Сквозь дверную щель Оливия наблюдала за тем, как в гостиной обнимаются ее родители. В то утро они всерьез повздорили, так что мама даже убежала в сад. Из своей комнатки наверху Оливия слышала крики и стук входной двери, захлопнутой с такой силой, что стало боязно за украшавший ее витраж. Потом она увидела, как мама в красном платье бежит, будто флажок, знак опасности, среди высокой травы и увядающих цветов, к саду, а отец догоняет ее, слегка прихрамывая и продолжая спор на ходу, однако его протесты остаются без внимания.
Отношения родителей были, по маминому выражению, «полны страсти». «Он – мел, а я – сыр, превосходный бри де Мо!» С маминым французским прононсом это звучало очень экзотично. Оливия уже смирилась с тем, что такие вспышки стали нормой в их жизни. Родители, когда им выпадала роскошь побыть вместе, смеялись и весело, с размахом, кутили, но временами в хорошо отлаженном механизме их брака случался какой-то сбой, и разражалась ссора.
Мама – на каблуках ростом почти с отца – прижимала его к себе так крепко, что костяшки пальцев побелели, а лакированные ногти впились в шерсть его кителя, так что их почти не было видно. По тому, как вздрагивали мамины плечи, Оливия догадалась, что та плачет, а ведь она никогда не плакала. Кричала, вопила, ругалась, но не плакала. Отец, такой красивый в военной форме, снова надетой после нескольких недель в штатских брюках и клетчатых рубашках, бережно держал в ладонях темноволосую голову жены, но смотрел в ее светло-голубые глаза каким-то отсутствующим взглядом, словно был уже там, в Северной Африке, с товарищами.
– Ш-ш, Эстель, – прошептал он. – Это же не конец света.
Оливия навострила уши. О чем это он? О том, что возвращается в свой полк? Но ведь было известно, что после отпуска по ранению отец уедет, что этот день наступит, так почему же мама плачет сейчас? Может, это она, Оливия, что-то натворила? Она виновато перебрала в памяти недавние проступки: пролила чай на лучший в доме ковер, плохо помогала по дому, подралась с Ниппером на ферме, и ее привели домой, красную и злющую. Виноватой она себя не считала: просто защищала Мейми от нахальных парней – те задирали девушке юбку, чтобы посмотреть, какого цвета у нее трусики. Мейми была младшей дочкой фермера, ей недавно исполнилось восемнадцать, а местные жители говорили про нее: «простоватая». У нее было плоское доброе лицо и маленькие черные глазки. Оливия всегда чувствовала себя обязанной вставать на ее защиту, вот и полезла в драку, хотя мама все время твердила ей, что она юная леди и должна вести себя соответственно. «Tu es un garçon manqué, Olivia[3], – бранила она дочь. – Сорванец, дикарка!» Щеки у Оливии вспыхнули при воспоминании о том, как Ниппер пытался пощупать ее грудь, недавно обозначившуюся на ее меняющемся теле, – эту ненавистную грудь. Джаго, управляющий фермой, увидел, как Оливия пинает его племянника в интимное место, оттащил ее от Ниппера и отвел домой. Но хоть родителям не рассказал, в чем было дело, за что она была ему благодарна.
Но это случилось три дня назад. Не могла же эта история опять всплыть сегодня, перед разлукой, когда отец возвращается на действительную службу?
– Пойдем, – успокаивающе сказал Тони Китто жене. – Не будем тратить остаток времени на упреки.
Оливия нахмурилась. Упреки – это значит, кто-то в чем-то провинился, но в кои-то веки, кажется, не она.
Отец направился к двери и потянул за собой Эстель.
– Пойдем-ка наверх, попрощаемся как следует.
Оливия поспешила убраться подальше, бесшумно скользя в носках по натертой пчелиным воском плитке, и успела добраться до столовой, когда родители начали подниматься по лестнице. Очередная ссора, ничего катастрофического. Но слова «остаток времени» тревожно пронеслись в голове.
Оливия вышла на кухню. Солнце лилось в окно, ромбик света лежал на только что испеченной буханке хлеба. За окном вились стебли настурций, золотые и оранжевые раструбы их цветков солировали в изумительном буйстве красок. Когда папа был дома, все казалось ярче и лучше, каждая комната в доме служила чему-то осмысленному, наполнялась светом, жизнью и энергией. Папа разжигал камины в пасмурные дни, папины вещи разбредались по всему дому – трубка и кисет с табаком рядом с книгой, лежащей вверх обложкой на полочке для лампы в маленькой угловой комнатке; альбом для рисования и палочки угля на тумбе в прихожей; шашечная доска и разбросанные шашки на столе в столовой, где радиола играла свинг. Без отца они с мамой пользовались только гостиной и кухней, и Оливия стала замечать, что по остальным комнатам Чайналса проходит тихонько, крадучись, как незваный гость, зашедший без спроса.
