Оливия сердито смотрела через стол на свою незваную опекуншу. Эта ужасная женщина вела себя как ее тетушка, хотя была всего лишь экономкой. Ее вместе с маленькой дочкой эвакуировали сюда после бомбежки в Эксетере. Вскоре после этого миссис Китто вызвали на работу в Лондон, и Оливия осталась одна в лапах Уинни Огден.
Уинни окинула свою непростую подопечную взглядом, полным, как ей казалось, материнской заботы, хотя сохранить такое выражение было нелегко.
– Ну правда, дорогая, может, этот кусочек уже лишний? Не забывай – во рту на мгновение, на бедрах на всю жизнь.
Оливия отнюдь не была толстушкой и всегда была голодна. Но не будь даже ни того, ни другого, она все равно поступила бы так, как сейчас, – взяла второй кусок тоста и обильно намазала его маслом. Чувствуя на себе неодобрительный взгляд Уинни, привстала и потянулась через весь стол к горшочку с клубничным джемом, который экономка поставила подальше, чтобы так просто не достать. Презрев специальную ложечку, Оливия невоспитанно сунула в джем ножик для масла, выковыряла ягодку и положила на тост. «Пусть не напрашивается, – подумала она. – Я в плену у вражеских захватчиков».
Пятилетняя Мэри на другом конце стола издала демонстративный стон отвращения и закатила светло-голубые глаза.
– Маленькая дикарка! – упрекнула мисс Огден. – Неужели твоя мать никогда не учила тебя хорошим манерам? – Она фыркнула. – Должно быть, у французов другие стандарты.
Глотая последний кусок тоста, Оливия смерила Уинни убийственным взглядом и, как всегда, не удержавшись от искушения подразнить ее, ответила:
– Я еще расту. Если закрыть глаза и сосредоточиться, слышно, как скрипят мои кости. Тянутся в темноте, как ревень на выгонке.
Мэри уставилась на Оливию в ужасе.
Уинни поджала губы.
– Не выдумывай чепуху, Оливия. В наши дни всем приходится затягивать пояса.
Она самодовольно похлопала себя по плоскому животу.
«Еще бы, – подумала Оливия, – в тебе же ничего нет. Ни капли жира, ни капли любви или радости. И дай тебе волю, ты бы весь мир сделала таким же». Невозможно было представить, что миссис Огден когда-то была замужем, занималась любовью с мужчиной, рожала ребенка. Невозможно! Оливии до сих пор не верилось, что мистер Огден когда-то существовал. А если и существовал, то, судя по оставленному им потомству, был, скорее всего, какой-то мелкой домашней нечистью.
– Когда они приедут? – спросила Оливия.
– Дневным поездом, – вздохнула Уинни. – Вот бедолаги. И зачем только фермеру Робертсу понадобились лондонские девушки? Они не знают, с какого конца к корове подойти. – Она стала собирать со стола тарелки и столовые приборы. – В деревне говорят, одна девица с фермы в Перранутно уже в интересном положении. Этим городским только бы ноги раздвигать. Такие у них гадючьи нравы. Я знаю, что в тебе течет французская кровь, а на что способны француженки, одному Богу известно, но смотри, не вздумай с ними побрататься!
Оливия уставилась в тощую спину Уинни убийственным взглядом.
– Брататься с ними будет очень трудно, учитывая, что они женского пола. А у гадюк нет ног.
Уинни обернулась. Ее губы были сжаты в жесткую прямую линию.
– Мэри, ты можешь выйти из-за стола. Иди наверх и убери свою постель. – Она дождалась, пока девочка слезет со стула и неохотно выйдет из комнаты. Как только та оказалась за пределами слышимости, Уинни уперлась ладонями в стол и наклонилась к Оливии. – Ты ставишь себя выше нас, – это твоя беда, девочка моя, но я считаю своим долгом отучить тебя от этого, – проговорила она с тихой угрозой.
Оливия резко отодвинула стул. Скрежет ножек по полу доставил ей какое-то извращенное удовольствие.
– Вы совершенно правы, – пробормотала она вполголоса и добавила громче: – Я прокачусь на станцию с Джаго, когда он поедет на машине их встречать.
– На телеге довезет. Не королевских кровей особы.
Оливия скорчила гримасу.
– Они нас за крестьян примут.
– Им придется принимать нас такими, какие мы есть. – Уинни убрала со стола все оставшееся, лишив Оливию возможности схватить третий кусок хлеба. – А у тебя к тому же и дома работа есть.
