На следующее утро я скатываюсь с кровати в одной из комнат наверху – в той, где оказалось меньше всего плесени, – подхожу к окну и раздергиваю тяжелые шторы, ожидая увидеть серый пейзаж и потоки дождя. Вместо этого я чувствую на лице солнце – словно благословение. Вдали, на горизонте, море и небо сливаются друг с другом. Блестки света сверкают, будто рассыпанные сокровища, на невысоких волнах. Вдалеке бороздит просторы залива одинокий краболовный бот, неуклюжий и приземистый, как игрушечный кораблик. На востоке – окутанная туманом, словно легенда, гора Сент-Майклс-Маунт – легкий контурный набросок диснеевского замка, поднимающегося из моря.

Вот таким я всегда и представляла себе Корнуолл. Ощущение дикости и уединенности, сказочности и заманчивых возможностей. Воздух так и светится, как будто за ночь все вокруг обновилось. Никакого тебе запаха дизельного топлива или жареного лука из шашлычной, никакого гула автобусов или самолетов. Никаких соседей или плача детей, никаких гулких басов из квартиры наверху. Ничего, кроме криков одинокой чайки, усевшейся на изгородь в переулке.

Когда чайка резко взмывает в голубое небо, я различаю вроде верхушку ворот, просвет в живой изгороди за домом. Интересно, куда эти ворота ведут?

Ощутив внезапный прилив энергии, я натягиваю джинсы и кроссовки и в той же футболке, в которой спала, сбегаю вниз. Даже туалет мне теперь не страшен. Оставляю дверь приоткрытой, сижу в солнечных лучах, гуляющих по моим бедрам, и разглядываю заросли красно-оранжевых настурций: их перечный запах висит в воздухе. Потом я мою руки в буфетной, вытираю их насухо чайным полотенцем и выбегаю в парадную дверь. Пробираюсь через обломки рухнувшего крыльца, спускаюсь по ступенькам и пересекаю узкую дорожку, где меня накануне высадил таксист, – и вот они! Затянутые сорняками и ежевикой, но восхитительно настоящие маленькие деревянные воротца, покрытые восхитительно облупленной краской.

Засов проржавел, но поднимается легко. Ворота оплетены длинными нитями вьюнков и подмареника. Я обрываю их и с любопытством провожу рукой по резной верхней перекладине. За воротами открываются крутые земляные ступени, виднеющиеся среди зарослей травы, и они ведут к морю.

Я проскальзываю в ворота, оборачиваюсь, чтобы захлопнуть их, и тут мое внимание привлекает ряд косых квадратиков – ромбов, вставленных друг в друга, похожих на длинный ряд глаз, – вырезанных по всей наружной стороне, благодаря чему она выглядит богато и искусно украшенной. В самом доме нет ни ванной, ни каких-то других удобств, зато над простыми воротцами, ведущими к морю, кто-то потрудился! В этом несоответствии есть свое очарование.

Тропинка бежит под уклон пугающе круто, но я тихонько спускаюсь на полусогнутых ногах, раздвигая крапиву и держась за обнаженные корни боярышника, отполированные так, будто их уже давным-давно использовали вместо перил. Я думаю о людях, которые спускались по этой тропе до меня, хватаясь за те же корни: маленькая Оливия, ее родители, их родители… И моя мама. Ведь среди бумаг, которые я нашла возле маминого кресла, обнаружились и письма от ее кузины, в которых та вспоминала мамины каникулы в Корнуолле: как мама девочкой гостила здесь, в Чайналсе, у Оливии, вместе с моими бабушкой и дедушкой. Мамин отец состоял в каком-то родстве с матерью Оливии: выходит, эта ветвь семьи отсохла, если мы с мамой остались единственными, к кому старушка могла обратиться. Я представляю, как женщины, стараясь не уронить корзинки для пикника и приподняв юбки, спускаются по ступеням на полусогнутых ногах, совсем как я, а дети, проворные, как обезьянки, резво скачут к морю далеко впереди. Трогая камни и корни, я представляю, как моя мама прикасалась к ним в детстве, и чудесная дуга связи пронзает меня насквозь, словно электрический ток.

