, хотя и далеко не полное собрание людей, чьи пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Земледельческая армия – девушки из Лондона, Йоркшира, Саффолка и даже из Камбрии, тщательнейшим образом напомаженные – никогда ведь не знаешь, кто из молодых людей вдруг окажется дома в отпуске. Сзади сидели четверо военнопленных, а по бокам от них, словно охранники, – фермер Робертс и его сын Лео. Фермеры считались ответственными за своих работников, как на ферме, так и, в таких редких случаях, как сейчас, за ее пределами, однако здесь, на краю света, вряд ли кто-то из пленных решился бы на побег: бежать-то некуда. Разве что на станцию Пензанс или в море, притом до станции никак не добраться без того, чтобы тебя не засекла пара сотен глаз и сотня неутомимых языков тут же не доложила о твоем местонахождении. Оливия украдкой взглянула на Черного человека, как она мысленно его называла: ей это казалось более вежливым, чем те прозвища, которыми его окликали парни с фермы, – «Эй ты!», «Смуглый» или еще что-нибудь похуже. Не она одна поглядывала на этого парня: две девушки с фермы Гвавас тоже бросали на него взгляды из-под ресниц, а потом ловили друг друга за этим занятием и прыскали от смеха. Но он, казалось, не замечал их внимания: сидел, уставившись в пустоту, с замкнутым и печальным выражением лица. Оливия заметила, что он не вторил ни гимнам, ни ответам прихожан, а когда викарий читал проповедь, закрыл глаза. Оливии нравилось его лицо – узкое, клинообразное, с острыми скулами и длинным прямым носом. «Четкие линии, – подумала она, – такие легко рисовать». Она постаралась сохранить в памяти формы и плоскости и снова стала думать о том, почему он здесь. Он не похож на европейца, но и не такой смуглый, как некоторые американские солдаты, расквартированные в Хейле, чье появление вызвало переполох среди местного населения, обменивавшегося мрачными предсказаниями о коричневых детишках и социальной изоляции. Наверное, у этого парня какая-то необычная история. Однако Оливия знала только, что его интернировали в лагерь Сент-Коламб и передали для работы на ферме, где его все сторонились или оскорбляли за непохожесть на других. Даже Лео сдвинулся к самому краю скамьи, чтобы случайно не коснуться его бока.
Уинни ткнула Оливию локтем под ребра.
– Сядь прямо! – прошипела она. – И слушай внимательно.
Мэри, сидевшая прямо как палка, с заправленными за уши каштановыми волосами, самодовольно улыбнулась.
«Я вся внимание, – подумала, но не сказала Оливия. – Только дурацкий викарий здесь ни при чем». Она скрестила ноги и почувствовала, как прохладный шелк вкрадчиво касается внутренней поверхности бедер.
Еще среди военнопленных были два немецких моряка, подобранных после того, как их эсминец затонул в Ла-Манше, и итальянский учитель музыки, интернированный, когда его страна вступила в войну, – надо думать, за то, что научил юных леди из Труро плохой игре на фортепиано. Остальные прихожане были из тех, кто остался дома, когда молодые и здоровые ушли на войну или – как мать Оливии – на тыловую службу в Лондоне. Старики из общины, местные ребятишки, эвакуированные селяне, которых вывезли подальше от бомбежек. Еврейские дети, репатриированные из Лондона, блистали своим отсутствием: для них в зале церкви устроили временную синагогу, но у них-то святой день не воскресенье, а суббота, или, как они говорят, шаббат. Эти дети оказались ценным источником информации для Оливии, успевшей почерпнуть от них самые разнообразные сведения о Лондоне: куда прибывает поезд из Пензанса, как добраться до Треднидл-стрит, в каких парках можно поставить палатку. Потому что у нее был план. Впрочем, ей больше нравилось мысленно называть его с большой буквы: План.
Вернувшись в свою комнату после обеда, состоявшего из баранины и вареной картошки, Оливия пересчитала свои монеты, сосредоточенно и сурово хмуря брови. Маленькая кучка шиллингов, стопка шестипенсовиков, башенка из трехпенсовиков, горстка пенни и полупенни. Вопрос был не только в стоимости билета на поезд до Лондона (разумеется, только в один конец), но и в том, на что жить там, и Оливия была уже близка к поставленной перед собой финансовой цели.