– Если с ними будет говорить Джаго, они не поймут ни слова. А я могу переводить.
– Им не приходится рассчитывать, что с ними здесь станут говорить как на радио. А теперь иди и приготовь для них постели. Выбей половики и в кувшин воды набери. Я разрезала пополам старое полотенце – дашь им по половинке. Мыла нет: придется им привыкать к нашим отсталым деревенским обычаям.
Она резко вышла из комнаты со стопкой посуды в руках. Оливия проводила ее сердитым взглядом.
– Сущее рабство, – пробормотала она.
За дверью, в саду, Оливия выместила свое раздражение на коврике, задав ему изрядную трепку и подняв тучи пыли, клубившейся в солнечном свете так, что она расчихалась. Пара кошек, удравших с соседней фермы, наблюдала за происходящим с безопасного расстояния, сузив глаза в золотистые щелочки. Им было и любопытно, чем там занята их любимая двуногая, и хотелось дождаться, когда она прекратит это занятие и угостит их шкурками от бекона. После особенно крепкого удара выбивалка сделала то, что грозилась сделать с самого начала: ее головка откололась от ручки и повисла, как мертвая. Оливия с отвращением посмотрела на выбивалку, отбросила в сторону и побежала к задней части дома, мимо поникших настурций с их оранжево-желтыми граммофонными трубами, усыпанных полосатыми, как тигры, гусеницами, мимо флигеля, туда, где хранились садовые грабли, тяпки и плодосъемники для сбора яблок. Выбрала самые крепкие грабли и вновь с азартом принялась за дело, представляя себе Уинни Огден, умоляющую о пощаде при каждом ударе – по плечам, по заднице, по бедрам!
Оглянувшись на дом, она увидела в одном из верхних окон лицо: кто-то наблюдает за ней. Мэри, шпионка засланная! Наверняка история о сломанной выбивалке уже дошла до ее мамаши. Такой способ выживания бедная Мэри усвоила, чтобы заслужить расположение матери, которой, кажется, не было до нее никакого дела, но это не прибавляло Оливии симпатии к девочке.
В жизни должно быть что-то большее, чем работа по дому и мелкие поручения, что-то потруднее, поинтереснее! Оливия с каким-то жутким замиранием в душе представляла себе маму в Лондоне, рушащиеся здания, бегущих людей, пожарные сирены и носилки, прожекторы, грохот падающих бомб. Хотелось приключений, ощущения, что живешь на сверкающей грани, в просвете между повседневной рутиной и мрачным угасанием. А здесь такая скука! Ничего не происходит. Возможно, подумала Оливия с проблеском надежды, ей разрешат уехать к маме. Она устроилась бы на работу в банк, стала ходить в костюме, туфлях на каблуках и в маленькой шляпке с пером, как у мамы, вместо шотландского берета ручной вязки, который Уинни заставляла ее носить всюду, чтобы прятать под ним непокорную шевелюру.
Окрыленная этой приятной фантазией, Оливия управилась с остальными делами по дому, дождалась, пока миссис Огден отвлечется на какой-то деловой разговор с управляющим, выскользнула из дома и зашагала по дорожке к перекрестку, где дождалась Джаго с повозкой.
– Хозяйка не говорила, что ты со мной поедешь.
Джаго подозрительно прищурился на Оливию. Она терпеть не могла, когда он так смотрел и называл ее Уинни. Однако она улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой и достала маленькую плиточку шоколада «Борнвиль», которую хранила как раз для такого случая. Лошадь с любопытством фыркнула, наклонив голову к ней. Оливия потрепала ее по носу свободной рукой.
– Прости, старушка. В другой раз, ладно?
Глаза у Джаго заблестели, и он взял шоколад, а затем хлопнул себя пальцем по носу.
– Никому ни слова, а, пташка?
– Болтун – находка для шпиона.
Оба рассмеялись. Это была одна из любимых фразочек Уинни.
Оливия запрыгнула в повозку рядом с Джаго.
– Заречные?
Большинство жителей Корнуолла предпочитали использовать этот термин для людей из-за природной границы – реки Тамар. Джаго же применял его ко всем, кто приезжал откуда-нибудь восточнее Кемборна.
Оливия кивнула.
– Да. Имен я не знаю. Грош и Полупенни?
Джаго усмехнулся, показав потемневшие от шоколада зубы.