Наконец растительность кончается, остается голая скала, и я вижу крошечную бухточку между двумя каменными рукавами, за ними бурлит и бьется прибой. Еще мгновение – и я уже стою на гальке и смотрю на бело-золотой песок, разглаженный волнами, на валуны, усеянные прядями зеленых и бурых водорослей. Вдыхаю свежий, чистый воздух, любуюсь на сверкающее море. Мир словно говорит: пора начать все сначала.

Сняв кроссовки, я подхожу к воде с кружевной каемкой пены и вначале вздрагиваю от холода, но вскоре уже наслаждаюсь ощущением: волны набегают и откатываются, вымывая песок между пальцами моих ног. За ожерельем скал уплывает на восток лодка, за ней тянется облако белых чаек. Все это могло бы существовать в любое время и вне времени. Я живу в моменте, и мне хорошо.

Я иду по пляжу – разгребаю гальку и водоросли, подбираю то симпатичный камешек, то кусочек мутно-зеленого обкатанного морем стекла, нахожу раковины – конические, спиральные, фиолетовые с жемчужно-белым; маленькие круглые раковины, крепкие, как медь, и золотистые, как английский дрок; иссиня-черные раковины мидий, сдвоенные, будто темные крылья ангелов, а один раз мне попадается белая каури – крошечная, не больше ногтя на моем мизинце, и изгиб ее слегка гофрированных губ манит в розовые глубины, будто потаенная улыбка.

В приливных лужицах среди камней полупрозрачные креветки выскакивают из расщелин, пытаясь укрыться за завесами зеленой травы от маленьких рыбок – морских собачек. Анемоны, круглые и блестящие, как желе, скопились чуть ниже уровня воды, а по берегам лепятся колонии рачков. Я подкарауливаю одинокого моллюска и успеваю сдвинуть его на пару миллиметров, прежде чем его крупная желтая нога прилипает к камню намертво. Я вдруг понимаю, что вот так радостно, бесцельно, упоенно не играла с самого детства.

Наконец живот начинает урчать, настоятельно требуя кофе с тостами. Я решаю сходить в деревню за провизией и заодно узнать, не перезванивал ли мне Эдди. Эта мысль приносит с собой тупую боль. Он не отвечал на мои многочисленные звонки, пожалуй, даже голосовое сообщение не прослушал – в поезде я проверяла телефон всю дорогу. Я понимаю: он, наверное, занят, заканчивает роспись своих горшков в студии – корпит над ними, не поднимая головы. Он полностью сосредоточен, когда работает. Я люблю наблюдать за ним в такие минуты: его мастерство и артистизм переполняют мое сердце гордостью. А когда его руки ласкают глину на вращающемся круге, я вспоминаю, как эти руки касались моего тела, хотя и не всегда так же бережно. Можно ли ревновать к глине?

Я счищаю с босых ног песок, натягиваю кроссовки и иду обратно к земляным ступеням. И тут замечаю их: еще одни ворота, но уже из железных прутьев, вделанные в скалу в глубине бухты. Я бреду туда, похрустывая галькой, и вижу за воротами пещеру. Прижимаюсь лицом к ржавым прутьям, но темнота сурова и непроницаема. Вероятно, пещера проходит прямо под дорогой. Или даже под домом. А что, если туда ведет тайный ход из подвала? Тьма за решеткой населяется всевозможными фантазиями: пираты, контрабандисты, охотники за контрабандистами, революционеры… Отголоски «Мунфлита», «Трактира “Ямайка”» и «Полдарка».

Мне кажется, что засов на воротах должен быть облеплен ржавчиной, но он легко поднимается, и я проникаю в пещеру. Когда глаза привыкают к темноте, я начинаю различать каменные стенки на расстоянии около метра друг от друга и песчаный пол. Я ощупью продвигаюсь внутрь. Холод пробирает до костей.