Последние несколько недель она брала заказы, где могла, зарабатывая по несколько пенсов, но это в целом кое-что принесло. Она рисовала терьера миссис Скобл, ребенка Хиксов для Лили, чтобы та отправила картинку мужу, а один из парней, работавших в сторожке, заплатил ей целый шиллинг за карандашный портрет, который он послал своей возлюбленной в Норфолк («Это романтичнее, чем фотография, – лучше отражает личность»). Джинни Блюэтт заплатила Оливии за двойной портрет ее сыновей в морской форме перед отправкой на флот. Но сегодня она будет рисовать для собственного удовольствия.
Оливия пробралась через картофельные поля, тянувшиеся вдоль побережья, проскользнула между ивовыми прутьями ограды и углубилась в лес за фермой Кемьел, где, продравшись сквозь заросли дрока, орешника и цветущей бирючины, пахнущей разогретым на солнце пластилином, наконец добралась до маленького каменистого пляжа. Она закатала рубашку до самого бюстгальтера, подставив тело морскому бризу, дерзко ласкавшему ее кожу, и стала смотреть на плывущие по небу облака. Достав из рюкзака уголь и блокнот для рисования, она долго сидела с закрытыми глазами, стараясь как следует припомнить натуру, а затем принялась за дело, которое нетерпеливо предвкушала долгие часы.
Сколько времени она провела за рисованием и мечтаниями, Оливия сама не знала. Она вся отдалась творчеству: прорабатывала тонким краем детали, растушевывала тени, чтобы передать мягкую текстуру кожи. Она приукрашивала реальность, добавляя детали из собственных фантазий об экзотическом незнакомце, наделяя его чертами героев своих любимых книг. Сейчас она не стремилась к правдивости изображения, как в случае с портретами на заказ, когда натура должна выглядеть в точности как в жизни или хотя бы как на фото. Сейчас она доверилась бессознательному, направлявшему ее руку. Черный человек незаметно для нее самой превращался из щуплого, довольно застенчивого пленного, с тихой покорностью выполнявшего свои обязанности на ферме, в арабского принца в изгнании, сарацинского воина, словно сошедшего со страниц романа сэра Вальтера Скотта «Талисман». К тому времени, как Оливия закончила работу, она была уже почти влюблена в то лицо, которое сама сотворила, а тем временем облака, скучившиеся на горизонте, окрасились закатом. Руки у нее стали зябнуть, ноги застыли и заметно одеревенели.
Оливия поднялась и пошевелила ногами, чтобы они немного ожили. Дома ее ждали ужасные неприятности из-за того, что она так долго увиливала от работы по хозяйству. Надо бы на обратном пути набрать ежевики, чтобы было что поесть: ее ведь наверняка отправят в свою комнату без вечернего чая. Оливия бросила последний взгляд на принца в альбоме и убрала все художественные принадлежности в рюкзак.
И тут она услышала звук – много низких рокочущих звуков, похожих на отдаленные взрывы, один за другим, где-то далеко на востоке. Прикрыв глаза рукой от меркнущего солнечного света, Оливия перевела взгляд на залив. Спирали темного дыма поднимались над городом, как колышущиеся в воздухе башни.
Пензанс бомбят! Немцы бомбят Пензанс! Но с чего вдруг? Плимут, расположенный в шестидесяти милях отсюда, на границе с Девоном, пережил уже не один налет, но то Плимут – одна из ключевых военно-морских баз страны. А в Пензансе ничего стратегически важного – только дома, магазины, банки да гостиницы на набережной, куда люди ходили вечером попить чая и потанцевать. Кипя от возмущения, Оливия перекинула рюкзак через плечо и бросилась бежать по тропинке через лес. Когда она добралась до первого картофельного поля, то уже совсем запыхалась.
Грохот, гораздо громче прежнего, заставил ее вздрогнуть, и, оглянувшись в сторону Порт-Эниса, она увидела гигантский шлейф воды, вздымающийся у острова, затем еще один, а потом самолет резко накренился и пошел, казалось, прямо на нее, совсем низко: ревущее чудовище, за которым тянулся черный дымный след. Оливия крутила головой, следя за ним, пока шея не заболела. Потом самолет пропал, и Оливия увидела крошечный парашют, похожий на семечко одуванчика, белый на фоне темнеющего неба.