– Толстуха и Нора?
Всю дорогу до вокзала они придумывали имена для приезжих работниц. Оливии больше всего понравились «Одуванчик» и «Лопух», которые Джаго грубо перевел как «Мокрохвост» и «Липучка-вонючка» – местные названия этих растений. Лошадь уже рысила по набережной в Пензансе, а Оливия все еще хихикала, хоть ее и пробирала легкая дрожь при мысли о том, что эти люди вокруг приехали оттуда, где работает мама, – а вдруг они даже встречали ее, она, например, обслуживала их в банке! Оливии не составляло труда опознать двух девушек из Земледельческой армии среди местных жителей и мужчин в форме, которые разглядывали ее саму с любопытством, несколько преувеличенным, если учесть, что надела она футболку и мешковатые шорты. Девушки стояли возле станции, неуверенно оглядываясь по сторонам: одна – высокая, тонкая и гибкая, с тщательно уложенными светлыми волосами, с алой помадой на губах, в туфлях на шпильке; другая – маленького роста, с облаком каштановых кудрей.
– Надо было ставить на Толстушку и Нору, – недружелюбно буркнул Джаго.
Оливия фыркнула и подбежала к ним.
– Вы приехали на ферму Трехарроу?
Невысокая ухмыльнулась, показав широкую щель между зубами.
– Привет, душечка. Я – Берил Хопкинс, а это Марджори Эллисон.
Блондинка чуть заметно кивнула, но не проронила ни слова, словно привыкла говорить только со знатными особами.
Оливия прониклась к ней мгновенной неприязнью.
– Я Оливия Китто. Вы будете жить в моем доме – в Чайналсе, в Порт-Энисе. Это корнуолльское название, хотя на корнуолльском уже почти никто не говорит. «Чайналс» означает «дом на скале», а «Порт-Энис» – «островной порт»! Дом совсем рядом с фермой, так что на работу вам нетрудно будет добираться. Это вот Джаго Спэрроу, а лошадь зовут Нелл. Одна из вас может сесть с Джаго, а другая – со мной сзади. Там не очень грязно, честное слово.
Марджори в недоумении уставилась на Джаго и его повозку, явно чувствуя, что попала в Средневековье.
– Я сяду впереди, – заявила она Берил. – А ты можешь ехать сзади с… девушкой.
Пройдя мимо Оливии, Марджори передала свои сумки Джаго, как какому-нибудь портье в «Рице», и забралась в повозку, а Джаго, по мнению Оливии, задержался взглядом на ее аккуратных ягодицах дольше, чем надо бы.
– Ладно, – сказала Берил. Она закинула свои сумки в повозку и сама вскочила вслед за ними. – Мой папа угольщик. Я грязи не боюсь. – Она стала разглядывать открывшийся перед ними вид. Воздух был такой чистый, что не составляло труда разглядеть Лизард на востоке и Пенли-Хед на западе, а море все сверкало и искрилось. – Сроду не видела столько воды, – проговорила Берил с широко распахнутыми глазами, и Оливия усмехнулась. Она была горда тем, что ее дом предстал в самом выгодном свете, одетый в свои лучшие лазурно-голубые и золотые тона.
– Моя мама работает в Лондоне, на Нидл-стрит, ты ее не знаешь? – спросила она Берил, когда они двинулись вверх по холму в сторону Гваваса.
Берил усмехнулась.
– Это в городе. А я из Льюишема родом.
Оливия была разочарована.
– А как там с бомбежками? Мама мне почти ничего не рассказывает: наверное, не хочет, чтобы я волновалась.
– Сейчас не так уж плохо, душечка, – похоже, наши ребята их уже отбили. У меня парень в Королевских ВВС – не летчик, в наземной команде, ну, и рассказывает мне всякое.
– Берил! – Резкий окрик с переднего сиденья.
– Да ладно тебе, Мардж, она же не немецкая шпионка, правда?
– Болтун – находка… И не называй меня Мардж, это вульгарно.
Берил заговорщически закатила глаза, глядя на Оливию.
– Мисс Цаца, – пробормотала она.
Оливия ясно представила себе Мардж разгребающей коровье дерьмо на ферме и улыбнулась.