Дальше в пещере обнаруживается уступ, а затем она снова расширяется. Тут уже совсем темно, но я нащупываю наросты рачков на уровне пояса – выходит, море заходило прямо сюда. «Пройду еще чуть-чуть, – говорю я себе, – посмотрю, может, она там дальше попросту кончается». Пещера начинает уходить вверх по склону. Я шарю руками вверх и вниз по стенкам и вскоре дохожу до точки, где уже не нащупываю ни одной ракушки. «Ну что ж, по крайней мере, не утону», – думаю я лишь наполовину в шутку. Ступаю осторожно, но все-таки ударяюсь ногой о камень. Протянув руку, нащупываю над ним пустоту, а дальше опять камни. Ступеньки? Я поднимаюсь на первую, нашариваю рукой вторую и основание третьей. Вытянув руку над головой, чтобы не стукнуться о потолок пещеры, я поднимаюсь все выше и выше. Кажется, что ступени идут вверх до бесконечности. Я начинаю подумывать, не повернуть ли назад.

«Ну что же ты, Бекс, ты же хотела приключений!»

Хотела ли? Жизнь в последнее время меня не слишком радует – сплошной мрак. Тревога гложет, но все-таки любопытно узнать, где же кончается этот туннель. Я лезу все выше и выше. Наконец подъем прекращается, и я натыкаюсь на какое-то препятствие. Приложив к нему ладони, чувствую, что оно не такое холодное, как камень вокруг. Дерево? Дверь? Я осторожно провожу руками сверху вниз, нахожу какие-то углубления – на одинаковом расстоянии, правильной формы, – но ручки нет. Обидно. Придется прийти в следующий раз с фонарем.

Я медленно спускаюсь обратно, упираясь руками в холодные, шершавые каменные стены: не хотелось бы поскользнуться, удариться головой и потерять сознание здесь, где меня никто не найдет. Никто не знает, что я здесь, кроме старика Джема, а тот, скорее всего, решит, что я бросила свою испорченную одежду и уехала домой.

Внезапно меня начинают одолевать мрачные мысли. «А может, это и к лучшему? – нашептывают они. – Вспомни тот телефонный звонок. Только подумай, что ждет тебя в Лондоне. Не лучший ли выход – просто дать морю забрать себя? Тогда это будет твой выбор, и тебе не придется снова проходить через все это: анализы, больницу, трубки, яд… и разочарованное лицо Эдди: “Только этого не хватало, Бекс…”»

У меня начинают дрожать ноги, и на мгновение я ощущаю такую же слабость, как после операции, когда впервые, еле держась на ногах, вышла на центральную улицу, где меня то и дело обгоняли даже восьмидесятилетние старики, и я была уверена, что вот-вот потеряю сознание.

«Перестань, милая, – мамин голос такой сильный, что почти отдается эхом. – Сконцентрируйся на настоящем, здесь и сейчас. Это все, чем мы владеем по-настоящему».

Отогнав мрачные мысли, я возвращаюсь по туннелю к узкому входу – и тут же слышу шум воды. Прилив начался!

Внезапно я чувствую, как давит на меня тяжесть камня над головой и вокруг. Как в могиле! Шлепая ногами по воде, не опасаясь промочить джинсы и кроссовки, я выскакиваю из пещеры и вот наконец стою по колено в морской воде, вдыхая холодный соленый воздух, чувствуя на лице долгожданное солнечное тепло. Все вокруг изумительно, великолепно яркое.

«Вот и молодец, девочка моя. Шаг за шагом, битва за битвой».

С земляной лестницы, ведущей к морским воротам и дальше к дому, я оглядываюсь на бухту. Вначале она показалась такой безмятежной – словно подарок, предназначенный для меня одной, – но не исключено, что это место обмана и тайн, даров, которые протягивают одной рукой, а другой тут же отнимают.

