Вернувшись в Чайналс, я кладу список на стол под пристальным взглядом женщины с портрета – очевидно, как я теперь понимаю, молодой Оливии. Я смотрю на эту девушку с решительной нижней челюстью, выписанную жирными мазками масляной краски, с неожиданной симпатией. За то короткое время, что я провела с ней в больнице, она успела проникнуть в мое сердце.

– Обещаю, – говорю я ей вслух, – сделать для вас все, что в моих силах.

На обратном пути из Труро я приняла важное решение. Во что бы то ни стало я должна помочь Оливии вернуться домой! Я не могу допустить, чтобы она зачахла в больнице, как моя бедная мать. Интересно, как я объясню Эдди такую долгую отлучку? И тут я понимаю, что сама отлучка меня не беспокоит. Это одновременно любопытно и тревожно.

Я вновь смотрю на список. Выглядит пугающе.

ЗАЛОЖИТЬ КИРПИЧОМ ПОДВАЛ (ПЕРВООЧЕРЕДНАЯ ЗАДАЧА)

НАЙТИ МЕДАЛЬОН

ОБЕСПЕЧИТЬ ГАБРИЭЛЮ РЕГУЛЯРНЫЕ ФИЗИЧЕСКИЕ НАГРУЗКИ

СЧЕТА И БАНК

ВАННАЯ В ДОМЕ

СПАЛЬНЯ ВНИЗУ

Первый пункт кажется странным, но Оливия на нем настаивала. «И не позволяй никому совать туда нос!» Придется найти самого нелюбопытного строителя в мире.

Пункты пятый и шестой – явно самые важные задачи, которые необходимо решить, чтобы Оливия могла вернуться домой, однако, как ни странно, она озаботилась ими не в первую очередь. Пункт три – это даже весело… хотя нет. Что же касается медальона, то он всплывал в разговоре раз за разом. Оливия описала его в мельчайших подробностях: с гравировкой, с потайным замочком на обратной стороне, на который ни в коем случае не надо нажимать. Интересно, зачем же она упомянула об этом? Время от времени, когда разговор шел совсем о другом, она хлопала себя по голой шее и тихонько ахала: «Ой, где же мой медальон?» – как будто на несколько безмятежных минут совсем забывала о нем.

Кажется, это самое простое, с чего можно начать. Я начинаю бродить из комнаты в комнату в поисках медальона. На какое-то время отвлекаюсь – на стенах на удивление много недурных оригинальных картин. В комнате, которую Оливия использовала в качестве спальни, обнаруживается изумительный полуабстрактный морской пейзаж: полоса серебристого света, стиснутая между темным морем и темным небом, словно отмечающая то место, где ткань Вселенной распалась надвое. Я долго разглядываю картину, ощущая какую-то связь. Пейзаж выписан фактурно, бугристые волны очерчены точными штрихами мастихина, и эти фактурные волны бороздит маленькая лодчонка, едва заметная среди них, готовых ее поглотить. У меня сжимается сердце, и слезы застилают глаза.

На противоположной стене висит картина с изображением темного мыса на фоне кучевых облаков – угрюмый, настороженный предштормовой пейзаж. Не очень-то умиротворяюще. Не уверена, что я хотела бы видеть такую картину у себя в спальне.

В комнате Габриэля, где по какой-то загадочной причине совсем не видно следов его собственного абстрактного самовыражения, висит большая картина, изображающая бухту за домом, – безмятежная симметрия моря и неба, которую нарушает только траулер, идущий к рыболовным угодьям. В этом пейзаже есть что-то жутковатое, чего я не могу до конца уловить.

Два призрачных прямоугольника на противоположной стене выдают места, где тоже долгое время висели картины, а потом их сняли, причем совсем недавно: более яркие пятна выделяются на фоне выцветших обоев.

Я продолжаю поиски медальона наверху. В первой спальне, где я, собственно, и расположилась, открываю верхний ящик комода из темного дерева, стоящего у стены, и едва не падаю с ног от запаха камфары. Внутри – коллекция побитых молью свитеров, теплых жилеток и носков ручной вязки.