Они миновали карьер и домики рабочих в Роскилли, бодро прорысили по деревне, где на них оборачивались головы прохожих, отмечавших все подробности, чтобы передать родственникам и соседям, и стали подниматься на крутой холм, в сторону Чайналса. Когда подъезжали к перекрестку, что-то пронеслось перед ними по дорожке, так что Нелл шарахнулась назад и телега вильнула в сторону. Марджори испуганно вскрикнула, но Джаго натянул поводья и усмирил лошадь. Оливия перебралась через гору сумок, чтобы взглянуть, что вызвало переполох, и увидела Мейми, дочку фермера Робертса. Та сидела через дорогу у обочины и ревела. Колени у нее были исцарапаны, в волосах запутались травинки.
Оливия выскочила из повозки, подбежала к Мейми, вытерла ей слезы и вытянула из волос траву. Взяла за руки, но Мейми выдернула их и продолжала рыдать.
– Что случилось? Скажи мне! Тебя кто-то обидел? Ты упала? Кто-то толкнул тебя? Скажи мне, я им задам.
Мейми робко посмотрела на Оливию, а затем улыбнулась ей неуверенной улыбкой. Порылась в кармане и протянула что-то на ладони. Ириска «Каллард и Боузер».
– Кто тебе это дал, Мейми? Лео или Ниппер?
Маленькие черные глазки Мейми округлились. Она швырнула ириской в Оливию, вскочила на ноги и бросилась бежать.
Оливия оглянулась на повозку и увидела, что нарисованные брови Марджори презрительно изогнулись, Берил зажала рот руками, а Джаго хмурится.
– Я пригляжу, чтобы она добралась до дома без приключений, – сказала Оливия и пустилась вслед за Мейми. Лучше не возвращаться домой вместе с девушками после запрета миссис Огден.
На перекрестке она огляделась по сторонам: вверх по склону к ферме, вниз – к деревне, но Мейми нигде не было видно. Что-что, а исчезать та умела. Знала тут каждую изгородь и тропинку, каждое укромное местечко и звериный след, потому-то Оливия и обеспокоилась. Кто-то ее обидел! Оливия решила пройтись до фермы.
День клонился к вечеру, солнце уже село, но земля еще хранила его тепло, отчего воздух на узкой тропинке казался спертым и дышать было трудно, и это же тепло заряжало энергией придорожные кусты, птичьи песни и яркие наперстянки, выстроившиеся по обеим сторонам, словно почетный караул. Оливия и любила окрестности Порт-Эниса, и ненавидела их. Эти места были привычны, приметы каждого времени года хорошо известны и видны на каждом шагу. Оливия знала, когда распускаются и опадают цветы бузины, когда расцветает шиповник и вянет жимолость, когда прилетают и улетают ласточки и свиристели. Знала, где лучше всего притаиться, чтобы понаблюдать за играющими лисятами или за крольчатами, выскакивающими из норок, где роют себе жилье барсуки, где петляют на бегу ласки. Знала, в какой стороне заходящее солнце заливает море розовым светом, и – все наперечет – тайные тропинки, ведущие к укромным бухтам и местечкам, где можно позагорать. То, что знакомые пляжи теперь окружены колючей проволокой, в оконечности Крекерса стоит дот, а по всем ее любимым местам ходят маршем молодые мужчины – важные, с военной выправкой, с ружьями и биноклями, – вызывало у Оливии одновременно гнев и печаль. Считалось, что они защищают побережье от вторжения, но для нее само их присутствие было именно вторжением.
Остальные, конечно, смотрели на это иначе. Именно поэтому Оливии было невыносимо тяжело здесь. Многие соседи не желали видеть дальше своего носа, могли вспылить из-за пустяков, слишком интересовались чужими делами и были более склонны верить дурным слухам, чем хорошим вестям. Одни были теплыми, добрыми и отзывчивыми, другие – резкими на язык, косными, без конца ностальгически вспоминали «лучшие времена», когда люди были добрее, дни длиннее, хлеб дешевле, сливки жирнее, а страну еще не заполонили иностранцы.
После Дюнкерка Робби Борлаз и Джетро Спэрроу, племянник Джаго, вместе с его сыном Джеремией, отправились в Фалмут – посмотреть, как высаживаются в гавани французские беженцы. Они с радостью прихватили с собой испорченную еду, предназначавшуюся на корм свиньям, и по возвращении хвастались всем, кто готов был слушать: «Мы им хорошую трепку задали!» Робби перед отъездом разыскал Оливию: хотел подучиться у нее немного «лягушачьему языку», зная о происхождении ее матери.