* * *

Дома, едва закрыв за собой дверь, я слышу шум. И запах чувствую – безошибочно узнаваемый. Я иду по неровно освещенному коридору на кухню, где и обнаруживаю женщину, помешивающую что-то в кастрюле на плите, – грузную, в пальто и низко натянутой шапке, похожую на состарившегося медвежонка Паддингтона. Я покашливаю, она оборачивается, и я убеждаюсь, что сходство мне не померещилось.

– Вот, позавтракать вам принесла.

На сковороде скворчит бекон, и рот у меня наполняется слюной.

– Большое спасибо. Вы, должно быть, жена Джема?

– Да. Зовите меня Рози.

Она заправляет за уши вьющиеся рыжие волосы. Лицо у нее бледное, невзрачное, возраст определить трудно. Когда она улыбается, меня поражает, какие ровные и блестящие у нее зубы. Не старушечьи, пятнистые и щербатые, а прямо как у какой-нибудь голливудской старлетки. Виниры? Но это обошлось бы в целое состояние. Я вспоминаю Джема, его истрепанные башмаки и сломанный зонтик. Нет, наверное, протезы.

Я достаю две чайные чашки и ставлю рядом с греющимся чайником. Рози берет одну из них – с нарисованными на боку увядающими незабудками – и отставляет в сторону.

– Эту не берите. Это мисс Оливии! – резко говорит она и, порывшись в шкафу, достает другую, украшенную лютиками.

Мы сидим за столом под неодобрительным взглядом портрета и едим яичницу с беконом.

– Мне-то, по правде говоря, не надо бы, – признается Рози, похлопывая себя по животу. – Я уже поела с Джемом.

– Я бы все равно сама все это не съела.

– Вы совсем тростиночка. – Она встает, начинает убирать тарелки и бросает через плечо: – Джем сказал, вы приехали к мисс Оливии из-за какого-то письма?

– Да, она написала моей маме, просила помощи.

– Да? И что же там было, в этом письме?

– Я сама не все поняла. Надеялась навестить ее в больнице и разузнать точно, что она имела в виду.

– Вот уж не знаю, какая такая помощь ей понадобилась, старой перечнице. Мы с Джемом и так все для нее делаем, и всегда делали, – ворчит Рози.

– Уверена, что это так, и уверена, что она вам благодарна.

Рози разражается смехом.

– Благодарна? От нее дождешься, как же. Ну, если хотите ее повидать, я вас отвезу. Мне все равно нужно навестить отца Джема.

– О! Он что, в той же больнице?

Она неопределенно хмыкает.

– Бедные медсестры… Я уж Джему сказала – если я когда-нибудь дойду до этакого состояния, просто накрой мне лицо подушкой.

– Боже мой. Неужели он такое чудовище?

– Я про мисс Оливию. – Рози ставит тарелки в раковину и поливает горячей водой из чайника. – В деменции, бедняжка. Вы лучше свои вещи соберите да захватите с собой. Как только вы ее увидите, вам захочется вернуться прямиком на станцию, а оттуда на поезде домой.

* * *

До больницы час езды. Она представляет собой разбросанные малоэтажные корпуса из стекла и бетона, перед которыми расположена битком забитая парковка. Рози гоняет свой огромный «Мерседес» кругами в поисках места, заставляя меня вздрагивать, когда проскакивает в миллиметре от чужих зеркал и бамперов. На кольцевой развязке в Чивертоне у нас уже вышло небольшое недоразумение, вызвавшее целую симфонию гудков, а теперь начинается стычка с недовольным водителем, в чье пространство Рози только что вторглась, зацепив пассажирскую дверцу.

– Ох, мать твою! – стонет она. – Что ж у них вечно парковки такие тесные!

Она широко распахивает свою дверцу и неуклюже выбирается из машины, не переставая ворчать и не обращая внимания на яростную жестикуляцию другого водителя.

Я перелезаю через рычаг переключения передач и выхожу вслед за Рози с водительской стороны, волоча за собой сумку с виноградом, шоколадом и журналами.