Она отрезала корочку от свежей буханки хлеба, с преувеличенной щедростью намазала маслом и медом и принялась сосредоточенно жевать.
Через полчаса родители спустились. Папа нес в руке свой вещевой мешок. У мамы глаза блестели слишком ярко, зато она заново накрасилась и выглядела как кинозвезда. Миссис Китто заметила дочь.
– Неси свой купальный костюм, chérie[4], на обратном пути искупаемся!
Это был неожиданный подарок. Оливия взбежала наверх, в свою комнату, схватила вязаный купальник цвета морской волны и полотенце и в считаные секунды снова оказалась в прихожей.
– Вот молодец, дочка!
Папа потрепал ее по волосам.
Когда Эстель наклонилась, чтобы уложить вещи Оливии в корзину, он сунул руку в карман, достал десять шиллингов – целое состояние! – и украдкой, приложив палец к губам, передал купюру дочери. Оливия улыбнулась и спрятала деньги в карман шорт, уже прикидывая, как их потратит. Потом они двинулись по крутой тропинке через лес за домом к старому сараю, где стояла машина.
Оливия любила кататься на их «Standard Flying 8». Это был великолепный автомобиль с длинными подножками и широкими крыльями, и, хотя сзади было немного тесновато, она чувствовала себя принцессой Елизаветой, разъезжающей с личным шофером и иногда удостаивающей царственным кивком жителей деревень и фермерских домиков, мелькавших за окнами. Отец вел машину осторожно, так что дорога под ними вилась изящными хордами и параболами, поворачивал аккуратно, чтобы Оливию не мотало из стороны в сторону на жестком кожаном сиденье. Она прижимала к себе папин вещмешок, вдыхая запах, в котором был он весь: табак, выглаженная хлопковая ткань, полироль, вещи, которые он брал с собой в Северную Африку. Когда отец вернулся домой, ему пришлось показывать ей в атласе, где это. Оливия любила его старый атлас: отец получил его в награду, когда был чуть младше нее нынешней. На титульном листе карандашом было выведено: «Первый приз по географии присуждается Энтони Джону Китто, школа Болито, Пензанс, 5 июня 1917 года». Подумать только: они с мамой оба были подростками во время войны! Оливия вспомнила, как папа вел пальцем через Ла-Манш, через Францию и Средиземное море в такие далекие Тунис и Алжир. «Не могу тебе точно сказать, где я был и что там делал: у стен есть уши», – добавил он с усмешкой. Невозможно было представить, что в мире идет война, на которой ее отец получил пулю: ведь в Корнуолле так спокойно.
Оливия снова стала прислушиваться к тихому разговору родителей.
– Я могла бы принести много пользы, – убеждала мама. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида и быстро заговорила по-французски. Теперь, даже сосредоточившись изо всех сил, Оливия понимала только одно слово из десяти – что-то о переводах и связях. Отец слушал, но, очевидно, не соглашался. Он говорил медленнее, так что Оливия уловила слова péril[5] и les lignes ennemies[6], потом мама снова затараторила и, наконец, перешла на отчетливый английский:
– Столько лет прошло, Тони, а твой акцент все еще неистребим!
– У меня хватает других дел, помимо оттачивания языковых навыков, дорогая.
Они обменялись многозначительными взглядами, а потом Эстель положила ладонь на ладонь мужа.
– Ты же не будешь геройствовать, правда? Не будешь рисковать без необходимости?
Отец повернул голову.
– Ты что же, не хочешь, чтобы мы выиграли войну? Или твое сердце все-таки тяготеет к режиму Виши?
– Espèce d’idiot![7]
После этого оба рассмеялись, и напряжение, казалось, ушло.
Скоро, слишком скоро они подъехали к вокзалу, где толпились пассажиры – кто-то в форме, большинство в штатском. Оливия смотрела, как группа детей, выстроенных в колонну по одному, в плащиках с поясками, с ранцами, перекинутыми на грудь, выходит из вагона в сопровождении двух женщин в очках.
– Эвакуированные, – тихо сказал отец.
Эстель поджала губы, но ничего не ответила.