В шкафу я обнаруживаю твидовые пиджаки, рубашки и брюки, кучу практичной обуви на плоской подошве, одежду – совершенно бесполый унисекс. Сверху лежит коробка для шляп, но, откинув крышку, я обнаруживаю, что она пуста. В ящике прикроватной тумбочки сложены записные книжки, шариковые ручки, очки для чтения в тисненом кожаном футляре, батарейки, лампочка, клубок резинок и нитка темно-красных бус. Бусы я вытаскиваю, чтобы рассмотреть поближе. Как ни озабочена была Оливия Китто поисками медальона, она все же не производит впечатление женщины, которую занимают всякие женские безделушки. Да ожерелье ли это? Оно слишком короткое, чтобы надеть его через голову, даже самую маленькую. Браслет?

Он скользит по моей руке и изящно, хотя и слишком свободно, укладывается на запястье, а шелковая кисточка, соединяющая концы, свисает вниз – красиво, но не очень-то удобно. Я кручу рукой, любуясь теплым цветом бусин на фоне бледной кожи, и гадаю, что бы это могло быть. Подняв руку, ощущаю слабый запах: пряный, немного смолистый. Закрываю глаза и вдыхаю. Сандаловое дерево? Может, это сувенир из заграничной поездки? А может, розарий? Это слово вдруг всплывает в голове. Розарий – это же католические четки для молитвы? Кузина Оливия – католичка? В доме я нигде не встретила ни Библии, ни молитвенника, хотя довольно внимательно осмотрела книжные шкафы, зачарованная эклектичной библиотекой. Корнуолл всегда ассоциировался у меня с нонконформизмом – с методистами и их прихожанами, сурово выступавшими против разврата, украшательства и всего иностранного. Но Оливия, помимо всего прочего, вовсю сыплет нецензурными выражениями, так что едва ли. Но что бы это ни было, мне нравится ощущать шелковистость бусин на коже. Это успокаивает, как человеческое прикосновение.

В дальней спальне царят холод и меланхолия, как будто тут никто не жил десятилетиями, после какой-то давней трагедии, все сундуки и шкафы пусты. У двери я чувствую запах духов. «Je Reviens», как у мамы. Я чувствую внезапный трепет узнавания, а за ним – что-то похожее на ужас. По спине пробегают мурашки. Я оборачиваюсь, внезапно почувствовав, что за мной кто-то наблюдает, но никого нет. Запах исчез, хоть я и нюхаю воздух, как собака. Наверное, мне почудилось: просто я бессознательно думала о маме. Но мама бывала здесь, и не раз: в письмах Оливия называла это место «твой второй дом» и напоминала, что ей тут всегда рады – «если тебе станет тяжело одной».

На том письме не было даты. Теперь я думаю, говорилось ли в нем о разводе, или оно написано позже – и тогда, возможно, мама призналась Оливии в своей болезни. Как странно и обидно, что она обсуждала это с дальней родственницей, а со мной нет.

Кладовые заставлены старой мебелью и коробками, набитыми старой одеждой, старыми шторами, журналами «National Geographic». Медальона нет.

Я вновь спускаюсь на первый этаж. Бюро в библиотеке завалено бумагами. Я перебираю их и откладываю в сторону явно официальные письма и запросы, которых набралось просто угрожающее количество. У меня холодеет в животе, хотя эти долги и не мои. Когда ты бедна, ощущение надвигающейся финансовой катастрофы тебя не покидает.

В маленьких ящичках бюро я нахожу две красивые перьевые ручки, пузырьки с чернилами, пачку рисовального угля, твердый воск и маленькое тяжеленькое пресс-папье. Лист бумаги, на котором Оливия снова и снова писала свое имя с небольшими изменениями. У нее что, случился какой-то кризис идентичности? Скрепки, старые марки… Медальона нет.

Габриэль настороженно поглядывает на меня из своей клетки, пока я обхожу гостиную, ищу на книжном шкафу, на столике для телевизора, на журнальном столике, за телевизором… Он покачивается на жердочке и свистит.

– Меси мешки!

– Самого бы тебя в мешок.

Я возвращаюсь в комнату, временно превращенную в старушкину спальню, роюсь под кроватью, в куче одеял и одежды, мысленно отмечая, что все это следует отвезти в чистку, как только в моем распоряжении появится какой-то транспорт. Приподнимаю фонарь «летучая мышь». Пусто. Столик, на котором стоит фонарь, представляет собой металлический поддон на деревянной тумбе. Отставив фонарь в сторону, я снимаю поддон и обнаруживаю, что на тумбе с одной стороны грубо вырезано лицо, которое смотрит на меня невидящими глазами. В безыскусной простоте резьбы чувствуется какая-то первобытная сила. Повернув тумбу, я обнаруживаю второе лицо с обратной стороны: скуластое, с длинным прямым носом и суровыми глазами под тяжелыми веками. Выражение у него насмешливое, губы изгибаются в легкой улыбке. То, первое лицо – более мрачное: брови сведены вместе, уголки губ опущены. Может, одно из этих лиц мужское, а второе – женское? Или это два выражения одного и того же человека? Перевернув тумбу вверх ногами, я обнаруживаю, что основание у нее полое и набито бумагой, а в глубине что-то дребезжит. Уж не здесь ли кузина Оливия спрятала свой драгоценный медальон, а потом забыла, куда его засунула? Я вытаскиваю скомканную газету, и что-то с грохотом падает на пол.