Удар от падения самолета прокатился вокруг, по темной земле, по клубням, корням и листьям картофельных кустов, уже дозревающих до второго урожая, отозвался в подошвах туфель Оливии, прошел по костям ног и позвоночнику в самое сердце, – она вместе с землей приняла этот удар.
До этого момента война казалась Оливии чем-то существующим только в теории – одной из папиных сказок или чем-то таким, о чем можно услышать по радио: отдаленным конфликтом, не отражающимся напрямую на Корнуолле, не говоря уже о Порт-Энисе. А теперь вот она, война, здесь и сейчас! Оливия стояла с бешено колотящимся сердцем. Затем сорвалась с места и побежала, пробиваясь прямиком через посевы к вершине холма.
Поднявшись, Оливия увидела, как через два поля от нее пылают обломки самолета, как поднимаются от них к небу, словно маяки из ада, огромные столбы черного дыма. Когда она подошла к месту крушения, там, казалось, собралась уже вся ферма Трехарроу: фермер Робертс и его сын Лео, Том Мадрон, Джимми Блюэтт и Джек Скобл, вооруженные лопатами, мотыгами и ружьями, некоторые из военнопленных, стайка девушек из Земледельческой армии, Джаго, приехавший на «Фордзоне» вместе с Джемом и Ниппером Мартином. Фермерские собаки бешено лаяли, пятясь подальше от жара сбитого самолета.
– Назад, назад! – рявкнул Джаго. – Сейчас бомбы рванут!
– Я видела, как он сбросил бомбы на остров, – задыхаясь от бега, выпалила Оливия. – И видела, как кто-то выпрыгнул с парашютом!
Это вызвало страшную сумятицу. Прибежал мистер Трембат, командир местной обороны, и двое его людей. Они остались приглядывать за толпой, которая все росла вокруг корпуса немецкого самолета, не то врезавшегося в один из древних камней Свингейта, не то просто рухнувшего рядом. На земле он казался гораздо больше, чем в небе. Сквозь пламя и удушливый дым Оливия с трудом различила черно-белый крест на хвосте. При виде нацистского символа – прямо здесь, на картофельном поле, в полумиле от дома, – ее пробрала дрожь.
– «Мессершмитт двести шестьдесят четыре», – авторитетно объявил Джимми.
– Ну нет, это «юнкерс» – видишь двигатели? – показал Лео.
– Много ты знаешь, я смотрю! Фриц под прикрытием, что ли?
Они чуть не подрались, пока фермер Робертс не оттащил сына за руку и не укатил вместе с ним и Джаго на тракторе – на опасной скорости, так что тот дал пугающий крен, подскакивая на кочках, а затем исчез из виду.
К тому времени, когда прибыли местный констебль и группа людей в форме, чтобы разогнать толпу, наступила ночь, но смотреть было уже не на что, хотя Джем Спэрроу и клялся, что видел человека, глядевшего на него из-под обломков самолета.
– У него лицо как череп! А глазницы так и полыхают огнем.
Одна девушка из Земледельческой армии разразилась слезами, но Оливия была заинтригована.
– Правда видел?
Джем словно бы смутился.
– Может, и видел.
На дорожке Оливия столкнулась с Марджори и Берил.
– Что там такое? – спросила Берил, и Оливия рассказала им все в мельчайших подробностях, глядя, как ужас на их лицах постепенно сменяется восторгом. Берил отчаянно хотелось узнать побольше, но Марджори крепко взяла Оливию за руку, впившись в нее ногтями.
– Тебя ждут большие неприятности, – проговорила она с мрачным удовольствием. – Миссис Огден в бешенстве. Ты должна была помогать ей мыть полы.
– Но в воскресенье же полагается отдыхать, – ответила Оливия, напустив на себя притворное благочестие.
– Дьявол найдет работу для праздных рук – так говорит Уинни, – вставила Берил.
Оливия ни о чем не жалела. Она видела врага, настоящего немца, парящего над холмом Кемьел. Осознание этого потрясло ее. Война пришла в Порт-Энис, и она, Оливия, стала этому единственным свидетелем. Она смиренно приняла наказание от Уинни и отправилась к себе в комнату, ободренная своим тайным знанием. Лежа на узкой кровати, чувствуя, как пульсирует во всем теле кровь, она просунула руку между бедер и стала тихонько раскачиваться взад-вперед, а в голове у нее проносились видения смуглого принца.