Тони Китто остановил свою «восьмерку» у вокзала, заглушил двигатель, вышел из машины, затем открыл заднюю дверь. Оливия подала ему пальто и кепку, пододвинула к нему по кожаному сиденью вещмешок, а затем выскользнула сама и, соскочив с подножки, встала рядом с ним.
– А ты, гляжу, выросла? – заметил отец, как будто вовсе не обращал на нее внимания все эти недели. Его светлые глаза блестели на солнце, в их уголках разбегались морщинки. Ветер разметал его песочного цвета волосы, бросил на лицо, папа нетерпеливо откинул их назад, нахлобучил фуражку и в одно мгновение стал уже не папой, а человеком в форме, солдатом.
Оливию пронзило внезапное чувство утраты.
– Мне восемнадцать скоро, – напомнила она, пытаясь восстановить связь между ними.
Отец серьезно посмотрел на нее.
– Это верно. – Опустившись на одно колено, он порылся в вещмешке и достал жесткий кожаный футляр. Протянул его Оливии, она неуверенно взяла и чуть не уронила: он оказался неожиданно тяжелым. Перевернув футляр, она увидела вытисненное на коже слово «Leica».
– Твой фотоаппарат! – проговорила она в благоговейном восторге.
– К моему возвращению ты должна овладеть искусством делать и печатать хорошие фотографии, – сказал отец. – Все необходимое – учебники, книги, фотобумагу, химикаты – ты найдешь в дальней спальне.
Эстель поморщилась.
– А тебе не кажется, что она еще слишком юна для такого дорогого аппарата, chéri[8]?
– Юность – это не «слишком», да и зачем начинать с негодной техники? К тому же она унаследовала мое художественное видение, и это нужно поощрять, правда, Ливи?
Оливия крепко прижала к груди футляр с фотоаппаратом: теперь она никому его не отдаст! Он казался таким тяжелым, солидным – прямо-таки символ перехода из детства в более взрослый мир.
– Я буду его беречь, – пообещала она.
Эстель колебалась.
– Ты уверен, что он тебе самому не понадобится?
Тони пожал плечами.
– Куплю новый в Лондоне, когда буду там проездом, – ответил он беспечно, как будто «Лейка» была грошовой вещицей, а не лучшей немецкой аппаратурой, какую только можно купить. Он погладил жену пальцами по щеке. – Помнишь инструкции из министерства? Держи машину запертой в гараже, канистры с топливом – в каменном строении, заводную рукоятку уноси с собой домой, а если вообще не собираешься ездить, не оставляй автомобиль на ходу. Джаго поможет – он и водить умеет, если что.
– Я тоже умею! – воскликнула Оливия, и отец усмехнулся.
– Лучше не надо без меня, Ливи.
– Это уж точно, – заявила мама.
– А если немцы придут, уничтожьте все карты и спрячьтесь в подвале, хорошо? Ключ на перекладине – заприте за собой дверь. Там есть все необходимое – походная печка, запасные пайки, одеяла, свечи, спички. На всякий случай держите там канистры с водой, а если дела пойдут совсем худо, спуститесь по туннелю в бухту и уплывайте.
Эстель уставилась на него.
– Но не явятся же немцы прямо сейчас в Корнуолл? Ты же говорил, что в войне произошел перелом?
– Кто может предсказать будущее?
Отец приложил палец к губам жены, а потом поцеловал ее, размазав помаду.
Оливия смущенно отвела взгляд. Когда она оглянулась, отец уже шагал к ожидающему поезду, а потом его поглотили облака пара.
Мама вела машину назад по главной дороге, где все указатели были сняты, чтобы сбить с толку врага, если тот высадится. Дороги Западного Пенвита и в хорошие-то времена напоминали лабиринт – там легко было потерять ориентиры, когда пытаешься срезать путь, – однако, когда они внезапно свернули с Сент-Бьюриан Хилл, Оливия поняла, где они. Машина загрохотала по неровным камням проселочной дороги в сторону фермы Трин, но, когда они подъехали к гостинице «Логан Рок», на дорогу вышел военный в форме и махнул рукой, делая знак остановиться.
– Куда направляетесь?
Эстель поставила машину на ручной тормоз, но двигатель не выключила. Она опустила стекло и одарила молодого капрала ослепительной улыбкой.