– А мы им кричим: «Lâche, lâche!»[9] – рассказывали они на следующий день, гордясь собой. – Трусы чертовы, бросили наших храбрых ребят умирать за свою поганую землю, а сами разбежались, как кролики!
– Валили бы они отсюда к себе домой, – добавил Джетро. – Нам они тут не нужны. Им полагалось остаться и сражаться, а не ехать сюда побирушками. Союзнички! Боролись бы с Гитлером и все такое. А они понаехали жить в домах, которые должны принадлежать настоящим корнуолльцам, и жрать нашу еду, когда нам самим не хватает. Чужеземцы, мать их.
– Мать их, ублюдков! – радостно подхватил шестилетний Джем.
Оливия была потрясена.
– Но они же ищут спасения от нацистов. Мы предоставляем им убежище… они беженцы!
– У нас их и так уже тут до хрена, мурашей этих.
Их деревня приняла целую еврейскую школу из лондонского Ист-Энда.
Но Оливия была всего лишь девочкой – кто стал бы интересоваться ее мнением? Над ней просто смеялись, говорили, что она не патриотка, и это приводило ее в ярость.
– Ну вы и придурки! – крикнула тогда Оливия им вслед, не в силах произнести запретное слово и понимая, что обзывательство ее звучит слишком слабо. Вскоре после этого, едва старшим парням исполнилось по восемнадцать, они поступили на флот, и Джетро почти сразу погиб: его крейсер подбила торпеда в Средиземном море. Видя горе его родных на поминальной службе, Оливия пожалела о своей вспышке. Восемнадцать лет – слишком юный возраст, чтобы умирать за свою страну, да и за что бы то ни было. Но какой-то внутренний голос нашептывал ей, что Джетро все-таки хоть одним глазком посмотрел на тот большой мир, который она так хотела увидеть сама.
Когда Оливия добралась до Трехарроу, Мейми и там не обнаружилось. Коровы паслись на большом поле: черно-белые пятна безмятежно двигались на фоне зеленого ковра. За ними, вдали, шел по картофельному полю трактор, волоча следом обрезчик ботвы. Скоро начнется уборка урожая – это одна из причин, почему сюда прислали девушек из Земледельческой армии. Выдадут им резиновые сапоги и мешки для картошки – и за работу. Оливия изо всех сил надеялась, что ее саму сюда не отправят. Именно эта мысль удержала ее от того, чтобы постучать в дверь фермерского дома и спросить, не вернулась ли Мейми. Кроме того, она догадывалась, где бедняжка может прятаться. Обогнув фермерские постройки, Оливия забежала за коровник и двинулась к заросшей тропинке, ведущей вниз по крутому склону холма к прибрежной тропе. В живой изгороди возле самого луга с полевыми цветами было дупло в корнях орешника – любимое убежище Мейми.
Оливия прокралась вдоль изгороди, проскользнула через дыру на луг и торопливо подошла к этому логову, но когда опустилась на колени и заглянула внутрь, то сразу поняла, что Мейми там нет. Зато обнаружилась странная коллекция разных вещей. Огрызок свечи в расписной жестянке, коробок спичек, кулечек конфет, мешок из-под картошки, приспособленный вместо ковра, и маленькая деревянная куколка. Оливия взяла ее и вытащила на солнечный свет, чтобы получше рассмотреть.
Вырезанное лицо куклы, одетой в аккуратно сшитое платье из выцветшего батиста, почти до жути напоминавшее лицо самой Мейми, было широким и плоским, рот изогнут в приветливой улыбке. Вокруг шеи и тела куклы вилась, как патронташ, нитка темно-красных бус, соединенных шелковой кисточкой.
С другого конца поля мужчина, стоявший в тени вяза, наблюдал, как Оливия выбирается из дупла с куклой в руках. Его поразила напряженная сосредоточенность взгляда девушки, когда она вертела куклу в руках, проводила пальцами по резному лицу и бусинам. Он затаил дыхание. Не заберет ли она куклу? Не придется ли догонять ее, чтобы вернуть игрушку? Неожиданно для себя он понял, что ему этого совсем не хочется, но, может быть, придется. Так он стоял, невидимый, приподнявшись на носки и весь дрожа от решимости.
Затем Оливия наклонилась и положила куклу в дупло. Мужчина наблюдал, как она долго стояла там, разглядывая маленькую сокровищницу, а потом развернулась и пошла обратно тем же путем, каким пришла, и лицо у нее было задумчивое.