Но это не медальон Оливии. Это большой железный ключ.

Я задумчиво взвешиваю его в руке, размышляя, сколько же он пролежал в подставке, и не впервые ли за последние десятилетия я его потревожила. Мысль фантастическая, но ключ выглядит именно так. Что-то в нем – то, какой он старый, то, как тщательно его прятали, – снова вызывает легкий холодок на шее, как будто за мной кто-то подглядывает. Я чувствую, что лучше положить ключ на место, и заталкиваю его обратно, а следом – куски газеты.

Кисточка браслета ласкает мою руку, словно одобряет.

Я как раз ставлю «летучую мышь» на стол, когда слышу голоса, и от неожиданности у меня все обрывается внутри. Выбежав в коридор, я вижу двух крупных мужчин средних лет в засаленных куртках и мешковатых джинсах. Они занимают большую часть прихожей.

– Мама послала нас узнать, что тут надо делать.

Сыновья Рози.

Я смотрю мимо них в сад, подыскивая слова, чтобы их спровадить. Сол – он худее брата, самую чуточку, – оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом, а потом ухмыляется. Зубы у него желтые и кривые, пальцы в пятнах никотина. Я за несколько шагов чувствую запах застоявшегося дыма.

– Может, крыльцо заново отстроить, а? – с надеждой спрашивает он.

– Думаю, лучше просто убрать.

Братья выглядят разочарованными.

Эзра оглядывает прихожую с таким лицом, какое бывает у механиков в автосервисе, когда они собираются сообщить, что у вас вышла из строя нижняя головка шатуна.

– Чтобы выставить этот дом на продажу, кучу работы надо провернуть.

– Он не продается, – коротко отвечаю я. – Нужно только сделать ванную внизу к возвращению Оливии.

Эзра цыкает слюной сквозь зубы.

– Ванная недешево обойдется. Сантехники нужны, квалифицированные электрики и всякое такое.

– Да, – соглашаюсь я. – Это большая работа.

Мужчины обмениваются непонятными взглядами, и Сол говорит:

– Я уверен, мы найдем и сантехников, и электриков, и всякое такое. – Он ухмыляется. – Мама нам жизни не даст, если мы вас без помощи оставим. Велела обязательно выяснить, что тут нужно сделать. Оливия нам как родная.

– Мне хотелось бы узнать расценки. Деньги не мои, придется подписывать разрешения. По всем деталям.

Эта парочка производит впечатление порядочных разгильдяев, пусть даже намерения у них самые благие.

Эзра пожимает плечами.

– Тогда надо бы осмотреть тут все хорошенько.

Распоряжение Оливии не дает мне покоя, но выгонять братьев было бы невежливо: они ведь пытаются помочь.

– Ладно, – говорю я, и они проходят мимо меня, оставляя за собой дымный след, и не только от сигарет: к ним примешивается сладкий запах чего-то больше похожего на травку.

Полчаса парни бесцельно бродят по дому и заглядывают туда-сюда, без всяких записей и замеров. Эзра открывает дверь в гостиную и отшатывается.

– Япона мать!

Он быстро закрывает дверь снова.

– Да, я знаю, – вздыхаю я.

На кухне я предлагаю поставить современную плиту. Сол поднимает бровь.

– Мама готовит для мисс Оливии. Ей нравится старая плита. Это настоящая корнуолльская кухня.

– Так было бы проще – для сиделок, да и для меня тоже.

– То есть вы собираетесь здесь жить?

Объяснять, что я останусь здесь, пока идет ремонт и когда Оливия вернется домой, кажется слишком сложным: все это так туманно. Я отвечаю неопределенно:

– Не исключено.

– Как-то диковато здесь, нет? – говорит Эзра. – Как-то неуютно женщине без семьи.