– Мы только что отвезли моего мужа, капитана Энтони Китто, на вокзал, чтобы он мог вернуться в свой полк. Это ужасно, ужасно расстроило нашу дочь, не так ли, дорогая? – Она повернулась к Оливии и едва заметно подмигнула. Оливия, которой до сих пор удавалось сдерживать слезы при мысли о том, что папа снова отправляется на войну, шмыгнула носом и кивнула. Как странно, подумала она, слышать от матери такой образцово английский голос. Она говорила как актриса, и Оливия почувствовала, что между ними вдруг пролегла пропасть. – Я пообещала ей, что мы заедем ненадолго искупаться, чтобы отвлечь ее от разлуки с отцом.
Капрал словно бы смутился.
– К сожалению, все окрестные пляжи закрыты, мэм. Это запретная зона.
– Я знаю, что Атлантическую кабельную станцию приходится защищать из соображений национальной безопасности, – решительным тоном продолжила Эстель, и молодому человеку, судя по его виду, стало еще более неловко, – но мы собираемся не в Порткурноу, а в одну маленькую бухточку, не доезжая до него.
– Это небезопасно, мэм. Мне приказано разворачивать всех. Разве что у вас есть пропуск?
Эстель нахмурилась.
– Но ведь…
– Простите, мэм: всех. И если у вас нет пропуска, я должен взыскать с вас штраф в пять фунтов.
Пять фунтов!
– Ничего, мамочка, – тихо сказала Оливия, – можно же спуститься через морские ворота и поплавать в нашей бухте. Я не против.
Мать обернулась к ней.
– Не перебивай, когда взрослые разговаривают! – Она снова перевела взгляд на военного, и Оливия почувствовала себя уязвленной. – Вы служите под командованием майора Эллери?
– Да, мэм.
– Тогда передайте ему, что миссис Эстель Китто шлет привет и намерена выиграть у него в бридж на следующей неделе. Пять фунтов, надо же!
Молодой человек переминался с ноги на ногу. Несмотря на звание и форму, он был, как подумалось Оливии, всего-то на пару лет старше нее, и она постаралась взять себя в руки, чтобы он не счел ее плаксой. Уж кем-кем, а плаксой она никогда не была.
– Передам, мэм. – Он поколебался. – Но пропустить вас я все равно не могу.
Эстель бросила на капрала гневный взгляд, затем подняла окно и так круто развернулась, что чуть не сбила его. Она гнала машину обратно в сторону Порт-Эниса с какой-то сосредоточенной яростью, так что шины визжали при каждом торможении, а на крутых поворотах их заносило так, что Оливию то и дело с силой ударяло о дверь; заросли цветов и трав так и хлестали по блестящему корпусу машины, пока они неслись по узким дорожкам. Если бы папа знал, его бы инфаркт хватил, подумала Оливия. Ей представился отец в поезде, мчащемся вглубь страны, с каждой минутой все больше и больше удаляясь.
Когда они свернули в переулок, ведущий к Рагиннису, дорогу им преградила пробка из служебных машин камуфляжной расцветки, и Эстель разразилась яростными французскими ругательствами, которые Оливия мысленно записала себе на будущее.
– Что еще такое? – раздраженно сказала мать и подъехала поближе, чтобы выяснить.
От толпы отделился высокий мужчина в потрепанных вельветовых штанах и дырявой майке и направился к ним.
– Добрый день, миссис, – сказал он.
– Добрый день, Джаго. Что происходит?
– Военнопленные, миссис Китто. Из Сент-Коламба партию привезли, на ферме работать будут. Министерство же требует повышать урожаи.
– Военнопленные? – ахнула Эстель. – Работать на полях? А они не сбегут?
Джаго рассмеялся.
– Мы за ними присмотрим, не волнуйтесь. Куда им бежать отсюда, с края света? Вплавь до Франции?
– Все-таки шанс, – коротко ответила Эстель.
Оливию до глубины души взволновала мысль о пленных иностранцах, вражеских солдатах, побежденных и захваченных их войсками.
– Можно посмотреть?
Не дожидаясь ответа, она распахнула пассажирскую дверцу и побежала туда, где вооруженные солдаты выводили из грузовиков небольшую группу мужчин в форме цвета хаки.