– Она вам за все это барахло спасибо не скажет. – Рози сует руку в сумку за водительским сиденьем и достает оттуда маленький термос. – А мне скажет – вот за это.

– Что это?

– Ее фирменный чай, такой, как она любит. Ужасно жалуется, что здесь слабый чай дают.

– Очень мило с вашей стороны.

Рози замирает на мгновение, словно вспомнив что-то, а затем заправляет ожерелье под блузку.

– Руки… – непонятно говорит она. – Ну, идемте.

* * *

– Проснитесь, мисс Оливия. У вас гостья.

Рози опускается на кровать в самом конце палаты гериатрического отделения. Я смотрю на женщину, сидящую на стуле рядом с кроватью: плечи опущены, голова свисает на грудь, розовая кожа просвечивает сквозь пряди белых волос. За складками и морщинами трудно разглядеть черты ее лица: женщина напоминает полурасплавленную восковую фигуру. Она кажется такой хрупкой, совсем не похожей на обладательницу воинственного голоса, слышавшегося за строчками писем, и у меня замирает сердце. Конечно, Джем был прав: она уже не окрепнет настолько, чтобы вернуться домой.

– Кузина Оливия? – робко говорю я.

Старушка не шевелится.

Вот сейчас можно просто уйти. Я в шоке от этой мысли, но прежде, чем я успеваю ей последовать, голова старушки поднимается, черные глаза открываются, она пригвождает меня к месту бесцеремонным взглядом в упор, и я, как пойманная бабочка, вынуждена покориться судьбе.

– Кто ты такая? – Она оглядывает меня с ног до головы. – Без формы? Не медсестра?

Я качаю головой.

– Богомолка, что ли? Терпеть не могу богомолок. Если ты из них, то лучше просто убирайся к черту. Тут пытаешься вздремнуть, а эти чертовы богомолки приходят и будят, не успеешь заснуть. Надоели до смерти.

– Я не богомолка. Я принесла вам вот это, – говорю я и протягиваю подарки, словно пытаясь умилостивить капризное божество.

Оливия заглядывает в пакет.

– Фрукты – это для птичек, а журнальчики – для идиоток. Шоколад можешь оставить у кровати.

Рози закатывает свои бледные глаза.

– Вот видите? – говорит она мне. А кузине Оливии замечает: – Будьте повежливее с этой девушкой. Она в такую даль ехала, чтобы повидать вас. Говорит, вы в панике написали ее маме письмо. Вот зачем, спрашивается? Разве мы о вас не заботимся – я и Джем?

Старушка прищуривает глаза.

– Я прекрасно знаю, что ты для меня делаешь, Рози Спэрроу. Так почему бы тебе не свалить отсюда?

Черные глаза, такие же маленькие и круглые, как у Габриэля, напоминают мне портрет на кухне, – глаза, которые следят за каждым твоим движением.

Рози поднимается на ноги.

– Ну, будь по-вашему. – А мне тихонько говорит: – Не верьте ни единому ее слову. – Она постукивает себя по виску. – Жду вас на парковке через час. Не опаздывайте, а то без вас уеду.

Она идет к двери через всю палату, остановившись по пути, чтобы передать фляжку женщине, катящей тележку с чаем.

Оливия дергает меня за рукав.

– У нас мало времени.

– Простите?

– Мне нужно пальто. Твое подойдет. У меня в сумочке двадцать фунтов. Поймаем такси. – Она приводит свое дряблое тело в более или менее вертикальное положение, хватается за загипсованную ногу, лежащую на подставке, приподнимает ее и ставит пятку на пол. Шевелит пальцами и удовлетворенно кивает. – Ну вот, а теперь устрой какой-нибудь переполох, а я проскочу, пока они отвлекутся. Встретимся у лифта. Так, где моя палка?

– Я… – Я тревожно озираюсь, и в этот момент мимо проходит медсестра.

– Опять задумали побег, миссис Китто?

– Мисс Китто! – рявкает Оливия.