На его лице с отвисшим двойным подбородком бесстрастное выражение, тон ровный. Его слова перекликаются с тем, что сказал вчера его отец: они наверняка говорили обо мне.

– Оливия, кажется, счастлива здесь.

– Ну, она-то ведь не совсем одна? – хмыкает Эзра.

– В каком смысле?

Из гостиной доносится внезапный вопль, затем длинный свист, а следом крик:

– Меси мешки! Блээк!

Мужчины не обращают на это никакого внимания.

– К тому же, – продолжаю я, – здесь так красиво, в этой части побережья. Я люблю плавать и гулять. Мне уже не терпится изучить тут все как следует.

Сол качает головой.

– Вы поосторожней. Скалы у нас опасные. Половина земли, половина камня. Вода подмывает грунт, и они ползут. А тропа к берегу – сущий кошмар. Какая-то женщина сорвалась в прошлом году, прямо у Кемьела.

Эзра кивает.

– Сломала обе ноги. Скорую пришлось вызывать.

Наконец парням, кажется, становится скучно. Мы договариваемся, что они разберут завалы рухнувшего крыльца за наличную плату. Я помогаю им грузить обломки в кузов их грузовика: набираю полную охапку и таскаю по крутым ступенькам. Под конец работы мы все грязные, в пыли и чешуйках дерева, а моя сумочка полегчала на сорок фунтов. Я смотрю вслед отъезжающему грузовику с таким же облегчением, как на расчищенное крыльцо: как будто сыновья Рози увозят с собой мой грех. У меня совсем вылетело из головы, что надо бы рассказать кузине Оливии о происшествии с ее крыльцом, а теперь крыльца нет. Расскажу, когда увижу ее в следующий раз. Я уже решила взять машину напрокат вместо того, чтобы мучиться с Рози и ее манерой вождения. Осталось только разыскать медальон, чтобы отнести Оливии.

Смеркается. Я машинально бросаю взгляд на левое запястье, на котором всегда носила часы, пока недавно купленный смартфон не отменил в них необходимость… и с ужасом вижу, что маленького браслета с бусинами на руке больше нет. У меня екает в животе. Я осматриваю расчищенное пространство вокруг. Если я обронила браслет здесь, когда помогала Эзре и Солу разбирать завалы, то мне его точно больше не видать. Сбегаю по ступенькам на дорожку, но и там нет никаких следов. Я должна найти браслет: он ведь лежал спрятанным в ящике стола Оливии, как что-то ценное! Я роняю голову на руки и издаю вопль тоски и ярости. Я – ходячая катастрофа. Ничего мне доверить нельзя – ни маму, ни крыльцо, ни драгоценности.

«Выше нос, Бекки! – успокаивает мамин голос в голове. – Пройди еще раз там, где шла».

Я возвращаюсь в дом. Осматриваю в комнате, где нашла браслет, той, которую теперь мысленно называю своей спальней, деревянный пол, ветхий турецкий ковер, коридор снаружи, каждую ступеньку на обратном пути вниз… Проверяю комнаты внизу, раскладушку, одеяла, груду одежды, столик с лампой… никаких следов. Иду обратно по коридору, смотрю, нет ли там дыр, в которые браслет мог бы провалиться. Останавливаюсь у двойной двери в коридоре напротив высоких напольных часов. Здесь ощущается сильный запах дыма, оставшийся от парней, и, помимо табака и марихуаны, в нем чувствуется что-то еще… что-то необычное, манящее. Я снова нажимаю ручку двери, но безрезультатно. Тогда я провожу рукой по перемычке, и пальцы натыкаются на что-то холодное и металлическое: ключ. Что ж, вполне подходящее для него место. И, хотя там, внизу, браслета быть никак не может, я отпираю дверь, щелкаю выключателем и спускаюсь по лестнице.

Подвал площадью футов в двенадцать завален коробками, жестянками, инструментами, заставлен полками с банками краски – все, как обычно бывает в таких помещениях. Ума не приложу, зачем бы его закладывать кирпичом: трещин нигде нет, ни в полу, ни в стенах, ни в потолке. Здесь холодно, очень холодно, пахнет сыростью, застоявшимся дымом, морем и еще чем-то ароматным, не могу определить чем.

За стеллажом дверь. Я просовываю руку в узкую щель и дергаю за ручку, но она не открывается. Толкаю от себя – она не поддается.

Однако под ручкой есть замочная скважина. Скважина для большого железного ключа.