Если она ожидала увидеть рога и копыта или какие-то другие признаки инаковости, то ее ждало разочарование: враги выглядели совсем как люди, разве что более худые и оборванные. Военнопленные оглядывали свое новое место обитания без особого интереса, и Оливия вряд ли могла их в этом винить. Они были побежденными, заброшенными в далекие края, а перед ними лежала ферма Робертсов – запущенная, беспорядочно расползшаяся в разные стороны, с большим открытым двором, заставленным ржавеющей техникой, с аскетичным домиком (ставшим холодным и безрадостным после смерти жены фермера) и рядом полуразвалившихся сараев и пристроек, где водились крысы. Если их поселят там, им не позавидуешь, а скорее всего, так и будет, поскольку фермер Робертс известен злобным нравом. Наверняка им, ко всему прочему, поручат охотиться на крыс и истреблять их. Оливия вспомнила, как Лео, Ниппер и другие начиняли отравленным мясом обрезки водосточной трубы, а потом забивали до смерти пойманных грызунов, и содрогнулась.
Последний пленный выбрался из кузова грузовика и остановился, чтобы поглядеть вокруг, на раскинувшиеся фермерские угодья, море вдали и толпу зевак. Кожа у него была темно-каштанового цвета, а в глазах светилось любопытство. У Оливии перехватило дыхание, когда он окинул ее взглядом.
– А ну, Смуглый, пошел! – Один из охранников ударил его прикладом и толкнул в сторону других военнопленных. – Не на курорт приехал!
Через минуту их всех завели в ворота, и они скрылись из виду, а вскоре солдаты вернулись к своим машинам и двинулись в сторону Порт-Эниса. Оливия вернулась в автомобиль.
– Не убегай так! – гневно упрекнула Эстель. – Ты уже не маленькая. Я не хочу, чтобы ты бывала на ферме теперь, когда там разместили этих людей. Ты должна быть осторожной, слышишь?
Оливия кивнула, но знала, что не послушается.
Дома они ужинали холодными ломтиками роскошного жареного мяса, приготовленного накануне на обед, – «покутим напоследок!», как триумфально заявил Тони Китто, бросив заветный кусок говядины на мраморную столешницу в буфетной, – когда в прихожей зазвонил телефон. Эстель с преувеличенной аккуратностью отложила нож и вилку и сказала Оливии:
– Поди спроси, кто это, будь добра. Если твой отец, то позови меня, а если нет, скажи, что меня нет дома.
Оливия бегом пронеслась по коридору и схватила трубку.
– Добрый вечер, – проговорила телефонистка на другом конце линии. – Это Пензанс, двести семьдесят два?
Оливия подтвердила номер и приняла звонок.
– Алло? – произнесла она в шипящий вакуум. Через минуту отозвался женский голос:
– Алло, это Чайналс? Миссис Китто дома? Миссис Эстель Китто?
– Очень жаль, но ее нет, – соврала Оливия самым убедительным телефонным голосом. – Ей что-нибудь передать?
Опять потянулось долгое молчание.
– А когда она вернется?
– Думаю, не скоро.
– Понятно. – Вздох. – Мистер Китто сказал мне позвонить по этому номеру.
– Папа? – Оливию бросило в жар, а потом в холод. – То есть капитан Энтони Китто? Это точно? Он жив и здоров? С ним что-то случилось?
– Что-то случилось, но не с ним, – холодно ответил голос. – Послушайте, передайте миссис Китто, что завтра мы приедем в Пензанс на поезде.
– Что? – переспросила Оливия, от потрясения забыв о вежливости. – То есть… прошу прощения? Кто приедет на поезде?
– Меня зовут миссис Огден, Уинни Огден, и я привезу Мэри поездом в полдень. Все улажено. Я бы оставила номер для миссис Китто, чтобы она перезвонила, но, видите ли, от дома ничего не осталось, – добавила она с невеселым смешком.
Оливия нахмурилась.
– Простите? Какой дом? Где вы находитесь?
– В Эксетере, дорогая. Вы не слышали новости? Позавчера у нас была ужасная бомбежка. – В голосе на другом конце провода – голосе Уинни Огден (что за кошмарное имя) – зазвучало легкое раздражение: – В общем, просто скажите, пожалуйста, миссис Китто – поезд в полдень. Поняли?
– Да, – неуверенно ответила Оливия, и связь оборвалась. Она долго смотрела на черную бакелитовую трубку, а потом опустила ее обратно на рычаг, словно та ее ужалила.
По коже бегали мурашки. Какой-то глубинный инстинкт подсказывал Оливии, что она только что имела дело с причиной утренней размолвки между родителями и что мама не обрадуется известию, которое она, Оливия, собирается ей передать.
Чувствуя странную слабость в ногах, Оливия двинулась обратно на кухню, на ходу подбирая слова, охваченная страхом, что ее мир вот-вот изменится навсегда.