Медсестра усмехается.

– Не позволяйте ей впутать вас в свои планы! Мы уже ловили ее, когда она пыталась умаслить волонтерку, которая пришла почитать ей книжку, и когда пыталась прошмыгнуть мимо ночной дежурной. К счастью, лифт не работал, не так ли, миссис Китто? – Оливия бросает на нее убийственный взгляд, отчего улыбка медсестры становится еще шире. – О, она женщина с характером.

– Шла бы ты!..

Медсестра вздыхает.

– К счастью, у меня есть несколько милых, вежливых пациентов, которых нужно проведать. – Она грозит Оливии пальцем. – А вы ведите себя прилично.

Оливия провожает ее глазами, а затем снова переводит взгляд на меня.

– Вечно лезет не в свое дело. Ну, так кто ты и что здесь делаешь?

Я собираюсь с духом.

– Я Ребекка, дочь Женевьевы. Вы писали ей, помните? Просили ее о помощи.

Оливия хмурится.

– Дочь, говоришь? Это письмо я писала очень давно. Очень невежливо было не ответить сразу, но, полагаю, лучше поздно, чем никогда. Где она, твоя мать?

– Она… она… – Мне все еще трудно выговорить это. – Она умерла пару недель назад. Я нашла ваше письмо у нее в квартире и приехала, чтобы предложить вам свою помощь – вместо нее.

Оливия качает головой.

– Ох, это совсем некстати. Я-то всегда думала, что в нашей семье у людей стержень потверже.

Потверже? Я чувствую, как вспыхивают щеки.

– У нее был рак.

Мерзкое слово слетает с губ, и во рту делается сухо и горько.

Старушка затихает, словно из нее вышел весь воздух.

– Не могу в это поверить. Дженни не могла…

Только те, кто хорошо знал маму, звали ее Дженни. Она всегда была Женевьевой, разве что папа иногда называл ее Виви или Вивьен.

– Но она же такая молодая… Ты уверена?

Как я могу не быть уверена, жива моя мать или мертва? Я подавленно киваю.

Наступает долгая пауза, затем Оливия говорит, так тихо, что я еле слышу:

– Я так любила ее. Сколько еще мне предстоит потерять?

Глаза у нее наполняются слезами, она резко отворачивается и трет лицо, словно пытаясь стереть боль. Несколько раз моргает, затем снова поворачивает голову и берет меня за руку.

– Как там Габриэль? Здоров? Ест? Я ужасно по нему скучаю: он все, что у меня осталось на свете.

– С ним все в порядке, – успокаиваю я ее. Я не упоминаю об испорченном ковре, загаженной мебели и вони. – Он с удовольствием поклевал яблочко, которое я ему дала, и вел себя очень прилично.

Габриэль подлетел к лампе, чтобы хорошенько рассмотреть мои подношения, а затем уселся мне на руку и стал издавать умилительные воркующие звуки, призванные уверить меня в его мирных намерениях. Я стояла, завороженная и в то же время тронутая доверием птицы, наблюдая, как он жадно клюет яблоко, чувствуя его вес на руке. Время от времени он склонял голову набок и бросал на меня обескураживающе умный взгляд: «Видишь? Мы можем прекрасно поладить. Но если ты вздумаешь меня провести…» Мигательная перепонка прикрыла глаз-бусинку, словно попугай подмигивал.

Оливия усмехнулась, показав темно-желтые зубы.

– Габриэль отлично разбирается в людях. Если ты ему понравилась, значит, тебе можно доверять. Садись на кровать, дай мне взглянуть на тебя.

Я сажусь.

– Ты не очень похожа на Дженни, – говорит Оливия через минуту. – Подними волосы. Все равно они у тебя растрепаны. Дай мне рассмотреть твое лицо хорошенько.

Что за бесцеремонность! Однако я все же собираю волосы одной рукой и стягиваю в хвост резинкой, достав ее из кармана пальто. Волосы на ощупь грубые, липкие от соленой воды. Придется как-то исхитриться вымыть голову.

– Вот так-то лучше. Наклонись поближе – у меня глаза-то уже ни черта не видят.

Оливия берет меня за подбородок, крутит мою голову то в одну, то в другую сторону.

– Хм-м-м… Кость хорошая. Теперь я вижу в тебе твою мать. В этом лице чувствуется характер, юная леди.

Медсестра возвращается, катя перед собой аппарат.

– Пора проверить ваше давление, миссис Китто.

Оливия будто не слышит ее, но выпускает мой подбородок.

– Думаю, тебе пора, дорогуша. Где мои туфли? – Она смотрит на гипс на ноге так, будто он появился за ночь каким-то волшебным образом. – Что это за гадость? Вот еще морока на мою голову. Но я уверена, что мы справимся. – Она поворачивается к медсестре. – Если у тебя есть ножницы, можно разрезать на моих брюках одну штанину, тогда я смогу одеться. Давай-ка, девочка, займись делом. Тогда моя юная родственница отвезет меня домой. Ты ведь на машине, дорогуша? Или у тебя водитель есть?

О боже, я начинаю понимать, что имела в виду Рози.

Медсестра усмехается.

– Очень изобретательно. – Она повышает голос. – Вы очень изобретательны, не так ли, миссис Китто?

– Мисс Китто, – тихо бурчит Оливия в ответ, но уверенность уже покинула ее. Она позволяет девушке надеть ей на руку манжету и измерить давление. Когда медсестра убирает аппарат, старуха говорит мне: – Они не в состоянии представить, что к моим годам можно не побывать замужем, эти молодые девчонки. В мое время все было по-другому. Я войну пережила, знаешь ли!

– Вы должны рассказать мне все свои истории. Я с удовольствием послушаю.

Оливия поворачивает голову и недоверчиво смотрит на меня.

– Что это вдруг? Что ты слышала?

– Ничего, – заверяю я. – Я вообще ничего не знаю.

– Оно и видно. Тогда… если ты не готова помочь мне выбраться отсюда, то сделай хоть что-то полезное. Я буду диктовать… есть у тебя ручка?

* * *

Через полчаса я снова на парковке. Голова идет кругом, я рада, что вырвалась из стен больницы с такими знакомыми больничными запахами дезинфицирующих средств, мочи и человеческого горя. В кармане моего пальто лежит список инструкций: запросы у кузины Оливии оказалась немалыми. В сумочке – ее чековая книжка: первые три чека пустые, но с подписью и датой, а четвертый выписан на меня – на тысячу фунтов. «На расходы», – сказала Оливия, как будто уже наняла меня на работу. Интересно, чеки еще где-то принимают? Оказывается, социальные службы постановили, что ей необходима полностью оборудованная ванная комната с поручнями («Поручни, смотрите-ка! Фигли-мигли всякие!»), возможность подниматься на второй этаж в кресле-каталке и нормальная кровать – только после этого ее отпустят домой. Иначе ей придется отправиться в дом престарелых. Я понимаю, что все это разумно, учитывая состояние Чайналса, и в интересах самой же Оливии, но такое вмешательство в частную жизнь хозяйки мне кажется слишком навязчивым, а трудности совершенно непреодолимыми.

Рози сидит на переднем сиденье «Мерседеса», доедая пастилу. Она не делает ни малейшего движения, чтобы открыть мне пассажирскую дверь, и, кажется, не замечает, с каким трудом я забираюсь в машину.

– Поняли, о чем я говорила? – произносит она невнятно, с набитым ртом.

– Да уж, характерец.

Закончив трапезу, Рози открывает окно и выбрасывает бумажный пакет. Я открываю было рот, но она жмет на кнопку зажигания, и рев мотора заглушает мой протест.

– Как там отец Джема? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на главную улицу.

В ответ Рози идет на лихой обгон, и я закрываю глаза.

Я заставляю себя думать. На то, чтобы переделать все дела по списку, который дала мне Оливия, уйдут недели… месяцы. Как же мне остаться здесь так надолго? И хочу ли я этого? Но на меня давит бремя долга: я ведь ее последняя оставшаяся в живых родственница, дочь ее любимой Дженни. Если я сбегу, то буду чувствовать, что подвела не только эту старую полоумную кузину, но и маму. Но что скажет Эдди? И как же моя собственная жизнь? Не лучше ли вернуться и сдаться на милость консультантов? В конце концов, то, что врачи увидели на снимке, может оказаться пустяком. Но если это не пустяк, тогда это все, конец всему…

Мой разум противится этому. Бывают моменты, когда затея с ремонтом чужого ветхого дома кажется более привлекательной, чем работа с собственной реальностью. Но за последние два года я не приняла, кажется, ни одного решения: Эдди пришлось все взять на себя. Внезапно я ощущаю такую острую тоску по нему, что готова расплакаться.

Мы с Эдди познакомились на художественной ярмарке. Я устанавливала свой стенд, и у меня возникли проблемы с освещением. Его стенд был соседним, и, как оказалось, он перегрузил точку своей установкой. «Между нами проскочила искра», – говорит он всегда со смехом. Эдди делал горшки – замечательные горшки, пузатые, тяжеленькие, покрытые восхитительной бирюзовой глазурью. Я продавала свои картины. Заработала на этом всего ничего, но меня это не смущало. Эдди подтолкнул меня к «монетизации продукта»: помимо горшков, он выпускал поздравительные открытки и принты, у него был сайт и странички в популярных соцсетях. «В тяжелые времена людям сложно покупать оригинальные вещи, – объяснял он. – Но они чувствуют себя виноватыми, когда уходят от твоего стенда с пустыми руками, так почему бы не получить с них хотя бы пару фунтов?» Дела у него шли хорошо, но до полного успеха всегда чего-то не хватало. Именно Эдди – без моего ведома – умудрился вытянуть у мамы некоторую сумму на гараж в задней части нашего дома, чтобы превратить его в студию и «расширить бизнес». Я пришла в ярость, когда узнала об этом, но мама ни в какую не хотела брать деньги назад. «Ты должна идти за своей мечтой, дорогая. Я вот не пошла за своей и очень жалею. Ты прекрасная художница, и я хочу видеть тебя счастливой». Очевидно, Эдди соврал ей, что студия предназначена для меня, а не для него. Могу представить, как он это провернул: Эдди всегда был добр к маме, флиртовал с ней, осыпая изысканными комплиментами. Они много смеялись вместе – и этого мне будет очень не хватать теперь, когда ее не стало. Можно бы позвонить Эдди сейчас – сигнал есть, и, кажется, есть несколько пропущенных звонков. Но это не тот разговор, который я хочу вести в присутствии кого-то еще, тем более незнакомки, которая ведет себя на дороге как сумасшедшая. Как раз когда я думаю об этом, Рози тормозит, чтобы не врезаться сзади в машину, поворачивающую на Сент-Эрт.

– Никудышный водитель, – говорит она, показывая тому вслед букву V двумя пальцами.

– Вы можете порекомендовать хороших строителей, Рози? – спрашиваю я в наступившей тишине.

– А что она хочет делать? Мелкими починками для Оливии всегда занимались Джем с мальчиками.

– Это не мелкая починка. В социальной службе говорят, что ей нужно соорудить ванную к тому дню, когда она вернется домой. Настоящую ванную, внизу, рядом с ее спальней: с унитазом, с ванной или душем, с поручнями, предохранительными ручками и так далее.

Рози хмыкает.

– До сих пор она прекрасно без всего этого обходилась. Да и вообще, бедная старушка уже не вернется домой. Вы же видели, в каком она состоянии.

Я прикусываю губу, вспоминая пожилую женщину, с которой только что познакомилась. В ней все еще столько огня, столько характера, какого-то яростного и хрупкого героизма… Жаль, я не знала Оливию в ее молодые годы.